Читать книгу "Возвращение в Оксфорд"
Автор книги: Дороти Сэйерс
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: 12+
сообщить о неприемлемом содержимом
– Надеюсь, – ответила на это декан. – Он приятный человек, очень интересно говорит. Занимается политической экономией.
– Крутой или всмятку?
– Кажется, крутой.
Вопрос не имел отношения к взглядам мистера Трипа на политику и экономику, а относился лишь к его сорочке. Гарриет и декан давно начали коллекционировать сорочки с манишками. Коллекция началась с “молодого человека” мисс Чилперик. Он был очень высокий и худой, со впалой грудью, причем этот недостаток подчеркивался его манерой носить мягкую белую рубашку с плиссированным пластроном. Благодаря чему (по словам декана) в профиль он выглядел как выеденная дынная корка. По контрасту с ним внушительный и дородный профессор химии – гость из другого университета – прибыл в рубашке со столь туго накрахмаленной манишкой, что она напоминала зоб откормленного голубя и топорщилась спереди огромным пузырем, являя взгляду изрядную часть сорочки. Еще одна разновидность манишки, довольно широко распространенная среди ученой братии, плохо держалась на центральной запонке и расходилась в центре. А в один незабываемый день в колледж прибыл известный поэт, чтобы прочитать лекцию о методах стихосложения и о будущем поэзии, и когда он жестикулировал (а жестикулировал он весьма энергично), его жилет взмывал вверх, и взорам открывалась полоска рубашки, которую украшали маленькие уголки, торчавшие над поясом брюк как кроличьи уши. В тот раз Гарриет и декан не смогли удержаться в рамках приличий…
Доктор Трип был крупным, разговорчивым, приятным мужчиной, который на первый взгляд не подавал никаких поводов к рубашечному веселью. Но не прошло и трех минут после того, как они сели за стол, а Гарриет уже поняла, что ему предстоит стать жемчужиной их коллекции. Потому что он издавал хлопки. Наклонялся ли он над тарелкой, поворачивался ли, чтобы передать горчицу, склонялся ли с вежливым вниманием к собеседнице, его рубашка взрывалась веселым звонким хлопком, как будто открыли бутылку имбирного пива. Гул в обеденном зале в тот вечер казался громче обычного, так что хлопки были слышны только тем, кто находился поблизости. Но ректор и декан, сидевшие по обе стороны от гостя, слышали. И Гарриет, сидевшая напротив, тоже слышала. Она не смела встретиться взглядом с деканом. А доктор Трип был то ли слишком хорошо воспитан, то ли слишком смущен, чтобы упомянуть вышеозначенное обстоятельство, он невозмутимо продолжал разговор, все больше и больше возвышая голос, чтобы перекричать студенческий гомон. Доктор Баринг хмурилась.
– …прекрасные отношения между университетом и женскими колледжами, – говорил доктор Трип. – И тем не менее…
Ректор подозвала скаута, с тем чтобы передать студенческим столам обычную просьбу:
– Ректор была бы признательна, если бы стало чуть тише.
– Простите, доктор Трип, я не вполне расслышала…
– И тем не менее, – повторил доктор Трип, с вежливым поклоном и хлопком, – удивительно, как живучи остатки старых предрассудков. Только вчера вице-канцлер показывал мне удивительно вульгарное анонимное письмо, которое ему прислали утром…
Шум в зале постепенно стихал, словно настала передышка в разгар бури.
– …где содержались самые абсурдные обвинения, как ни странно, именно против вашей профессорской. В убийстве, ни много ни мало! Вице-канцлер…
Гарриет пропустила следующие слова – она слышала, как голос доктора Трипа звенел в относительной тишине, и все головы за Высоким столом повернулись к нему, будто на ниточках.
– …вырезаны и наклеены, довольно изобретательно. Я сказал ему: “Дорогой вице-канцлер, не думаю, что полиция тут поможет, должно быть, это работа какого-то безобидного дурачка”. Но не странно ли, что подобный бред до сих пор владеет умами?
– В самом деле, очень любопытно, – проговорила ректор непослушными губами.
– Так что я посоветовал обойтись без полиции. Пока, во всяком случае. Но сказал, что проинформирую вас, поскольку там речь шла о Шрусбери. Разумеется, я положусь на ваше мнение.
