Читать книгу "Возвращение в Оксфорд"

– Не надо, – краснея, сказала Гарриет.

– Хорошо. И в самом деле довольно безвкусно. Попробуем снова.

Он помедлил, перебрал несколько мотивов и наконец заиграл известную любовную песню елизаветинской поры:

 
Не изменю тех нот,
К каким любовь склонила…
 

Гарриет молчала, облокотившись на спинет и подперев руками подбородок. Тут к ним подошли два молодых джентльмена, которые до того стояли у входа, громко разговаривали и что-то неуверенно спрашивали про медные подсвечники. Теперь же они решили посмотреть, кто это шумит.

 
Обитель нежных грез,
Где наш восторг возрос —
К тебе взываю!
Застыв перед тобой,
С любовью и мольбой
Я взор склоняю.
 

В предпоследней строке прекрасная мелодия Тобиаса Хьюма ликующе взмывает и затем звонко приземляется на тонику. Гарриет слишком поздно подала Питеру знак петь потише.

– Эй, вы! – резко сказал высокий молодой джентльмен. – Расшумелись тут. А ну заткнитесь.

Питер повернулся на табурете.

– Сэр? – Он с нарочитой тщательностью протер монокль, вставил его и пристально оглядел нависшую над ним громаду в твидовом костюме. – Прошу прощения. Ваше любезное замечание предназначалось мне?

Гарриет открыла было рот, но молодой человек сам обратился к ней.

– Кто, – вопросил он громогласно, – этот женоподобный хлюпик?

– Меня во многом обвиняли, – с интересом заметил Уимзи, – но чтоб в женоподобии – не припомню. Не изволите ли объясниться?

– Дурацкая песня, – объяснил юнец, не вполне твердо стоявший на ногах, – и голос дурацкий. И этот древний монокль.

– Полегче, Реджи! – вмешался его приятель.

– Вы досаждаете этой леди, – настаивал юнец. – Вы ее компрометируете. А ну выметайтесь!

– Бог ты мой! – Уимзи повернулся к Гарриет. – Это, часом, не мистер Джонс из Джизуса?

– Что? Обозвать меня проклятым валлийцем? – взбеленился молодой человек. – Моя фамилия Помфрет.

– А моя Уимзи, – отозвался Питер. – Столь же древняя, хоть и не столь благозвучная. Полегче, сынок, не валяйте дурака. Нельзя так вести себя в присутствии старшего члена колледжа – и леди.

– К черту всех старших членов! – возопил мистер Помфрет, для которого последняя фраза была как соль на рану. – Вы думали, так я и позволю вам над собой насмехаться? А ну встаньте, черт вас дери! Вы что, не можете за себя постоять?

– Во-первых, – невозмутимо ответил Питер, – я на двадцать лет вас старше, во-вторых, вы на шесть дюймов меня выше. А в-третьих, я не хочу вас покалечить.

– Так получай, малодушный кролик! – рявкнул мистер Помфрет.

Он уже замахнулся на Питера, но вдруг ощутил на запястье его железную хватку.

– Если вы не успокоитесь, то что-нибудь сломаете, – сказал его светлость. – Послушайте, сэр, не могли бы вы увести вашего мятежного друга домой? Не понимаю, какой черт дернул его напиться в столь ран ний час?

Друг путано пробормотал что-то про ланч и лишние коктейли. Питер покачал головой.

– Один стакан джина за другим, – проговорил он печально. – Вот что, сэр. Извольте извиниться перед леди и ступайте.

Мистер Помфрет с подавленным видом, чуть не плача, пробормотал, что ему очень жаль.

– Зачем вы надо мной насмеялись? – укоризненно спросил он Гарриет.

– Я не смеялась, мистер Помфрет. Вы ошибаетесь.

– К черту ваших старших членов! – сказал мистер Помфрет.

– Не начинайте все сначала, – добродушно попросил Питер. Он встал, глаза его пришлись как раз вровень с подбородком мистера Помфрета. – Если вы хотите продолжить дискуссию, я к вашим услугам утром в “Митре”. Сюда, пожалуйста.

– Пошли, Реджи, – сказал второй молодой джентльмен.

Антиквар, который все это время паковал покупку, убедившись, что дело решится без участия проктора и полиции, услужливо подскочил к выходу и вежливо попрощался с молодыми джентльменами, будто бы ничего и не случилось.

– Да провалиться мне на этом месте, если я дам себя высмеивать, – заявил мистер Помфрет уже в дверях и собрался вернуться.

