Читать книгу "Возвращение в Оксфорд"

– Я их любила, – сказала Гарриет, – вы мне их подарили.

Он покачал головой:

– Как жаль. Если б было: “Вы мне их подарили, и я их любила”, – все в порядке. Но “я их любила, вы мне их подарили” – это невосполнимая утрата. Тут и пятьдесят тысяч яиц птицы Рух не помогут. “Девы больше нет – нет и меня, нет ее, нет ее, что же мне делать?”[286]286
  Цитата из комедии Теренция “Евнух”, которую приводит в своей “Анатомии меланхолии” Роберт Бертон, описывая симптомы любовной тоски.


[Закрыть] Но зачем плакать, облокотившись на комод, когда к вашим услугам мое плечо?

– Простите меня. Я идиотка.

– Я говорил вам, что нет дьявола коварней, чем любовь, и так далее. Тридцать две фигурки запекли в пирог. Величайшие короли и прекраснейшие королевы этого мира подобны лишь клумбе…[287]287
  …в сравнении с этим днем, т. е. вечностью. Из проповеди Джона Донна.


[Закрыть]

– Бедные. Не уберегла я их…

– Ну что за глупости, – пробормотал он, уткнувшись губами ей в волосы. – Не говорите о них так нежно, а то я тоже начну молоть чушь. Послушайте. Когда это произошло?

– Между ужином и девятью сорока пятью.

– Все ли пришли на ужин? Это дело не тихое. После ужина в здании могли быть студентки, которые, возможно, услышали бы звон стекла и заметили, если бы по коридорам ходил кто-то подозрительный.

– Студентки могли быть здесь и во время ужина – они часто едят в комнате, варят себе яйцо. И – боже! – я ведь встретила кое-кого подозрительного… и она упомянула мои шахматы. И вчера вечером все вокруг них суетилась.

– Кто?

– Мисс Гильярд.

– Опять!

Пока Гарриет рассказывала ему о встрече с мисс Гильярд, он тревожно расхаживал по комнате, с безукоризненной ловкостью кота обходя осколки стекла и кости, наконец подошел к окну и застыл спиной к собеседнице. Приведя Питера в комнату, Гарриет задернула шторы, и теперь он озабоченно на них уставился.

– Черт! – сказал он. – Это дьявольски все осложняет. – Он все еще держал в руках красную пешку и, подойдя к камину, поставил ее на каминную полку – точно посередине.

– Да. Полагаю, придется выяснить…

В дверь постучали. Гарриет открыла.

– Простите, мадам, Паджетт послал меня в профессорскую узнать, не там ли лорд Питер Уимзи, может быть, вы знаете…

– Он здесь, Энни. Питер, это к вам.

– Да? – сказал Питер, подходя к двери.

– Вам позвонили из “Митры”, сэр, говорят, из министерства иностранных дел пришла депеша и не могли бы вы перезвонить как можно скорее.

– Что? Боже, ну что там у них стряслось? Хорошо, спасибо, Энни. Погодите-ка. Это ведь вы видели ту… гм… особу, которая устраивала фокусы в аудитории?

– Да, сэр. Но я ее не узнала.

– Да, но вы ее видели, а она может и не знать, что вы ее не узнали. На вашем месте я бы осторожнее ходил ночью по колледжу. Не хочу вас пугать, но видите, что стало с шахматами мисс Вэйн?

– Вижу, сэр. Жалко, правда?

– Будет еще жальче, если что-нибудь неприятное случится с вами. Нет, тревогу поднимать не нужно, но на вашем месте я не ходил бы в одиночку после заката. И то же самое я бы посоветовал другому скауту – с кем вы вместе видели злоумышленницу.

– Кэрри? Хорошо, я ей передам.

– Это всего лишь мера предосторожности. Доброй ночи, Энни.

– Доброй ночи, сэр. Спасибо.

– Мне придется настоять на ошейнике, – сказал Питер. – Никогда не знаешь, кого предостерегать, а кого нет. У некоторых начинаются истерики – но эта вроде бы здраво смотрит на вещи. Послушайте, дорогая моя, все это очень утомительно. Если меня вызывают в Рим, то придется ехать. Давайте-ка закроем дверь. Долг обязывает и так далее. Если это и впрямь из Рима, я велю Бантеру принести сюда все мои заметки из “Митры” и скажу, чтобы ищейки мисс Климпсон докладывали напрямую вам. В любом случае я позвоню вам сегодня, когда пойму, как обстоят дела. Если не в Рим, то утром я у вас буду. А пока что не пускайте никого к себе в комнату. Лучше вообще ее заприте и переночуйте где-нибудь еще.

– Вы же не ожидаете новых ночных выходок.

– Не ожидаю, но не хочу, чтобы топтали осколки. – Он остановился на лестнице и осмотрел свои подошвы. – Ко мне ничего не прилипло. А к вам?