Доны сидели как громом пораженные. И в этот момент доктор Трип, почтительно поклонившись ректору, хлопнул – да так громко, что хлопок, словно яростный взрыв, разнесся от одного конца стола до другого. Большой конфуз был забыт за малым. Мисс Чилперик внезапно разразилась нервным, истеричным смехом.
Гарриет не могла потом вспомнить, как закончился ужин. Доктор Трип был приглашен на кофе к ректору, а Гарриет оказалась в комнате декана, ослабевшая одновременно от смеха и от страха.
– На самом деле все это очень серьезно, – сказала мисс Мартин.
– Ужасно. “Я сказал вице-канцлеру…”
– Хлоп!
– Нет, правда, что нам делать?
– Я положусь на ваше мнение.
– Хлоп!
– Интересно, что в рубашке может так хлопать?
– Понятия не имею! Я сегодня собиралась быть очень умной – думаю, вот будет за столом мужчина, и я смогу понаблюдать за реакцией всех присутствующих. Но потом – хлоп!
– Нет смысла наблюдать за реакцией на доктора Трипа. Все слишком к нему привыкли, – сказала декан. – К тому же у него полдюжины детей. Будет неловко, если вице-канцлер…
– Весьма…
Настала унылая пасмурная суббота.
– Кажется, будет гроза, – сказала мисс Эллисон.
– Рановато для гроз, – отозвалась мисс Гильярд.
– Вовсе нет, – возразила миссис Гудвин. – В мае часто бывают грозы.
– Атмосфера наэлектризована, это точно, – заметила мисс Лидгейт.
– Согласна с вами, – сказала мисс Бартон.
Гарриет плохо спала. Полночи она бродила по колледжу во власти воображаемых ужасов. Когда она наконец легла, ей стал сниться тревожный сон, как она опаздывает на поезд, обремененная огромным количеством багажа, который она тщетно пытается упаковать в громоздкие неудобные чемоданы. Утро она провела в отчаянной борьбе с гранками мисс Лидгейт – это была глава о Джерарде Мэнли Хопкинсе[191]191
Хопкинс много экспериментировал со структурой стиха, с аллитерациями, внутренними рифмами и пр., создал так называемый “скачущий стих”. Неудивительно, что глава о нем оказалась такой сложной.
[Закрыть], и она оказалась не менее громоздкой, чем чемоданы из сна. Пытаясь отделить собственную систему поэта, состоявшую из взрывных, контрапунктных и логаэдических рифм, с многочисленными вставками и индексами, от соперничающей с ней просодической системы мисс Лидгейт (которая на бумаге требовала использования пяти разных алфавитов и набора крючков), Гарриет гадала, смог ли Фредди Арбатнот выполнить свое обещание и нужно ли просто ждать или делать что-то еще, а если делать, то что именно. После обеда она почувствовала, что больше не может сидеть в четырех стенах, и отправилась гулять по Оксфорду под грозовым небом, чтобы, если получится, довести себя до изнеможения. Она начала с Хай-стрит, остановившись на несколько мгновений, чтобы поглазеть на витрину антикварной лавки: там были выставлены шахматы с резными фигурками слоновой кости, которые по какой-то непонятной причине страшно ей нравились. Она подумывала о том, чтобы отважно войти в лавку и купить их, но понимала, что они стоят слишком дорого. Это были китайские шахматы, каждая фигурка представляла собой гнездо с маленькими ажурными шариками, искусностью работы они напоминали тончайшее кружево. Было бы приятно взять их руки, но покупать такие – сущий идиотизм. Она не бог весть какой шахматист, да и в любом случае играть ими будет неудобно. Гарриет отогнала искушение и пошла дальше. В следующем магазине продавалось множество деревянных предметов с гербами колледжей: книгодержатели, подставки для спичек, ручки в виде весел, которыми так неудобно писать, сигаретницы, чернильницы и даже пудреницы. Начинаешь ли прихорашиваться старательней под взглядами львов Ориэла и ласточек Вустера? Вспоминая возлюбленного, бегущего средь быстрых оленей Джизуса, или брата, вскормленного благочестивым пеликаном Корпус-Кристи? Она перешла улицу, не доходя до Квинса (того гляди из ворот выскочит мистер Помфрет, а она старалась избегать встреч с мистером Помфретом). Книги и гравюры заинтересовали бы Гарриет в другое время, но сейчас не могли удержать ее внимания. Всевозможные мантии – живописные, но слишком академические