– Разумеется, старина, – заверил его друг. – Никто тебя и не высмеивает. Ну пойдем, наконец! На сегодня хватит.

И дверь закрылась.

– Ну-ну, – сказал Питер.

– Молодые джентльмены всегда резвятся, – заметил антиквар. – Боюсь, сэр, покупка получилась громоздкой. Доску я упаковал отдельно.

– Отнесите их в машину, – велел Питер. – Все в порядке.

Антиквар отнес шахматы в машину и, радуясь, что выпроводил всех покупателей, стал закрываться – уже давно было пора.

– Прошу прощения за моего юного друга, – сказала Гарриет.

– Он, кажется, принял это близко к сердцу. Что такого оскорбительного в том, что я старший член своего колледжа?

– Бедняжка! Он решил, что я рассказала вам про нашу с ним встречу с помощником проктора. Теперь и впрямь лучше вам все рассказать.

Питер выслушал историю и сочувственно рассмеялся.

– Мне жаль, – сказал он. – В его возрасте такие вещи воспринимаешь чертовски болезненно. Пошлю-ка я ему записку с объяснением. И вот что…

– Что?

– Мы же так и не выпили пива. Поехали выпьем у меня в “Митре” – а заодно состряпаем бальзам для оскорбленных чувств.

Они взяли по полпинты, и Питер тут же сочинил послание.

Отель “Митра”,

Оксфорд,

Реджинальду Помфрету, эсквайру.

Сэр,

Мисс Вэйн уведомила меня, что в ходе нашей сегодняшней беседы я имел неосторожность употребить выражение, которое могло быть ошибочно истолковано как намек на Ваши личные дела. Позвольте Вас заверить, что я говорил в полнейшем неведении и что в намерения мои никоим образом не входило Вас как-либо оскорбить. Ни в малейшей степени не одобряя Вашего сегодняшнего поведения, я тем не менее хотел бы выразить глубочайшее сожаление, если случайно задел Ваши чувства.

Ваш покорный слуга,

Питер Гибель Бредон Уимзи

– Ну что, достаточно помпезно?

– Блистательно, – сказала Гарриет. – Длинные тяжеловесные слова и все ваши имена в конце. Как сказал бы ваш племянник, “дядя Питер надут до предела”. Осталось только поставить печать. Почему бы не послать мальчику простое примирительное письмо?

– Примирение ему не нужно, – усмехнулся его светлость. – Ему нужна сатисфакция. – Он позвонил в колокольчик и попросил официанта сходить за Бантером и сургучом. – Красная печать и правда окажет на него благотворное влияние – он решит, что это вызов. Бантер, принесите, пожалуйста, мое кольцо с печатью. Кстати, раз уж зашла речь, а это мысль. Может, на рассвете встретиться с ним на Порт-Медоу? Пусть сам выбирает: шпаги или пистолеты.

– Пора бы уже вырасти, – сказала Гарриет.

– Правда? – отозвался Питер, заклеивая конверт. – А я еще никогда никого не вызывал. Меня самого вызывали трижды, а до дуэли дошло два раза – на третий вмешалась полиция. Возможно, потому, что противник не оценил мой выбор оружия. Спасибо, Бантер. Понимаете, пули летят куда им вздумается, а сталь почти наверняка что-нибудь да пронзит.

– Питер, – сказала Гарриет, смерив его строгим взглядом. – Вы рисуетесь.

– Ваша правда, – согласился он, тщательно вдавливая печать в мягкий воск. В усмешке его сквозили обида и возмущение. – Всяк петух в своем курятнике хозяин. Терпеть не могу, когда высоченные студенты напоминают мне о моем возрасте.

Глава XX

Одним словом, зависть не что иное, как tristitia de bonis alienis, печаль по поводу благополучия других людей, будь то нынешних, или живших в прошлом, или грядущих, и gaudium de adversis, и радость по поводу их бед… Это распространенная болезнь и почти естественная для нас, считает Тацит, завидовать чужому процветанию[274]274
  “Анатомия меланхолии”. Перевод с англ. А. Ингера.


[Закрыть].

Роберт Бертон

Говорят, две вещи не спрячешь – любовь и кашель. Но не легче спрятать и тридцать две больших шахматных фигуры – разве что вовсе их похоронить, немилосердно оставить запеленатыми в деревянном саркофаге. Что толку в желанном подарке, если его нельзя трогать и пожирать глазами, нельзя предъявить восторженным и завистливым взорам друзей? Пусть это повлечет за собой неудобные предположения по поводу дарителя – хотя, с другой стороны, кому какое дело? – но Гарриет понимала: если она никому не покажет шахматы, то ее разорвет от неразделенного восторга.