Гарриет постояла на одной ноге, потом на другой.

– Пока нет. А тогда, в первый раз, я вообще не входила в комнату. Стояла на пороге и грязно ругалась.

– Ну и умница. Сейчас на дворе довольно сыро, и осколки могли бы прилипнуть. Кстати, дождь накрапывает. Вы промокнете.

– Не страшно. Слушайте, Питер! У меня же ваш белый шарф.

– Оставьте его до моего возвращения – если повезет, то до завтра, а иначе до бог весть каких пор. Черт! Я так и знал, что будут неприятности. – Он все еще стоял под буками. – Гарриет, не пользуйтесь моим отсутствием, чтобы дать себя укокошить. Если сможете, конечно, – вы не очень-то умеете хранить ценные вещи.

– Уберечь хотя бы себя? Хорошо, Питер, на этот раз я постараюсь изо всех сил. Слово чести.

Она протянула ему руку, он ее поцеловал. И вновь Гарриет почудилось, что в темноте кто-то крадется, как и в прошлый раз, когда они шли через полный теней двор. Но она не посмела его задерживать и потому ничего не сказала. Паджетт открыл калитку и выпустил Питера, а Гарриет направилась обратно – и чуть не налетела на мисс Гильярд.

– Мисс Вэйн, я хотела бы с вами поговорить.

– Разумеется, – сказала Гарриет. – Я с вами тоже.

Мисс Гильярд, не промолвив больше ни слова, повела ее к себе в гостиную. Гарриет следовала за ней. Наконец преподавательница закрыла дверь и повернулась к Гарриет. Лицо ее было белее мела.

– Мисс Вэйн, в каких отношениях вы состоите с этим человеком?

– Что вы имеете в виду?

– Вы сами знаете. Если никто не собирается говорить с вами о вашем поведении, значит, я поговорю. Вы приводите сюда этого человека, прекрасно зная, какая у него репутация…

– У него репутация превосходного детектива.

– Я о морали. Вы знаете, что он печально известен на всю Европу. У него были десятки женщин…

– Сразу или по очереди?

– Не стоит упражняться в остроумии. Я понимаю, человеку с вашим прошлым все это кажется забавным. Но попробуйте хотя бы вести себя поприличнее. Как вы на него смотрите – просто стыд и позор. Притворяетесь, что вы всего-навсего знакомые, и на людях упоминаете его титул, а наедине зовете по имени. Водите его по ночам к себе в комнату…

– Слушайте, мисс Гильярд, я не позволю…

– Я вас видела. Дважды. Он был здесь сегодня. Целовал вам руки, увивался за вами.

– Так это вы шпионили под деревьями.

– Как вы смеете так выражаться?

– А как вы смеете такое говорить?

– В Блумсбери[288]288
  Блумсбери – район, где живет Гарриет. Там традиционно селились люди творческих профессий. Мисс Гильярд, очевидно, намекает на свободные нравы богемы.


[Закрыть] вытворяйте что хотите – это не мое дело. Но не здесь. Если вы будете водить сюда любовников…

– Вы прекрасно знаете, что он мне не любовник. И прекрасно знаете, зачем он сегодня заходил ко мне в комнату.

– Да уж, могу догадаться.

– А я прекрасно знаю, зачем вы туда заходили.

– Я?! Я вас не понимаю.

– Понимаете. А он, как вы знаете, пришел осмотреть разгром, который вы у меня устроили.

– Не заходила я к вам в комнату.

– Не заходили и шахматы не разбивали?

Темные глаза мисс Гильярд вспыхнули.

– Разумеется, нет. Говорю вам, сегодня вечером я и близко не подходила к вашей комнате.

– Вы лжете, – сказала Гарриет.

Она была слишком зла, чтобы бояться, – и все же ей пришло в голову, что если эта неистовая бледная женщина на нее бросится, то вряд ли кто-нибудь придет ей на помощь на этой отдаленной лестничной площадке. Да, ошейник бы не помешал.

– Я знаю, что это ложь, – продолжала Гарриет, – потому что на ковре под вашим письменным столом лежит осколок слоновой кости, а еще один прилип к подошве вашей туфли – я видела, когда вы поднимались по лестнице.

Она уже ко всему была готова, но, к ее удивлению, мисс Гильярд пошатнулась, резко опустилась на стул и проговорила:

– О боже!

– Если вы не имеете отношения к тому, что мне разбили шахматы, и ко всему остальному, что творилось в колледже, объясните, что значат эти осколки.

“Что я за дура, – подумала она, – так раскрывать карты. Но если не раскрыть – что станет с уликами?”

Мисс Гильярд сняла туфлю и оторопело уставилась на кусочек белой кости, прилипший к каблуку.