для ее нынешнего настроения. Аптека. Канцелярский магазин, и в нем тоже всякие университетские сувениры, только из стекла и керамики. Табачная лавка – здесь университетская символика красуется на пепельницах и табакерках. Ювелирная лавка – гербы колледжей на ложках, брошках, кольцах для салфеток. Она устала от гербов и свернула через маленькую боковую улочку на Мертон-стрит. Если где-то и есть покой, то он здесь, на этой нетронутой мощеной дороге. Но покой может быть только в душе, а не в переулке, пусть даже таком старинном и красивом. Гарриет прошла через железные ворота в Мертон-гроув и, перейдя Дорогу мертвеца, очутилась на Брод-уок возле Крайст-Черч, а оттуда по дорожке вдоль реки дошла до места, где Новая протока отходит от Айсиса. И там, о ужас, ее окликнул знакомый голос. Как будто по закону подлости именно в этот момент мисс Шустер-Слэтт, о чьем присутствии в Оксфорде она совсем забыла, оказалась на реке с группой американских гостей, жаждущих информации. Вот мисс Вэйн нам все и расскажет! Какие баржи принадлежат какому колледжу? Вот эти милые птички с сине-золотыми головами – это фениксы или грифоны? И их три, потому что Тринити – это Троица, или просто случайно? А почему на барже нарисована буква “У”, и что она значит? Почему на гербе Пемброка изображены английская роза и шотландский чертополох? А розы Нью-колледжа тоже английские? И почему он называется “Новый колледж”, если он на самом деле старый? И почему его нельзя называть “Нью”, а только “Нью-колледж”? О, смотри, Сэди, это гуси? Лебеди? Как интересно! И много на реке лебедей? А правда, что все лебеди в Англии принадлежат королю? А вон там, на барже, тоже лебедь? А, это орел. А почему у одних барж есть носовая фигура, а у других нет? А мальчики устраивают чаепития на баржах? А может мисс Вэйн рассказать про гонки восьмерок[192]192
Состязания между оксфордскими колледжами, которые проводятся дважды в год.
[Закрыть], а то из объяснений Сэди ничего не понятно? А вон то университетская баржа? А, баржа Университетского колледжа. А Университетский колледж – это тот, где проводятся все занятия?
И так всю дорогу – по тропинке вдоль реки, по дорожке до зданий Крайст-Черч-Медоу и обходя сам Крайст-Черч – от Трапезной до кухни, от собора до библиотеки, от Меркурия до Большого Тома. А небо становилось все ниже, все сильнее давило, и так до тех пор, пока Гарриет, которая давно уже чувствовала, что череп ее будто набили ватой, не сдалась на милость сильнейшей головной боли.
Буря дождалась конца ужина, хотя и грозила раскатами грома. В десять часов первая зарница озарила небо, словно луч прожектора, вычертив крышу и верхушки деревьев темно-фиолетовым силуэтом на фоне черноты, а потом загремело так, что содрогнулись стены. Гарриет распахнула окно и высунулась наружу. В воздухе стоял свежий запах приближающегося ливня. Еще одна вспышка и раскат грома, резкий порыв ветра и, наконец, стремительные потоки воды, бурление переполненных водостоков и – покой.
Глава XIV
– Славная была гроза, – сказала декан.
– Первоклассная, – сухо ответила казначей. – Если, конечно, любишь грозу и если не приходится возиться с теми, кто ее не любит. В крыле скаутов было настоящее светопреставление. Мне пришлось туда пойти. У Кэрри началась истерика, кухарка решила, что пришел ее последний час, Энни вопила как резаная, что, мол, ее детки испугаются до смерти, и рвалась немедленно ехать в Хедингтон, чтобы их утешить.
– Странно, что вы ее тут же не отправили на самом лучшем автомобиле, – саркастически вставила мисс Гильярд.
– А у одной горничной случилось обострение религиозных чувств, – продолжала мисс Стивенс, – и она стала исповедоваться во всех своих грехах восхищенным слушателям. Не могу понять, почему люди так плохо владеют собой.
– Я страшно боюсь грома, – сказала мисс Чилперик.
– Эта несчастная Ньюланд опять разошлась, – сообщила декан. – Фельдшер очень о ней беспокоится. Лазаретная горничная спряталась в стенном шкафу и заявила, что ни за что не останется одна с пациенткой. К счастью, мисс Шоу смогла ее успокоить.