Поэтому после ужина она бесстрашно явилась со своим подарком в профессорскую и при активном участии донов расставила фигуры на столе.

– Но где же вы будете их хранить? – спросила декан, когда все вдоволь навосхищались искусной работой и со всех сторон осмотрели затейливые шарики. – Нельзя же запирать их в коробке. Только посмотрите, какие изящные копья – а головные уборы у короля и ферзя! Нет, их надо поставить под стекло.

– Знаю, – сказала Гарриет. – Это так на меня похоже – выбрать нечто столь непрактичное. Теперь придется их заново заворачивать.

– Но тогда вы не сможете ими любоваться, – заметила мисс Чилперик. – Будь они мои, я бы ни на миг не могла отвести от них глаз.

– Если хотите, можете взять витрину, – предложила мисс Эдвардс. – Из естественнонаучной аудитории.

– То, что нужно, – поддержала ее мисс Лидгейт. – Но только как быть с условиями, которые поставил наш благотворитель? Я имею в виду, что витрины…

– К черту условия! – воскликнула декан. – Ничего не случится, если позаимствовать вещь на неделю-другую. Можно сложить эти жуткие горные породы в другое место и освободить для вас маленькую ви трину.

– Конечно, – согласилась мисс Эдвардс. – Я сама этим займусь.

– Спасибо, – сказала Гарриет. – Это было бы чудесно.

– Наверное, вам не терпится испробовать новую игрушку? – предположила мисс Эллисон. – Лорд Питер играет в шахматы?

– Не знаю, – сказала Гарриет. – Я сама не очень-то играю. Просто я влюбилась в эти фигурки.

– Давайте сыграем партию, – любезно предложила мисс де Вайн. – Они так хороши, что будет жаль ими не воспользоваться.

– Но вы разобьете меня в пух и прах.

– Непременно надо сыграть! – с чувством воскликнула мисс Шоу. – Подумайте, как им хочется размяться – они так долго томились в антикварной лавке!

– Я могу начать без пешки, – сказала мисс де Вайн.

Но даже с этим преимуществом Гарриет потерпела три быстрых и унизительных поражения: во-первых, потому что плохо играла, во-вторых, потому что ей трудно было запомнить, где какая фигура, в-третьих, ей страшно было расстаться с фигурами. Неловкое движение – и нет уже скачущего коня с вооруженным всадником и причудливого переплетения костяных шариков. Она и пешкой-то едва решалась рисковать. Мисс де Вайн совершенно невозмутимо созерцала даже исчезновение богато разодетого ферзя[275]275
  Ферзь — слово, пришедшее из персидского языка, оно означает “визирь”, “советник”. Поэтому здесь у ферзя усы.


[Закрыть] с роскошными усами или слона, на спине которого высилась целая башня с воинами. Так что скоро беспомощный король Гарриет оказался замурован своими же защитниками. Не облегчало положения и то, что играть приходилось под недружелюбным присмотром мисс Гильярд, которая, объявив, что нет в мире занятия скучнее шахмат, тем не менее не ушла работать, а сидела как заколдованная и, что еще хуже, вертела в руках съеденные фигурки – Гарриет замирала от ужаса, а вдруг уронит.

Более того, когда все партии были сыграны и мисс Эдвардс сообщила, что одна из скаутов протерла стеклянную витрину и отнесла ее в комнату Гарриет, мисс Гильярд стала настойчиво предлагать свою помощь в транспортировке фигур и схватила короля и ферзя, у которых на голове были резные украшения, тонкие, как антенны, такие недолго и повредить. И даже когда декан сказала, что безопаснее не нести фигуры в руках, а поставить их в коробку, мисс Гильярд примкнула к процессии и назойливо старалась поставить витрину так, чтобы она была напротив кровати. “Вы сможете смотреть на них ночью, если проснетесь”, – пояснила она.