– Дайте сюда, – сказала Гарриет и забрала у нее туфлю.

Она ждала, что мисс Гильярд начнет яростно отпираться, но та проговорила только:

– Это доказательство… неопровержимое…

Гарриет мрачно усмехнулась, возблагодарив небеса за неискоренимость академических привычек: по крайней мере, здесь хорошо понимают силу неопровержимого доказательства.

– Я и в самом деле заходила к вам в комнату. Я хотела сказать то, что сказала сейчас. Но вас там не было. А когда я увидела этот разгром на полу, я подумала… я испугалась, что вы подумаете…

– Я и подумала.

– А он что подумал?

– Лорд Питер? Не знаю. Но наверное, теперь что-нибудь подумает.

– Но у вас нет доказательств, что это сделала именно я, – внезапно оживилась мисс Гильярд. – Вы можете утверждать только, что я была в комнате. Когда я к вам зашла, шахматы уже разбили. Я это увидела и подошла поближе посмотреть. Можете доложить своему любовнику, что я их видела – и обрадовалась, что они разбиты. Но он вам ответит, что это не доказывает мою вину.

– Послушайте, мисс Гильярд, – сказала Гарриет. Ее раздирали противоречивые чувства: злость, недоверие и какая-то ужасная жалость. – Поймите же наконец: он мне не любовник. Неужели вы думаете, что если б мы были любовниками, мы бы стали… – тут ее природное ехидство взяло свое, и она с трудом сохранила невозмутимый тон, – попирать нравственность прямо в Шрусбери? Вот уж нет места хуже. Даже если б мы ни во что не ставили колледж – зачем? Весь мир к нашим услугам – к чему развлекаться именно здесь? Просто глупо. А если вы в самом деле были во дворе, то должны были понять, что настоящие любовники так друг с другом не обращаются. Если вы хоть что-то в этом понимаете, – добавила она довольно-таки жестоко. – Мы старые друзья, я обязана ему…

– Вы несете чушь, – резко оборвала ее мисс Гильярд. – Вы прекрасно знаете, что влюблены в него.

– О господи! – До Гарриет наконец дошло. – Не знаю, как я, но кое-кто – точно.

– Вы не имеете права так говорить!

– Это же все равно правда, – сказала Гарриет. – Ох, черт! Наверное, вам от того не легче, но мне ужасно жаль.

Динамит на пороховом заводе? Да уж, мисс Эдвардс, как точно вы это подметили – самая первая! Это представляет интерес для биолога. Нет дьявола коварней. “Это дьявольски все осложняет”, – сказал Питер. Он-то все заметил. Уж наверняка. Он проходил через это десятки раз – с десятками женщин со всей Европы. Боже мой! Интересно, мисс Гильярд просто злобствовала или и впрямь поработала с источниками и докопалась до венских певичек?

– Бога ради, – проговорила мисс Гильярд, – уходите!

– Да, я, пожалуй, пойду, – сказала Гарриет.

Она понятия не имела, что со всем этим делать. Она не чувствовала больше ни ярости, ни злости. Ни тревоги. Ни ревности. Только сожаление – но она не знала, как посочувствовать мисс Гильярд, смертельно ее не оскорбив. Вдруг она заметила, что по-прежнему сжимает в руке туфлю. Может, ее лучше вернуть? Но все же это улика, она свидетельствует… о чем? Загадка полтергейста словно бы исчезла, осталась лишь измученная оболочка этой женщины, которая невидящими глазами глядела в пустоту под жестоким, безжалостным электрическим светом. Гарриет подобрала еще один осколок шахматной фигурки из-под письменного стола – заостренную головку красной пешки.

Что ж, какие бы личные чувства за всем этим ни стояли, улика есть улика. Питер… и тут она вспомнила, что Питер обещал позвонить из “Митры”. Она вышла на улицу с туфлей в руке и в Новом дворе наткнулась на миссис Паджетт, которая как раз ее искала.

Звонок перенаправили в Елизаветинское здание.

– Ну что, могло быть и хуже, – сказал голос Питера. – Всего лишь Великий Панджандрам[289]289
  Великий Панджандрам – герой шуточного стихотворения Сэмюэля Фута (1720–1777), имя которого стало нарицательным. По сути, это значит “большая шишка”.


[Закрыть] решил устроить конференцию в собственном доме. Меня ждет приятное воскресенье в уорикширской глубинке. Возможно, в дальнейшем это означает и Лондон с Римом, но будем надеяться на лучшее. В любом случае мне надо быть там в половине двенадцатого, так что успею заскочить к вам часов в девять.

– Да, приходите, пожалуйста. Кое-что случилось. Не то чтобы страшное – скорее грустное. По телефону не расскажешь.

Он вновь пообещал прийти и пожелал ей доброй ночи. Гарриет заперла в комнате туфлю и обломок шахматной фигурки, а потом отправилась к казначею и договорилась, что переночует в лазарете.