– А кто были те четыре студентки в купальниках, которые плясали во дворе под дождем? – поинтересовалась мисс Пайк. – Получилось очень живописно. Напомнило мне ритуальные танцы племени…
– Я боялась, что молния ударит в буковые деревья, – сказала мисс Берроуз. – Я иногда думаю, не опасно ли, что они так близко от зданий. Если повалятся…
– У меня с потолка течет, казначей! – вступила в разговор миссис Гудвин. – Прямо водопад, и как раз над кроватью! Пришлось переставить всю мебель, и ковер совсем…
– И все равно, – повторила декан, – гроза была славная, и воздух стал чище. Посмотрите – видел ли кто-то более ясное воскресное утро?
Гарриет кивнула. Яркое солнце, влажная трава, свежий прохладный ветерок.
– Слава богу, у меня голова прошла. Хочется заняться чем-нибудь приятным, спокойным, поистине оксфордским. Посмотрите, какие кругом яркие краски – синий, алый, зеленый, как в иллюминированном миссале[194]194
Иллюминированный миссал – рукописная средневековая книга, украшенная красочными миниатюрами и орнаментами и используемая для служения мессы. В миссале обычно содержался канон мессы и молитвы литургий главных церковных праздников.
[Закрыть].
– Я скажу вам, что мы сделаем, – весело заявила мисс Мартин. – Пойдемте послушаем университетскую проповедь как две добрые прихожанки. Не могу представить себе ничего более успокоительного и академического. И к тому же проповедь читает доктор Армстронг, он всегда говорит что-нибудь интересное.
– Университетскую проповедь? – Предложение декана позабавило Гарриет. – Мне бы такое и в голову не пришло. Но это идея. Определенно. Давайте пойдем.
Да, мисс Мартин оказалась права: это был великий англиканский компромисс в своем самом утешительном и церемониальном обличье. Торжественная процессия докторов в мантиях с капюшонами; вице-канцлер кланяется проповеднику, перед ними семенят бидли[195]195
Бидль (часто переводится на русский как “педель”) – церемониальная должность в Оксфордском университете. Бидли сопровождают вице-канцлера во время официальных торжеств.
[Закрыть]; вереница черных мантий, яркие летние платья преподавательских жен, гимн и приглашение к молитве. Строгий проповедник тоже в мантии с капюшоном, в сутане, с двумя белыми лентами, спускающимися с воротника[196]196
Часть облачения англиканского священника.
[Закрыть], – спокойная речь, произнесенная ясным, высоким голосом с университетским выговором, тактично проясняет взаимоотношения христианской философии с атомной физикой. Здесь Университет и англиканская церковь могут облобызаться в духе правды и мира[197]197
Измененная цитата из псалма 85:10: “Милость и истина сретятся, правда и мир облобызаются”.
[Закрыть], как ангелы на “Мистическом рождестве” Боттичелли: нарядные, охваченные возвышенным весельем, чуть манерные в нарочитой взаимной любезности. Здесь могут они без запальчивости обсудить общие проблемы, учтиво согласиться друг с другом или столь же учтиво признать разногласия. Что же до гротескных и уродливых бесов, крадущихся по низу картины, то о них ангелам сказать нечего. Что могли бы ответить они, если бы у них спросили совета о шрусберских событиях? Другие наверняка проявили бы больше решительности. Католическая церковь не замедлила бы дать совет – обтекаемый, мудрый, отточенный опытом. Причудливые секты Новой психологии, полные горечи и разлада, тоже отозвались бы какой-нибудь болезненной и невнятной сентенцией, приправленной ярым экспериментаторством. Любопытно представить себе, как фрейдистский университет вступает в нерасторжимый союз с римской церковью – уж точно им не удалось бы достичь той гармонии, в которой живут англиканская церковь и факультеты классической филологии! Но как приятно поверить, пусть хоть на час, что все проблемы человечества можно разрешить в такой отстраненной и благостной манере. “Университет – это рай”[198]198
Джон Донн. Проповеди. Эта цитата в более развернутом виде приведена в качестве эпиграфа к роману.
[Закрыть] – чистая правда, но: “В ад можно попасть, уже будучи у врат в Небесный Град…”[199]199
Цитата из известного сочинения Джона Беньяна “Путь паломника” (1678). Перевод с англ. Т. Поповой.