Назавтра был день рождения декана. После завтрака Гарриет отправилась на рынок купить роз по случаю торжества и, заодно свернув на Хай-стрит записаться к парикмахеру, была награждена довольно неожиданным зрелищем двух мужских спин: джентльмены выходили из “Митры” и мирно шли куда-то вместе. Одну из спин – того, кто пониже и потоньше, – она бы узнала среди тысячи, опознать в крепкой громаде рядом спину мистера Реджинальда Помфрета тоже не составило труда. Оба джентльмена курили трубки, из чего Гарриет заключила, что темой их беседы навряд ли были шпаги, пистолеты и встреча на Порт-Медоу. Они шли по улице неспешно, как люди, которые только что хорошо позавтракали, и она замедлила шаг, чтобы их не догнать. Она надеялась, что “знаменитое семейное обаяние” (по меткому выражению лорда Сент-Джорджа) принесет свои плоды. Гарриет отнюдь не радовало, что она послужила причиной ссоры, – напротив, это обстоятельство выставляло всех троих в комичном свете. Десять лет назад это бы ей польстило – но, похоже, с возрастом жажда власти проходит.

Все, что нужно для счастья, думала она, вдыхая душные ароматы парикмахерской, – это покой и свобода от вмешательства озлобленных и невоздержанных личностей. Она записалась на завтрашний вечер и продолжила свой путь. Когда она проходила мимо Квинса, Питер как раз спускался по ступенькам – уже без спутника.

– Здравствуйте! – сказал он. – Что значит эта цветочная символика?

Гарриет объяснила.

– Славно! – откликнулся его светлость. – Люблю я вашего декана. – Он взял розы у нее из рук. – Я тоже хочу быть с дарами, как дочь Тира[276]276
  Пс. 44:13. “И дочь Тира с дарами, и богатейшие из народа будут умолять лице Твое”.


[Закрыть].

 
Так украшайте же ее и в сочетаньях смелых
Вплетайте в праздничный венок лесную повилику,
Дамасских роз роскошный шелк, и пурпурных и белых,
Ерусалимский первоцвет и райскую гвоздику[277]277
  Майкл Дрейтон, “Венок пастушки”. Перевод с англ. В. Сонькина.


[Закрыть].
 

Хотя я не знаю, как выглядит ерусалимский первоцвет, – да и все равно еще, наверное, не сезон.

Гарриет вместе с ним вернулась на рынок.

– Меня навестил ваш юный друг, – сообщил Питер.

– Я заметила. И что, вы “его пустым пронзили взглядом, убили кровью голубой”?[278]278
  Из стихотворения А. Теннисона “Леди Клара Вир де Вир”. Перевод с англ. В. Сонькина.


[Закрыть]

– А тут и выяснилось, что он мой родич в шестнадцатом колене со стороны матери моего отца? Нет. Он славный малый, и путь к его сердцу лежит через спортивные площадки Итона. Он поведал мне все свои печали, а я проявил участие и сочувствие, заметив, что горе можно убить разными способами, необязательно топить его в бочке с мальвазией[279]279
  По преданию, в бочке с мальвазией (сладким вином) во время Войны Алой и Белой розы утопили Джорджа Плантагенета, первого герцога Кларенса. Предание это, в частности, нашло отражение у Шекспира в “Ричарде III”.


[Закрыть].

О Боже, переверни мир, верни мне мое прошлое![280]280
  Из мелодрамы Генри Артура Джонса и Генри Германа “Серебряный король” (1882). В 1929 году по ней был снят немой фильм.


[Закрыть] Вчера вечером он знатно налакался, сегодня, перед тем как идти ко мне, позавтракал – а потом позавтракал еще раз со мной в “Митре”. Не хотел бы я иметь сердце юноши – но вот его крепкую голову и луженый желудок!..

– Нет ли новых сведений об Артуре Робинсоне?

– Только то, что он женился на молодой женщине по имени Шарлотта Энн Кларк и она родила ему дочь, Беатрис Мод. Это было нетрудно выяснить, поскольку известно, где он жил восемь лет назад, – ничего не стоило свериться с метрической книгой. Но мы до сих пор не можем найти записи либо о его смерти – если он умер, что не столь вероятно, – либо о рождении второго ребенка – если таковое имело место, а ведь это позволило бы понять, куда он направился, когда уехал из Йорка. К сожалению, этих Робинсонов – как черники в лесу, и Артуров среди них тоже немало. А если он и в самом деле переменил фамилию, тогда наши поиски вовсе бесполезны. Один из моих агентов посетил его прежнюю квартиру – на дочке квартирной хозяйки он, как вы помните, имел неосторожность жениться, – но оказалось, что Кларки переехали и их не так-то легко будет найти. Еще одно направление поисков – учительские агентства и второсортные частные школы, поскольку вероятно… но вы не слушаете.