Глава XXI

 
И там она до сумрака ждала,
Но ни одной не появилось твари.
Вечерняя сошла на землю мгла,
И в сумеречном мир застыл кошмаре,
Но тем охотней в боевом угаре
С усталостью борясь, в глухой тоске,
Опасливо по саду взглядом шаря,
Она таилась в темном уголке,
Сжимая свой клинок в бестрепетной руке[290]290
  “Королева фей”.


[Закрыть].
 

Эдмунд Спенсер

Гарриет зашла в привратницкую и попросила пере дать лорду Питеру Уимзи, что будет ждать его в профессорском саду. Она рано позавтракала, избежав встречи с мисс Гильярд: та злобной тенью пролетела через Новый двор, как раз когда Гарриет говорила с Па джеттом.

Когда она впервые увидела Питера, то в силу суровых обстоятельств была полностью закрыта для каких-либо физических ощущений и потому – по чистой случайности – с самого начала воспринимала в нем лишь ум и душу, пусть и заключенные в телесную оболочку.

Никогда, даже в те головокружительные секунды на реке, она не думала о нем как о самце, никогда ее не тянуло угадывать, что сулят его непроницаемые глаза, длинный подвижный рот, странно выразительные руки. Он всегда просил и никогда не требовал, и потому она не ощущала в нем подавляющей силы – только силу интеллекта. Но теперь, когда он шел к ней по окаймленной цветами дорожке, она вдруг увидела его новыми глазами – глазами женщин, которые смотрят на него впервые, еще не зная его, – увидела его, как они, в динамике. Мисс Гильярд, мисс Эдвардс, мисс де Вайн, да даже декан – все они, каждая по-своему, разглядели в Питере одно: шестивековую привычку повелевать, скрытую под тяжелой броней вежливости. Гарриет и сама сразу же распознала эту привычку, еще дерзкую и необузданную, в его племяннике: ее поразило, как долго она не замечала того же в Питере и в то же время как упорно старалась ему не поддаться. Неужели, гадала она, лишь по чистой случайности прозрение не наступало так долго – ведь еще недавно оно повлекло бы за собой беду.

Она сидела не двигаясь. Он остановился и посмотрел на нее сверху вниз.

– Ну, леди, что? Грустна, моя краса?[291]291
  В. Шекспир, “Укрощение строптивой”. Акт IV, сцена III.
Петручио:Ну, Котик, что? Грустна, моя краса?Гортензио:Как поживаете, синьора?Катарина:Скверно!Перевод с англ. П. Гнедича.

[Закрыть] – поинтересовался он. – Что-то случилось, я сам вижу. Что же, domina?

И хотя тон его был шутливым, ничто не могло ободрить ее больше, чем это официальное академическое обращение. Она ответила четко, словно на уроке:

– Вчера, когда вы ушли, я встретила в Новом дворе мисс Гильярд. Она пригласила меня к себе в комнату, поскольку хотела со мной поговорить. Когда мы поднимались по лестнице, я увидела, что к каблуку ее туфли прилип осколок белой слоновой кости. Она стала меня обвинять, поскольку неверно поняла, в каких отношениях…

– Это недоразумение следует разрешить. Что и будет сделано. Вы сказали ей что-нибудь по поводу туфли?

– Увы, да. На полу нашелся еще один осколок. Я обвинила ее в том, что она была у меня в комнате, но она все отрицала, пока я не предъявила ей улику. Тогда она созналась, что заходила ко мне, но сказала, что к ее приходу шахматы уже были разбиты.

– Вы ей поверили?

– Поверила бы, если бы… если бы не увидела, что у нее есть мотив.

– Я понял. Хорошо. Не продолжайте.

Она впервые взглянула в его суровое, как зимний день, лицо и смущенно произнесла:

– Я отняла у нее туфлю и унесла к себе. Видимо, зря.

– Вы что, боитесь фактов? – спросил он. – Ученый вы или нет?

– Не думаю, что сделала это ей назло. Надеюсь, что нет. Но все равно это было жестоко.

– К счастью, – сказал он, – факты есть факты, и ваше настроение их не изменит. Идемте к вам: осмелимся узнать правду.

Она провела его к себе в комнату: утреннее солнце отбросило на пол длинный отблеск, и обломки искрились в его лучах. Из комода, стоявшего у двери, Гарриет достала туфлю и протянула Питеру. Он лег на пол и устремил взгляд на участок ковра, по которому ни он, ни Гарриет вчера не ходили. Затем сунул руку в карман, поймал ее встревоженный взгляд и улыбнулся.