[Закрыть]
Священник произнес благословение, орган продолжал играть – что-то фуговое, добаховское, процессия вновь собралась и сразу же рассыпалась: одни двинулись к северной двери, другие к южной. Прихожане встали и устремились к выходу в упорядоченном беспорядке. Мисс Мартин, любившая ранние фуги, не двинулась с места, и Гарриет сидела рядом с ней, словно в забытьи, не отрывая глаз от нежно раскрашенных святых на крестной перегородке. Наконец обе они поднялись и направились к дверям. Мягкий, свежий порыв ветра встретил их, чуть только они шагнули на Крыльцо доктора Оуэна и оказались между двумя витыми колоннами[200]200
Воскресная проповедь проходит в университетской церкви Святой Девы Марии на Хай-стрит – самой большой приходской церкви Оксфорда. Ее южное крыльцо было выстроено в 1637 году на деньги, пожертвованные доктором Морганом Оуэном.
[Закрыть]. Декан тут же схватилась за свою непокорную шапочку, а ветер раздувал их мантии как паруса, закручивал точно свитки. Небо между закругленными подушками облаков было бледным и прозрачным, словно аквамарин.
На углу Катте-стрит оживленно беседовала группа людей в мантиях – среди них были два члена Олл-Соулз и внушительный господин, в котором Гарриет узнала ректора Бэйлиола. Спиной к ним стоял еще один магистр искусств, который, когда Гарриет и декан проходили мимо, беседуя о контрапункте, внезапно повернулся и приподнял академическую шапочку.
Долгое мгновение Гарриет не могла поверить своим глазам. Питер Уимзи. Собственной персоной. Питер, который должен быть в Варшаве, стоит себе как ни в чем не бывало на Хай-стрит, будто провел здесь всю жизнь. Питер, в мантии и шапочке, словно самый обычный магистр искусств, который благочестиво посетил проповедь и теперь болтает на академические темы с двумя учеными мужами из Олл-Соулз и ректором Бэйлиола.
“Почему бы и нет? – сказала себе Гарриет после нескольких секунд замешательства. – Он действительно магистр искусств. Учился в Бэйлиоле. Почему бы ему не поболтать с ректором? Но как он сюда попал? И когда? И зачем? И почему он мне не сообщил?”
Она обнаружила, что уже знакомится с собеседниками Питера и представляет ему декана.
– Я звонил вчера из города, – сказал Питер, – но вас не было.
Он объяснял что-то еще: как прилетел из Варшавы, что-то о племяннике в Крайст-Черч, о любезном гостеприимстве ректора, о записке, которую он послал ей в колледж. И наконец из всех этих вежливых пустяков ясно проступила фраза:
– Если вы свободны в ближайшие полчаса, можно мне заглянуть к вам?
– Да, пожалуйста, буду рада, – смущенно проговорила Гарриет. И добавила, собравшись с мыслями: – Наверное, бесполезно приглашать вас на ланч?
Оказалось, что Питер приглашен на ланч к ректору вместе с одним из донов Олл-Соулз. По всей видимости, у этого ланча была некая историческая подоплека, поскольку упоминалась статья такого-то автора для материалов к такому-то сборнику, на которую Уимзи должен был взглянуть, “заскочив” в Олл-Соулз, – “это и десяти минут не займет”. Еще говорилось что-то о печати и распространении полемических памфлетов во времена Реформации. Мнение Уимзи, как специалиста… мнение его собеседника, тоже специалиста… мнение историка из другого университета, который только притворяется специалистом, а сам ничего в этом не смыслит…
Потом группа распалась. Ректор приподнял шапочку и откланялся, напомнив Уимзи и историку из Олл-Соулз, что ланч в четверть второго. Питер сказал Гарриет, что зайдет минут через двадцать, а потом исчез с двумя донами из Олл-Соулз, и Гарриет с деканом вновь остались одни.
– Так! – сказала декан. – Значит, вот он какой.
– Да, – ответила Гарриет. – Вот такой.
– Дорогая моя, он просто очарователен. Но вы не говорили, что он собирается в Оксфорд.
– Я не знала, я думала, он в Варшаве. То есть знала, что он должен приехать в этом триместре навестить племянника, но понятия не имела, что так скоро. Вообще-то я хотела с ним посоветоваться… но он вряд ли мог получить мое письмо…
Она чувствовала, что попытки объясниться только омрачают Провидение словами без смысла[201]201
Иов. 38:2: “Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла?”
[Закрыть]. В конце концов Гарриет чистосердечно призналась во всем декану.