– Слушаю, – рассеянно ответила Гарриет. – У него была жена по имени Шарлотта, и вы ищете его среди учителей частных школ. – Они вошли на рынок, ноздрей их достиг густой, влажный аромат, и Гарриет переполнило ощущение роскоши и достатка. – Люблю этот запах – как кактусы в Ботаническом саду.

Ее спутник открыл было рот, но, взглянув на нее, умолк, будто бы не желая спорить с судьбой. Имя Артура Робинсона умерло у него на губах.

– Mandragorae dederunt odorem[281]281
  Мандрагоры уже пустили благовоние (лат.). Песн. 7:14: “Мандрагоры уже пустили благовоние, и у дверей наших всякие превосходные плоды, новые и старые: это сберегла я для тебя, мой возлюбленный!”


[Закрыть].

– Что вы говорили, Питер?

– Ничего. Слова Меркурия грубы после песен Аполлона[282]282
  В. Шекспир, “Бесплодные усилия любви”, акт V, сцена 2. Перевод с англ. М. Кузмина.


[Закрыть]. – Он легко коснулся ее плеча. – Пойдемте побеседуем с тем продавцом, у него гвоздики красивого винного цвета.

Когда розы и гвоздики были отправлены по адресу – на этот раз с посыльным, – Питер и Гарриет решили отправиться в Ботанический сад, раз уж о нем зашла речь. Ибо, как замечает Бэкон, сад есть “поистине чистейшее из удовольствий человека” и “ничто так не освежает душу”[283]283
  Фрэнсис Бэкон. “Опыты и наставления нравственные и политические” / “О садах”. Перевод с англ. З. Александровой.


[Закрыть]. Даже люди ленивые и невежественные, которые не отличат Leptosiphon hybridus от Kaulfussia amelloides[284]284
  Первые из названных цветов желтого цвета, вторые – голубого.


[Закрыть] и скорее сгинут в глуши, чем станут надрывать спину, взяв в руки лопату или мотыгу, найдут в саду тему для приятной беседы, тем паче если им знакомы старинные названия заурядных растений и отчасти знакома лирика малых елизаветинцев.

Только когда они обошли сад и праздно сидели на скамейке у реки, Питер вдруг вернулся к насущным и неприятным делам:

– Думаю, мне стоит нанести визит одному вашему приятелю. Вы знаете, как Джукса поймали с поличным?

– Понятия не имею.

– В полицию пришло анонимное письмо.

– Но не…

– Именно. Точно такое же. Кстати, вы все-таки не пробовали выяснить, каким должно было быть то последнее слово в записке к вам? В той, которую вы нашли в естественнонаучной аудитории?

– Нет, но она бы все равно не смогла закончить записку. В коробочке не осталось ни одной гласной. Даже “б” и многоточия не осталось.

– Тут она оплошала. Так я и думал. Что ж, Гарриет, мы уже можем назвать имя злоумышленницы, правда? Вопрос, как доказать ее вину. Мы натянули веревку до предела. Этот эпизод в естественнонаучной аудитории должен был стать последней из ночных выходок – вероятно, так и будет. А надежнейшие улики теперь уже на дне реки. Поздно опечатывать двери и выставлять дозорных.

– Против кого?

– Вы ведь уже вычислили? Должны были вычислить, Гарриет, если вообще думаете об этом деле. Стечение обстоятельств, способ, мотив – все более чем красноречиво. Бога ради, отбросьте ваши предрассудки и подумайте обо всем этом непредвзято. Что с вами случилось, почему вы не в силах сложить два и два?

– Не знаю.

– Что ж, – сказал он сухо, – раз не знаете, то не мне вам говорить. Но если вы хоть ненадолго сосредоточитесь на деле и внимательно перечитаете ваше досье…

– Не отвлекаясь ни на какие сонеты, которые могут мне встретиться?

– Не отвлекаясь ни на какие личные соображения, – выпалил он чуть ли не сердито. – Нет, вы, конечно, правы. Я вел себя глупо. У меня талант вставать на пути у себя самого – да что там талант, гений! Но когда вы рассмотрите факты и сделаете выводы, вспомните, пожалуйста, что это я просил вас подойти к делу непредвзято и именно я говорил вам, что нет в мире дьявола коварнее, чем дьявол преданной любви. Я сейчас не говорю о страсти. Страсть – добрая, тупая лошадка, ее в воскресенье пусти побегать, а прочие шесть дней она покорно тащит плуг. Другое дело любовь: это животное нервное, капризное, своенравное – если не умеешь его обуздать, то лучше к нему и не подходи.