– Когда бы перья всех поэтов мира прониклись мыслями своих хозяев[292]292
  Кристофер Марло, “Тамерлан Великий”, часть I, акт V, сцена 2.
Когда бы перья всех поэтов мираПрониклись мыслями своих хозяевИ нежностью, живущей в их сердцах,В их думах, в их мечтаньях одиноких;Когда б в себя впитали стихотворцыНектар цветов поэзии нетленной,В которой, словно в зеркале, мы видимВсе высшее, что свершено людьми;Когда бы создали они потомБесценные по совершенству строки, —Их все равно тревожили б всечасноТа мысль, та прелесть, та черта, то чудо,Которые не воплотить в словах.Перевод с англ. Э. Линецкой и Е. Полонской.

[Закрыть], они б не дали нам столь твердых фактов, как даст сию секунду этот циркуль. – Он измерил длину и ширину каблука, затем перевел взгляд на груду обломков. – Она стояла вот здесь, ноги вместе. – Циркуль блеснул, попав в прямоугольник света на ковре. – А вот отпечаток каблука, который крушил, топтал и стирал в порошок всю эту красоту. Один каблук французский, второй – кубинский (так, кажется, это называется у специалистов?). – Он сел и легонько постучал циркулем по подошве туфли. – Кто идет? Франция. Проходи, Франция, путь свободен.

– Ох, как я рада, – горячо сказала Гарриет. – Как хорошо.

– Да. Злорадство определенно не входит в число ваших достоинств. – Он снова посмотрел на ковер, на этот раз почти на самый его край. – Смотрите! Теперь на солнце видно. Вот здесь обладательница кубинского каблука вытерла ноги перед уходом. Обо всем-то подумал наш кубинский каблук. Что ж, зато не придется обыскивать колледж на предмет праха королей и королев. – Он снял осколок слоновой кости с французского каблука, положил туфлю в карман и поднялся на ноги. – Туфлю лучше отдать хозяйке с удостоверением невиновности.

– Дайте ее мне. Я должна сама это сделать.

– Нет. Если кому-то и придется вести неприятную беседу, то на этот раз не вам.

– Но, Питер, вы же не станете…

– Нет, – сказал он. – Не стану. Положитесь на меня.

Гарриет осталась в одиночестве созерцать груду обломков. Постояв немного, она вышла, отыскала в скаутском чулане щетку и совок и подмела пол. Когда она шла поставить щетку и совок на место, ей встретилась студентка из Пристройки.

– Скажите, мисс Свифт, – поинтересовалась Гарриет, – вы, случайно, не слышали, чтобы в моей комнате что-то звенело, как будто били стекло? Во время или после ужина?

– Нет, мисс Вэйн, не слышала. Я весь вечер была в комнате. Хотя погодите, около половины десятого ко мне пришла мисс Уорд готовиться к морфологии и предположила, – студентка усмехнулась, – предположила, что вы тайный пожиратель ирисок – по звукам было похоже, будто вы давите их кочергой. Вас что, посетило шрусберское привидение?

– Боюсь, что да, – ответила Гарриет. – Спасибо, вы мне очень помогли. Надо поговорить с мисс Уорд.

Однако мисс Уорд смогла лишь немного сузить временной промежуток, сказав, что слышала шум “точно не позднее половины десятого”.

Гарриет поблагодарила ее и вышла. У нее уже кости ломило от беспокойства – или, возможно, от того, что она плохо спала в новой постели с тяжелыми мыслями. Солнце рассыпало алмазы по влажной траве, ветер стряхивал с буков крупные дождевые капли. Взад-вперед сновали студентки. Кто-то забыл во дворе красную подушку, и ночью ее намочило дождем – печальное зрелище. Потом владелица вышла из здания, весело, хоть и не без отвращения, усмехнулась и положила подушку на скамейку, пусть сохнет.

Бродить без дела было невыносимо. Говорить с кем-либо из профессорской – тем более невыносимо. Гарриет оказалась заперта в Старом дворе – к Новому двору она старалась близко не подходить, как пациент после прививки старается не прикасаться к месту укола. Без особой цели она обогнула теннисный корт и направилась к Новой библиотеке. Она собиралась подняться на второй этаж, но, увидев, что у мисс де Вайн открыта дверь, передумала: можно одолжить книгу и у нее. Маленькая прихожая была пуста, но в гостиной по случаю воскресенья шла уборка: одна из скаутов протирала письменный стол. Гарриет вспомнила, что мисс де Вайн в Лондоне и что сегодня, когда она вернется, ее надо предупредить.

– Нелли, вы не знаете, во сколько возвращается мисс де Вайн?

– Кажется, поездом 9.39, мисс.

Гарриет кивнула, взяла со стеллажа первую попавшуюся книгу и отправилась с ней на веранду – там был шезлонг. Утро близится к концу, подумала она. Если Питер хочет успеть на одиннадцатичасовой поезд, то ему пора идти. Она вдруг вспомнила, как сидела в больнице, пока подруге делали операцию, вспомнила запах эфира, а в приемной – большой черный веджвудский[293]293
  У знаменитой фабрики Веджвуда была серия черной посуды в античном стиле.