– Не знаю, получил ли он мое письмо и надо ли ему рассказывать, если нет. Я уверена, что на него можно положиться. Но что скажут ректор и профессорская… Я не ожидала, что он вот так вдруг здесь появится.
– Думаю, вы сделали самое разумное, что только можно было сделать, – сказала мисс Мартин. – Но я бы на вашем месте не распространялась об этом в колледже. Пусть приходит, если захочет, и вывернет нас всех наизнанку. Джентльмен с такими манерами легко заставит Высокий стол плясать под свою дудку. И как хорошо, что он историк – это расположит к нему мисс Гильярд.
– Никогда не думала о нем как об историке.
– Ну, во всяком случае, он получил Первую степень. Вы не знали?
Она не знала. Не потрудилась узнать. Она никогда мысленно не связывала Уимзи с Оксфордом. Опять повторялась та же история, что и с министерством иностранных дел. А ведь ее безразличие могло его ранить.
Гарриет ощутила себя бессердечным и неблагодарным чудовищем.
– Мне говорили, что он считался одним из самых многообещающих стипендиатов своего года, – продолжала декан. – А. Л. Смит был о нем весьма высокого мнения[202]202
Артур Лайонел Смит (1850–1924) – историк, занимал пост ректора Бэйлиола с 1916 по 1924 год.
[Закрыть]. Жаль, конечно, что он бросил историю, но, разумеется, никто и не ждал, что он посвятит себя академической деятельности.
– Разумеется, – сказала Гарриет.
Значит, декан наводила справки. Естественно. Наверное, вся профессорская могла бы снабдить ее подробнейшей информацией об университетской карьере Питера. И неудивительно: для них это главное. Но она и сама могла бы найти пару минут и заглянуть в Календарь[203]203
Ежегодно выпускаемый Оксфордский календарь содержит подробнейшую информацию об университетских церемониях, должностях, стипендиях, а также обо всех членах университета.
[Закрыть].
– Куда мне отвести его, когда он придет? Я могла бы принять его у себя в комнате, но это послужит дурным примером студенткам. И там тесновато.
– Вы можете побеседовать в моей гостиной. Гораздо лучше, чем в общих комнатах, если вы собираетесь обсуждать это мерзкое дело. Любопытно, получил ли он письмо. Возможно, живой интерес в его проницательных глазах был вызван тем, что я – подозреваемая. А я-то отнесла это на счет собственной неотразимости! Он опасен, хоть сразу и не скажешь.
– Потому и опасен. Если он прочитал мое письмо, то знает, что вы вне подозрений.
Они получили ответы на некоторые вопросы, когда пришли в колледж и нашли в ячейке Гарриет записку от Питера. В ней говорилось, что Уимзи добрался до Лондона в субботу. Обнаружил, что в министерстве иностранных дел его ждет письмо от Гарриет. “Я звонил, но не стал называть свое имя, поскольку не знал, хотите ли вы, чтобы я лично участвовал в этом деле”. До вечера он был занят, потом приехал на автомобиле в Оксфорд, успел к ужину, повидался с оксфордскими друзьями, ректор любезно пригласил его остаться на ночь. Зайдет завтра, постарается ее застать.
И вот она ждала его в гостиной декана, нетерпеливо наблюдая, как летнее солнце пробивается сквозь ветви платана в Новом дворе и на дорожке танцует узорчатая тень. Наконец раздался стук в дверь. Сказав “Войдите!”, она поняла, что это обычное вежливое слово приобрело поразительную значимость. На горе или на радость, она вызвала взрывоопасную силу, чтобы взломать здешний упорядоченный уклад. Она открыла чужому брешь в стене, приняла сторону Лондона против Оксфорда – сторону мира против монастыря.
Но когда он вошел, она почувствовала, что это ложный образ. Он вступил в эту тихую комнату так, что стало ясно: он находится здесь по праву.
– Здра-асте, – сказал он со слабым отзвуком прежней беспечной манеры. Затем снял мантию и бросил ее на диван возле мантии Гарриет, а шапочку положил на стол.
– Я нашла вашу записку, когда вернулась. Значит, вы прочитали письмо?
– Да. Простите, что вам пришлось столько с ним возиться. Я в любом случае собирался в Оксфорд и решил приехать поскорее, чтобы повидать вас. Рассчитывал зайти еще вчера вечером, но не смог отвязаться от разных людей и, кроме того, решил, что лучше предупредить вас о своем появлении.
– Хорошо, что вы приехали. Садитесь.