– Кажется, вы все перевернули с ног на голову, – спокойно сказала Гарриет.

Но его странное возбуждение уже прошло.

– Это я хожу на голове – как клоун. Как вы думаете, если я сейчас пойду с вами в Шрусбери, ректор меня примет?

Вечером того же дня доктор Баринг пригласила Гарриет к себе.

– Ко мне заходил лорд Питер Уимзи, – сказала она, – с весьма необычным предложением. Немного поразмыслив, я ответила отказом. Лорд Питер сказал мне, что готов почти с полной уверенностью установить личность… гм… нарушительницы, но пока не может представить достаточных доказательств вины. Также он отметил, что нарушительница явно встревожена и теперь будет вдвое осторожнее. Потому, скорее всего, до конца триместра новых выходок не последует, но затем, усыпив нашу бдительность, злоумышленница, вероятно, выступит снова – и может применить насилие. Я заметила, что это было бы крайне неприятно, и лорд Питер со мной согласился. Он спросил, не желаю ли я знать имя предполагаемой злоумышленницы, чтобы отслеживать ее шаги. Я ответила, что против этого по двум причинам: во-первых, она может обнаружить, что за ней следят, и осторожность ее только возрастет, во-вторых, он может ошибаться в своих предположениях и тогда на кого-то падет невыносимое бремя подозрений. Допустим, беспорядки прекратятся, а мы продолжим подозревать ни в чем не повинного – возможно – человека, не имея при том никаких доказательств. Лорд Питер ответил, что ему пришли в голову те же самые доводы. Вы знаете, кого он имел в виду, мисс Вэйн?

– Нет, – сказала Гарриет, которая и сама ломала голову над тем же. – Начинаю догадываться, но пока не уверена. Если честно, просто не могу в это поверить.

– Что ж. Затем лорд Питер внес весьма необычное предложение. Он предложил поговорить с подозреваемой с глазу на глаз в надежде, что сумеет застать ее врасплох и вынудить признать вину. Он сказал, что если блеф (так он выразился) удастся, то затем злоумышленница может сознаться мне и тихо покинуть колледж – или же подвергнуться лечению, что, возможно, будет уместнее. Если же ничего не выйдет и подозреваемая станет все отрицать, мы окажемся в очень неприятном положении. Я ответила, что и сама это сознаю и не могу допустить, чтобы к кому бы то ни было в этом колледже применяли подобные методы. Лорд Питер сказал, что другого ответа от меня и не ждал.

Затем я спросила, какие улики свидетельствуют против подозреваемой – если таковые вообще есть. Он ответил, что все доказательства пока косвенные, но что в ближайшие дни он намерен добыть больше фактов. При этом, если не случится новых беспорядков и злоумышленницу не удастся поймать с поличным, он сомневается, что на данном этапе обнаружатся какие-либо прямые улики. Я спросила, почему бы, по крайней мере, не подождать. – Тут доктор Баринг умолкла и пристально посмотрела на Гарриет. – Он ответил, что причина только одна: не исключено, что злоумышленница не станет осторожнее, а, напротив, отбросит всякую осторожность и перейдет к прямому насилию. “В этом случае, – сказал он, – мы почти наверняка ее поймаем, но ценой чьей-либо жизни или здоровья”. Он добавил, что наиболее вероятные жертвы – вы сами, мисс де Вайн и еще одно лицо, имени которого он пока не может назвать, но которое он вычислил. Кроме того, к моему удивлению, он добавил, что на вас уже было совершено покушение. Это правда?

– Я бы не стала называть это именно так, – отозвалась Гарриет и кратко пересказала ректору историю телефонного звонка. При упоминании мисс Гильярд ректор взглянула на Гарриет.

– Насколько я понимаю, вы определенно подозреваете мисс Гильярд?

– Если бы подозревала, – осторожно ответила Гарриет, – то была бы в этом не одинока. Но должна сказать, что, насколько я знакома с выводами лорда Питера, она не попадает под подозрение.

– Я рада, – сказала доктор Баринг. – Мне недавно пришлось выслушать заявления, которые я не могла принять к сведению за отсутствием доказательств.

Стало быть, ректор знает, какие чувства будоражат профессорскую. Вероятно, с ней поговорили мисс Эллисон и миссис Гудвин. Ну и ну.