[Закрыть] кувшин с дельфиниумами. Она рассеянно прочла страницу, даже не вникнув, о чем идет речь, затем услышала шум шагов и подняла глаза – перед ней стояла мисс Гильярд.

– Лорд Питер просил передать вам этот адрес, – сказала мисс Гильярд без всякого вступления. – Он был вынужден срочно уехать по делам.

– Спасибо, – ответила Гарриет, взяв у нее записку.

– Вчера вечером, – решительно продолжала мисс Гильярд, – я неверно поняла, в чем дело. Я не сознавала в полной мере, в какое трудное положение вы поставлены. Боюсь, я невольно его усугубила. Прошу прощения.

– Все в порядке, – ответила Гарриет, радуясь этому удобному речевому штампу. – И вы меня простите. Я была расстроена и сказала много лишнего. Из-за этой злосчастной истории у всех одни неприятности.

– Вы правы, – сказала мисс Гильярд уже более естественным тоном. – Мы все напряжены. Хорошо бы уже все прояснилось. Как я понимаю, теперь вы верите моему вчерашнему свидетельству.

– Целиком и полностью. С моей стороны непростительно было не проверить факты.

– Внешность обманчива, – сказала мисс Гильярд.

Нависло молчание.

– Что ж, – наконец произнесла Гарриет, – надеюсь, мы сумеем все это забыть.

Но она знала: по крайней мере, одна ее фраза никогда не забудется. Дорого бы она дала, чтобы взять ее обратно.

– Я сделаю все от меня зависящее, – откликнулась мисс Гильярд. – Боюсь, я слишком тороплюсь судить о том, в чем не имею опыта.

– Большое вам спасибо за эти слова, – сказала Гарриет. – Поверьте, я тоже собой отнюдь не довольна.

– Понимаю. Я заметила, что люди, у которых много возможностей, часто совершают неверный выбор. Впрочем, это не мое дело. Всего доброго.

Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Гарриет посмотрела в книгу, лежавшую у нее на коленях. “Анатомия меланхолии”. “Fleat Heraclitus an rideat Democritus? Должен ли я, описывая эти симптомы, смеяться с Демокритом или же плакать с Гераклитом? Ибо симптомы эти, с одной стороны, смехотворны и нелепы, с другой же – прискорбны и достойны сожаления”.

Днем Гарриет вывела машину из гаража и свозила мисс Лидгейт и декана на пикник в окрестности Хинкси. Когда к позднему воскресному ужину она вернулась в колледж, в привратницкой ее ждала записка с просьбой срочно позвонить лорду Сент-Джорджу в Крайст-Черч. Голос в трубке звучал взволнованно:

– Послушайте, я не нашел дядю Питера – опять испарился, черт его дери. Но я сегодня видел ваше привидение. Вам надо быть осторожнее.

– Где вы ее видели? Когда?

– Около половины третьего, в разгар дня – она шла по Модлин-бридж. Мы с компанией пообедали на Иффли-уэй, как раз поехали провожать одного приятеля в Модлин, и тут смотрю – она. Бредет и бормочет что-то себе под нос – и вид у нее престранный. Будто хватает что-то руками – и глазами вращает. Она меня тоже заметила. А ее ни с кем не спутаешь. Мой приятель был за рулем, я пытался ему сказать, но он объезжал автобус и не очень-то меня слушал. Как только мы остановились у ворот Модлина, я тут же выскочил и помчался назад, но ее и след простыл. Как сквозь землю провалилась. Наверняка заметила, что я за ней слежу. Мне стало не по себе. Было похоже, что она уже на все готова. Так что я позвонил сюда, но вас не было, позвонил в “Митру” – без толку. Весь вечер просидел как на иголках. Сначала думал оставить вам записку, потом решил, нет, лучше сам скажу. Какая преданность с моей стороны – правда? Даже кутеж пропустил, лишь бы вас дождаться.

– Ужасно любезно с вашей стороны, – сказала Гарриет. – Во что было одето привидение?

– Да знаете, в темно-синее платье с узором, как такие веточки, и широкополую шляпу. Большинство ваших донов днем так ходят. Одета аккуратно, не броско. И не то чтоб красиво. Ни рыба ни мясо. Но я глаза узнал. У меня от них мурашки по коже. Вот честно. Эта женщина опасна, готов поклясться.

– Спасибо, что предупредили, – снова поблагодарила его Гарриет. – Я постараюсь выяснить, кто это. И буду осторожнее.