Она подвинула ему кресло, и он довольно тяжело в него опустился. Ее кольнуло странное волнение – в ярком свете она заметила, как он осунулся, как заострился его подбородок, виски, скулы.
– Питер, вы выглядите так, будто устали до смерти. Что вы делали все это время?
– Разговаривал, – ответил он с досадой. – Слова, слова, слова. Все эти бесконечные недели. Я профессиональный забавник министерства иностранных дел. Вы не знали? Ну, знайте. Они нечасто зовут, но я стою в кулисах, готовый мчаться по первому зову. Если что-то случается – скажем, какой-нибудь секретарь младшего секретаря, у которого плоховато с тактом и еще хуже с французским, умудряется неловко выразиться на торжественном обеде, – то дежурный краснобай тут же спешит на помощь, чтобы все снова пришли в хорошее расположение духа. Я приглашаю людей на ланч, рассказываю им забавные истории, привожу их в благодушное настроение. О боже! Что за игра!
– Я не знала, Питер. Я только сейчас обнаружила, что в своем эгоизме вообще ничего не знала. Но как непохоже на вас – говорить с такой горечью. Вы выглядите…
– Не надо, Гарриет. Не надо говорить мне, что я выгляжу на свой возраст. Это никуда не годится. Вечная ребячливость – мое главное дипломатическое оружие.
– Вы выглядите так, будто не спали неделями.
– Боюсь, так оно и было. Я думал… в какой-то момент мы все думали, что может что-то случиться. Ужасная, грязная свара. В один вечер я даже сказал Бантеру: “Вот оно, надвигается – сержант, я в армии снова”[204]204
Строка из стихотворения Р. Киплинга “Я в армии снова”. Перевод с англ. Э. Ермакова.
[Закрыть]. Но в конце концов оно просто откатилось с громким хлопком. Пока что.
– Благодаря краснобайству?
– О нет. Господи, нет, конечно. Мое-то дело было пустяковое, приграничные стычки. Не надо думать, что я – человек, который спас империю.
– А кто же ее спас?
– Понятия не имею. Никто не знает. Так всегда. Старая колымага кренится вправо, и вы думаете “ну все, конец!”, потом она кренится влево, и вы думаете “пронесло”, а потом в один прекрасный день она летит кувырком, и вы оказываетесь под обломками и не помните, как туда попали.
– Этого-то мы все и боимся в глубине души.
– Да. Меня это ужасает. Какое облегчение вернуться и найти вас здесь и убедиться, что все идет по-прежнему. Именно здесь и делается все настоящее, Гарриет, лишь бы все эти бездари сидели спокойно и ничего не испортили. Господи! Как я ненавижу всю эту спешку, напор, это скользкое холодное ловкачество. Все их суждения ненадежны, ненаучны, неискренни, одна сплошная пропаганда и вечный подлый лейтмотив: “Что мы с этого будем иметь?” Ни времени, ни покоя, ни тишины, а только конференции, газеты, речи, пока не разучишься слышать собственные мысли. Если бы только можно было пустить корни здесь, среди газонов и башен, и делать что-то стоящее, даже если ты всего лишь воссоздаешь чей-то забытый вздох из любви к искусству, и больше ничего.
Она была поражена тем, что он говорит с такой страстью.
– Но, Питер, я и сама об этом все время думаю! Только возможно ли это?
– Нет, невозможно. Хотя в иные моменты возвращаешься сюда – и кажется, что можно остаться.
– Расспросите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему, и найдете покой душам вашим…[205]205
Иер. 6:16.
[Закрыть]
– Да, – сказал он с горечью. – А дальше-то! Но они сказали: “не пойдем”. Покой? Я забыл, что это такое.
– Я тоже.
Несколько минут они сидели молча. Уимзи предложил ей портсигар и зажег спичку, оба закурили.
– Как странно, Питер, что мы вот так сидим здесь и разговариваем. Помните то ужасное время в Уилверкомбе, когда мы только и могли, что обмениваться дешевыми остротами и колкостями? Ну то есть это я вечно говорила колкости, вы-то нет.
– Это все курортная атмосфера, – отозвался Уимзи. – Она всех заражает вульгарностью. Меня иногда мучает мысль, вдруг какое-то соблазнительное преступление совершится в Брайтоне или Блэкпуле, а я по слабодушию полезу его расследовать. – В его глазах снова заискрился смех, голос зазвучал спокойнее. – Слава богу, Оксфорд не располагает к пошлости, во всяком случае после второго курса. Кстати, о втором курсе: я еще не поблагодарил вас за то, что вы были так добры к Сент-Джорджу.