– В конце концов, – продолжала ректор, – я сообщила лорду Питеру, что предпочла бы подождать появления новых улик. Но разумеется, окончательное решение зависит от того, согласны ли вы и мисс де Вайн пойти на риск. Спросить согласия неизвестного мне третьего лица я, к сожалению, не могу.

– Меня совершенно не смущает необходимость рисковать, – сказала Гарриет. – Но, думаю, нужно предупредить мисс де Вайн.

– Так я и сказала. Лорд Питер согласился.

Итак, подумала Гарриет, что-то заставило его снять подозрения с мисс де Вайн. Я рада. Если только это не макиавеллиевский прием, чтобы усыпить ее бдительность.

– Вы уже говорили с мисс де Вайн, ректор?

– Мисс де Вайн в Лондоне и вернется только завтра вечером. Я намерена тогда же с ней и побеседовать.

Больше делать было нечего – только ждать. Странным образом, заметила Гарриет, атмосфера в профессорской переменилась. Все будто бы отбросили взаимное недоверие и подозрительность и как-то сплотились – ни дать ни взять зрители на ринге, – наблюдая за иным конфликтом, героем которого была она, Гарриет. Это странное напряжение не ослабело и тогда, когда декан сообщила нескольким доверенным лицам, что, похоже, жених мисс Флаксман дал ей от ворот поворот – и так ей и надо. Тьютор мисс Флаксман на это ответила, что лучше бы обойтись без подобных потрясений в летнем триместре – и слава богу, что мисс Флаксман не в этом году сдает экзамены на степень. Тут Гарриет вспомнила про мисс Ньюланд и спросила у мисс Шоу, как у той дела. Оказалось, что дела неплохо: мисс Ньюланд вполне оправилась после погружения в Черуэлл, и ее шансы получить Первую степень были весьма велики.

– Отлично! – сказала Гарриет. – Я уже придумала, как потратить выигрыш. Кстати, мисс Гильярд, а как там наша приятельница мисс Каттермол?

Казалось, вся профессорская замерла, ожидая ответа. Мисс Гильярд коротко ответила, что спасибо, мисс Каттермол подтянулась до того уровня, какой ей вообще доступен, и, насколько мисс Гильярд поняла с ее собственных слов, все это благодаря доброму совету мисс Вэйн. Она добавила, что очень любезно со стороны Гарриет интересоваться студентками-историками – у нее ведь столько своих дел. Гарриет ответила что-то расплывчатое, и ей показалось, что вся профессорская облегченно выдохнула.

В тот же день, когда Гарриет гребла на скифе с деканом, она, к своему удивлению, увидела плоскодонку, в которой сидели мистер Помфрет и мисс Каттермол. До того она уже получила от мистера Помфрета “покаянное письмо” и теперь весело помахала ему рукой в знак примирения. Если бы Гарриет знала, что мистера Помфрета и мисс Каттермол объединила преданность ей, она могла бы порассуждать о том, что творит с отвергнутыми влюбленными возможность излить кому-либо душу, но мысль эта не пришла ей в голову. Она все гадала, что же, собственно, произошло в то утро в “Митре”, затем стала вспоминать прогулку в Ботаническом саду – пока декан довольно строго ей не выговорила, что она гребет лениво и неритмично.

Вспышку спровоцировала мисс Шоу – хотя и совершенно невольно.

– Какой красивый шарф, – сказала она мисс Гильярд.

Доны, как обычно, собрались у дверей профессорской, чтобы идти в трапезную. Вечер был промозглый, и плотный шелковый шарф как нельзя лучше дополнял вечернее платье.

– Да, – согласилась мисс Гильярд. – К сожалению, он не мой. Кто-то по рассеянности оставил его в профессорском саду, а я подобрала. Я принесла его, чтобы его опознали, но не против и надеть сегодня вечером.

– Не представляю, чей это может быть, – сказала мисс Лидгейт, восхищенно потрогав шарф. – Больше похож на мужской, – добавила она.

Гарриет, которая не очень-то вслушивалась в разговор, вдруг сообразила:

– Боже, это ведь мой. Точнее, Питера. А я-то ломала голову, где его забыла.

Этим самым шарфом Питер душил ее в ту пятницу, а потом она случайно забрала его вместе с шахматами и ошейником. Мисс Гильярд залилась краской и стащила его с шеи, словно ей стало нечем дышать.

– Прошу прощения, мисс Вэйн. – Она протянула шарф Гарриет.

– Ничего. Мне он пока не нужен. Но я рада, что выяснила, где он, – неловко было бы его потерять.