– Уж пожалуйста, – сказал лорд Сент-Джордж. – А то дядя Питер совсем зачах. Не пьет, понимаете, не ест. Нет, я, конечно, знаю, что он просто нервный старый осел, и как могу его, беднягу, успокаиваю и так далее, но сдается мне, у него все же есть поводы волноваться. Бога ради, тетя Гарриет, сделайте вы с этим что-нибудь. Не могу же я допустить, чтобы столь ценный дядюшка увял у меня на глазах. Он уже похож на лорда Берли[294]294
  В сатирической пьесе Р. Б. Шеридана “Критик, или Репетиция одной трагедии” ставят постановку, в которой главное действующее лицо, лорд Берли, не произносит ни реплики и только глубокомысленно молчит.


[Закрыть] – выходит и уходит, бродит и кивает. Меня гнетет груз ответственности.

– Вот что, – сказала Гарриет. – Хорошо бы вы завтра пришли к нам на ужин и попробовали ее опознать. Сегодня не стоит – воскресенье, и многих нет на месте.

– Ух ты! – обрадовался виконт. – Чертовски привлекательная мысль. А если я решу задачку для дяди Питера, то на день рождения меня ждет сногсшибательный подарок. Тогда до встречи, и берегите себя.

– Мне надо было раньше это предложить, – заметила Гарриет, поделившись новостями с деканом, – но я и представить себе не могла, что он сумеет опознать женщину, которую видел только один раз.

Декан, прежде не слышавшая о встрече лорда Сент-Джорджа с привидением, отнеслась к предприятию скептически.

– Лично я не рискнула бы опознавать человека, которого мельком видела в темноте. И уж точно не стала бы доверять юным ветрогонам. Синее платье с таким узором, насколько я знаю, есть только у мисс Лидгейт, но ее подозревать я решительно отказываюсь. Однако непременно пригласите его на ужин. Я всегда рада развлечься, а он еще более колоритный гость, чем его дядюшка.

Гарриет сознавала, что близок кризис. “Буду осторожнее”. Ну и вид у нее будет в собачьем ошейнике! Тем более что от кочерги и подобных ужасов он все равно не спасет… Ветер, кажется, был юго-западный – проходя по Старому двору, Гарриет услышала гулкий голос Большого Тома, который бил сто один удар[295]295
  Большой Том, колокол на башне Том-Тауэр, бьет сто один удар в честь ста членов колледжа Крайст-Черч (дополнительный удар был добавлен в XVII веке). Это происходит каждый вечер в 21.00 по “оксфордскому времени”, которое на пять минут отстает от времени по Гринвичу.


[Закрыть].

“Не позднее половины десятого”, сказала мисс Уорд. Если ночные выходки и прекратились, то вечером по-прежнему было чего опасаться.

Гарриет поднялась к себе и заперла за собой дверь, затем достала из ящика тяжелый кожаный с медью ремень. Женщина, которая идет по Модлин-бридж и “будто хватает что-то руками”, – это описание ей совсем не понравилось. Она живо вспомнила железную хватку Питера на своем горле, как наяву услышала его голос – спокойный, точно он читал по учебнику: “Вот здесь самая опасная точка. Если пережать сосуды вот тут, то человек практически моментально потеряет сознание. И тогда пиши пропало…” Он резко нажал пальцами, и в глазах у нее все поплыло.

Вдруг загремела дверная ручка – Гарриет испуганно обернулась. Похоже, в коридоре открыли окно и устроили сквозняк. Она стала до смешного нервной. Застежка долго не поддавалась. (Что такое раба твоя, пес, чтобы могла делать такое дело?[296]296
  4 Цар. 8:13.
  “ ¹¹ И устремил на него Елисей взор свой, и так оставался до того, что привел его в смущение; и заплакал человек Божий.
  ¹² И сказал Азаил: отчего господин мой плачет? И сказал он: оттого, что я знаю, какое наделаешь ты сынам Израилевым зло; крепости их предашь огню, и юношей их мечом умертвишь, и грудных
  ¹³ детей их побьешь, и беременных женщин у них разрубишь. И сказал Азаил: что такое раб твой, пес [мертвый], чтобы мог сделать такое большое дело? И сказал Елисей: указал мне Господь в тебе царя Сирии ”.


[Закрыть]) Потом она посмотрела в зеркало – и рассмеялась. “Как лилия – просто искушение для преступника”. Ее собственное лицо в тусклом вечернем свете выглядело непривычно – внезапно смягчившееся, бледное, испуганное, глаза под густыми черными бровями на удивление огромные, губы приоткрыты. Как будто голову отрезали гильотиной – темный ошейник отделил ее от тела не хуже, чем нож палача.