– Вы с ним уже виделись?
– Нет, я грозился предстать перед ним в понедельник, дабы продемонстрировать выражение лица, не сулящее никаких надежд на наследство[206]206
Цитата из пьесы Ричарда Бринсли Шеридана “Школа злословия”. Реплика как раз относится к богатому дядюшке: “Твой дядя Оливер! Ну, знаешь, Чарльз, с ним ты никогда в ладах не будешь. Я такой неприветливой физиономии в жизни не встречал. Глаза злопамятные и выражение лица, не сулящее никаких надежд на наследство”. Перевод с англ. М. Лозинского.
[Закрыть]. Сегодня он куда-то укатил “с друзьями”. Я знаю, что это значит. Мальчишка вконец избаловался.
– Это неудивительно. Он весьма хорош собой.
– Просто наглая мартышка, – без особого энтузиазма сказал дядюшка. – И упрекать его без толку, это в крови. Но какое характерное нахальство: буквально свалиться вам на голову после того, как вы наотрез отказались знакомиться с моей родней.
– Ну, я сама на него наткнулась.
– В буквальном смысле, как я понимаю. Он говорит, что чуть не сбил вас с ног, разбросал ваши вещи и вообще вел себя как идиот, из чего вы немедленно заключили, что он, должно быть, со мной в родстве.
– Ну, вряд ли стоить верить каждому его слову. А сходство трудно было не заметить.
– А ведь находятся такие, кто смеет критиковать мою внешность! Поздравляю вас с наблюдательностью, достойной самого Шерлока Холмса.
Это неожиданное детское тщеславие растрогало и позабавило Гарриет. Но она знала, что он увидит насквозь любую попытку польстить ему, отступив от правды.
– Я узнала голос прежде, чем увидела его. И у него ваши руки – не думаю, чтобы их кто-то посмел критиковать.
– Черт возьми, Гарриет! Моя единственная постыдная слабость. Тщательно скрываемый предмет тщеславия. Вот так выволочь его на свет божий и выставить напоказ! Я идиотски горжусь тем, что унаследовал руки Уимзи. Ни брату, ни сестре они не достались, но их можно видеть на портретах за последние триста лет. – Его лицо на мгновение омрачилось. – Странно, что к моему появлению на свет мы вовсе не выродились, – наши пески утекают сквозь пальцы. Гарриет, поедете со мной как-нибудь в Денвер, чтобы посмотреть на него прежде, чем новая цивилизация прорастет поверх словно джунгли? Я не собираюсь устраивать драму в духе Голсуорси. Вам скажут, что я ни во что не ставлю родовые развалины, и, пожалуй, так и есть. Но я там родился, и мне не хотелось бы увидеть, как землю распродадут по клочкам под строительство, а в поместье поселится какой-нибудь голливудский магнат, снимающий новомодные цветные картины со звуком.
– Но Сент-Джордж ведь этого не сделает?
– Не знаю, Гарриет. Почему бы и нет? Наш спектакль окончен. Да и кому он теперь интересен? Но Сент-Джорджу он может быть не так безразличен, как ему сейчас кажется.
– И вам тоже небезразличен, верно?
– Мне очень легко быть небезразличным, потому что не мне придется с этим возиться. Я всего лишь немолодой лицемер с поразительным талантом перекладывать тяжкий груз на чужие плечи. Моему племяннику не позавидуешь. Я бы предпочел прожить спокойную жизнь – и чтобы кости мои предали земле. Но меня не отпускает проклятая привязанность к замшелым истинам, хоть я и отрекаюсь от них из трусости, как мой тезка в Писании. Я стараюсь приезжать в дом так редко, как только возможно, и сюда тоже почти не езжу. Петух кричит слишком долго и слишком громко.
– Питер, я понятия не имела, что для вас это важно. Я бы очень хотела увидеть ваш дом.
– Правда? Тогда поедем как-нибудь. Я не буду утомлять вас своим семейством, хотя думаю, что матушка вам бы понравилась. Но мы выберем время, когда никого из родни там не будет – не считая десятка безобидных герцогов в семейном склепе. Все забальзамированы, бедняги, – так и пылятся там в ожидании Судного дня. Как это типично для семейной традиции – даже сгнить спокойно не дадут.