– Возьмите, пожалуйста, это ваше, – настаивала мисс Гильярд.

На Гарриет уже был шарф.

– Спасибо, – сказала она. – Но вы уверены, что вы не?..

– Уверена, – отрезала мисс Гильярд, со злостью бросив шарф на ступеньки.

– Боже мой! – проговорила декан, поднимая его. – Такой красивый, а никому не нужен. Ну так я возьму. Вечер самый что ни на есть пакостный – не понимаю, зачем мы все стоим на улице.

Она ловко обмотала шарфом шею. К счастью, тут пришла ректор, и все отправились на ужин.

После ужина Гарриет еще час помогала мисс Лидгейт выправлять гранки – близился день, когда их можно будет наконец отослать в набор – и без четверти десять отправилась к себе в Тюдоровское здание. Уже на ступеньках она встретила мисс Гильярд.

– Вы меня искали? – спросила Гарриет не слишком дружелюбно.

– Нет, – ответила мисс Гильярд. – Конечно нет. Не искала. – Говорила она торопливо, а во взгляде ее Гарриет почудилось что-то хитрое и злобное, но было на редкость темно для середины мая, и разглядеть не удавалось.

– О, – сказала Гарриет, – я просто подумала, вдруг…

– Нет, – отрезала мисс Гильярд. И когда Гарриет уже прошла, вдруг вернулась и выпалила, будто бы слова сами из нее вырвались: – Собираетесь работать, черпая вдохновение в ваших прекрасных шахматах?

– Ну, пожалуй, – рассмеялась Гарриет.

– Что ж, приятного вам вечера, – сказала мисс Гильярд.

Гарриет поднялась по лестнице и открыла дверь своей комнаты.

Витрина была разбита вдребезги, пол усеян осколками стекла и растоптанными обломками белой и красной слоновой кости.

Минут на пять Гарриет застыла в той бессловесной ярости, которую невозможно ни выразить, ни обуздать. Если бы она могла о чем-то думать, то в эти пять минут вполне поняла бы чувства и поступки полтергейста. Если бы можно было размазать кого-нибудь по стенке или придушить, она бы так и сделала – и вздохнула бы с облегчением. К счастью, первый опустошительный приступ прошел, и Гарриет облегчила душу ругательствами. Когда она смогла говорить членораздельно, то заперла комнату и спустилась вниз – позвонить Питеру.

Даже теперь говорила она так путано, что Питер не сразу ее понял. Когда же понял, то проявил уму непостижимое бесчувствие: всего лишь спросил, не трогала ли она осколки и не говорила ли кому-нибудь. Когда она заверила, что никому, он бодро сообщил, что придет через несколько минут.

Гарриет вышла на улицу и принялась в ярости мерить шагами Новый двор, пока не услышала, как он звонит – калитка была заперта, – и только последние крохи самообладания удержали ее от того, чтобы броситься к Питеру и излить свое негодование прямо в присутствии Паджетта. Но она осталась на месте – и лишь потом дала себе волю:

– Питер… Питер!

– Что ж, – сказал он, – это обнадеживает. Я уже боялся, что она прекратила все свои выходки.

– Но мои шахматы! Так бы ее и убила.

– Дорогая моя, ужасно, что пострадали ваши шахматы. Но рассудите здраво. На месте шахмат могли быть вы.

– Лучше б это была я. Я бы дала сдачи.

– Прямо фурия. Пойдемте осмотрим следы разрушения.

– Питер, это жутко. Настоящая бойня. И вправду дрожь берет – она с такой силой их била.

Войдя в комнату, Питер нахмурился.

– Да, – признал он, опустившись на колени посреди осколков. – Слепая, звериная ненависть. Не просто разбить фигурки – нет, стереть в порошок. Вот здесь поработал каблук, а заодно и кочерга – видите следы на ковре? Гарриет, она вас ненавидит. Я этого не понимал. Думал, она вас только боится. Так, не остался ли еще кто-нибудь из дома Саулова?..[285]285
  2 Цар. 9: 1: “И сказал Давид: не остался ли еще кто-нибудь из дома Саулова? я оказал бы ему милость ради Ионафана”.


[Закрыть] Смотрите-ка, один бедный воин за ведерком с углем – все, что уцелело от могучей армии.

Он с улыбкой поднял одинокую красную пешку, затем вдруг вскочил на ноги.

– Девочка моя, не плачьте. Черт возьми, это же такая ерунда.