Не такой ли, подумала Гарриет, виделась она своему любовнику в тот бурный и тяжелый год, когда пыталась уверить себя, что может быть счастлива, уступив. Бедняга Филипп – так мучился от собственного тщеславия, и ведь не любил ее – до тех самых пор, пока не убил в ней последние остатки чувства, – и все же продолжал судорожно за нее цепляться, даже проваливаясь в трясину смерти. Согласившись жить с Филиппом, она подчинилась не ему даже, а его жизненным теориям. Молодые не могут без теорий, только к зрелости понимаешь, сколь гибельны принципы. Связывать себя собственными представлениями – и то небезопасно, но, подчинив себя чужим представлениям, получишь в награду лишь прах и пепел. И все равно ведь находятся несчастные, которые отчаянно завидуют этим гнилым яблокам с Мертвого моря[297]297
  По преданию, на Мертвом море, близ затопленных Содома и Гоморры, растут яблоки, красивые на вид, но рассыпающиеся в пепел, если взять их в руки. Вот как пишет об этом Байрон в “Чайльд-Гарольде”:
Казалось бы, и смерти будешь рад,Коль жизнь тяжка. Но, полный смрадной гнили,Плод Горя всеми предпочтен могиле.Так яблоки на Мертвом море есть,В них пепла вкус, но там их полюбили.Перевод с англ. В. Левика.

[Закрыть].

Так возможен ли союз между умом и плотью? Привычка все ставить под вопрос, все подвергать анализу выхолащивает и притупляет любые страсти. Наверное, опыт помогает справиться с этим противоречием: просто держать резкий, безжалостный ум отдельно от томного, живого тела – и никогда не сводить их воедино. Если вы устроены именно так, то в оксфордской профессорской вы будете рассуждать о преданности, а где-нибудь еще – развлекаться, скажем, с венскими певичками, и оба ваших “я” будут чувствовать себя легко и непринужденно. Для мужчины тут нет ничего трудного, да и женщине этот путь не заказан – если только в жизни ее не было досадных эпизодов вроде обвинения в убийстве. Но пытаться привести эти противоположности к компромиссу – чистое безумие, она отказывается в этом участвовать. Если Питеру неймется провести эксперимент, то пусть проводит его без Гарриет. Шестивековая привычка к господству все равно не покорится сорокапятилетнему уму, пусть и самому отточенному. Пускай самец получит свою самку и успокоится, а утомленный ум продолжит говорить – как герой “Человека и сверхчеловека”[298]298
  В финале пьесы Бернарда Шоу “Человек и сверхчеловек” (1903) только что обручившийся герой произносит длинный монолог о пагубности брака. Ему пытаются возразить, но вмешивается невеста: “Ничего, ничего, дорогой. Продолжайте говорить”. “Говорить!” – восклицает герой, и пьеса заканчивается. Перевод с англ. Е. Калашниковой.


[Закрыть]. Разумеется, это будет долгий монолог, поскольку самка способна только слушать и не вставит ни слова. В противном случае получится как в “Частных жизнях”[299]299
  “Частные жизни” – пьеса английского актера и драматурга Ноэла Кауарда, премьера которой состоялась в 1930 году.


[Закрыть], где супруги в промежутках между любовными сценами могут только кататься по ковру и колотить друг друга. Скучнейшая перспектива.

Тут дверь опять скрипнула, напомнив, что и скуке мы бываем рады, если она спасает от тревоги. Но на каминной полке стояла одинокая красная пешка – как насмешка над всякой безопасностью. Как спокойно Энни отреагировала на слова Питера. Приняла ли она их всерьез? Ходит ли теперь осторожнее? Сегодня, когда она принесла кофе в профессорскую, она была, как всегда, аккуратна и сдержанна – ну, может, казалась чуть оживленнее. Разумеется, она же провела день с Бити и Каролой. Странная штука, подумала Гарриет, это стремление владеть детьми и навязывать им свои вкусы – будто это не отдельные люди, а отколовшиеся части родителей. Даже если девочке хочется мотоцикл… Ладно, с Энни все в порядке. Но что с мисс де Вайн, она ведь едет из Лондона в блаженном неведении? Тут Гарриет с тревогой заметила, что уже почти без четверти десять. Поезд должен был прийти. Помнит ли ректор, что надо предупредить мисс де Вайн? Нельзя допустить, чтобы она легла спать совсем безоружной, тем более комната у нее на первом этаже. Но ректор никогда ничего не забывает.

И все-таки Гарриет было неспокойно. Из окна ей не было видно, горит ли свет в Новой библиотеке. Она отперла дверь и вышла из комнаты (все верно, окно в коридоре открыто, с ручкой играл всего лишь ветер). Когда она шла мимо теннисного корта, во дворе еще маячили несколько смутных фигур. Первый этаж Новой библиотеки был совершенно темным – только тусклый свет в коридорах. Значит, мисс Бартон в комнате нет, а мисс де Вайн еще не вернулась. Или нет, похоже, вернулась, потому что шторы у нее на окне задернуты, хотя свет и не горит.