Читать книгу "Замок из стекла. Что скрывает прошлое"

Мы переехали в тот же день. Слава богу, вещей у нас было мало. Папа одолжил машину в магазине хозтоваров, где работал дядя Стэнли, и перевез в дом софу, которую знакомые дедушки собирались выкидывать. Папа где-то нашел пару стульев и стол, а также очень изобретательно соорудил подобие гардеробной – из труб, горизонтально подвешенных к потолку на проволоке.

Родители взяли себе комнату с печкой, которая помимо их спальни стала служить гостиной и художественной мастерской. В эту комнату поставили софу, которую разложили, но уже не смогли сложить. Вдоль стен папа смастерил полки для маминых материалов и художественных принадлежностей. Мама поставила мольберт рядом с окном, через которое проходила труба от печи, объясняя свой выбор тем, что в этом месте хорошее естественное освещение. Печатные машинки мама поставила у другого окна рядом с полкой, на которой хранились ее незаконченные произведения. Она начала кнопками пришпиливать к стене листочки бумаги с идеями и синопсисами новых гениальных творений.

Все дети спали в средней комнате. В первое время мы продолжали спать в одной кровати, доставшейся нам от прежнего владельца, но вскоре папа решил, что мы уже слишком выросли, чтобы спать всем вместе. Спать в картонных коробках мы тоже уже не могли, и для них не было места, поэтому папа построил нам две двухъярусные кровати из реек и веревок. В качестве матрасов мы использовали картон. Кровати показались нам слишком неказистыми, и мы покрасили их красной краской из баллончика. Папа притащил домой выброшенный кем-то комод с четырьмя выдвижными ящиками, и у каждого из нас появился свой собственный ящик для хранения вещей. Эти ящики мы прибили к стене около кроватей, и в своем я хранила жеод.

Третьей комнатой в доме по адресу Литтл Хобарт Стрит, 93, была кухня. Здесь стояла электрическая плита, но проводка была сделана из рук вон плохо. «Видимо, проводку в доме делала Хелен Келлер»[41]41
  Helen Keller (1880–1968) – американская писательница, лектор и политическая активистка. В возрасте 19 месяцев она полностью лишилась слуха и зрения, предположительно от скарлатины.


[Закрыть], – сказал папа и не стал с ней возиться.

Кухней мы пользовались крайне редко. Однако когда деньги в семье были и электричество включали, на кухне было очень легко получить разряд тока от прикосновения к металлическим или мокрым поверхностям. Когда меня в первый раз ударило током, у меня перехватило дыхание, и я упала на пол. Мы поняли, что перед тем, как прикасаться к чему-либо на кухне, надо обмотать руки сухими носками. Если кого-то из нас било током, мы предупреждали об этом остальных: «Сегодня на кухне надо быть аккуратнее, используйте больше тряпок».

Потолок в углу кухни протек. Во время дождя потолок в углу набухал, и с него начинало капать. Во время одного сильного дождя весной часть потолка обвалилась, и на кухне начало лить, как из ведра. Папа не хотел его чинить. Мы безуспешно пытались залатать дыру фольгой, пенопластом, деревом и клеем и, в конце концов, сдались, поэтому, когда дождь шел на улице, он шел и у нас на кухне.

Первое время мама воспринимала жизнь в доме 93 по Литтл Хобарт Стрит как приключение. Прежние обитатели дома оставили нам в наследство древнюю швейную машинку с ножным приводом. Мама решила, что мы можем шить свою одежду даже тогда, когда у нас нет электричества. Кроме того, мама придерживалась мнения, что для шитья одежды не нужны выкройки, потому что к этому вопросу можно подойти «креативно». Мама, Лори и я обмеряли друг друга и начали шить свои платья.

Казалось, что мы шили свои платья целую вечность. Когда работа была закончена, платья получились мешковатые и кривые. Рукава оказались разной длины и были расположены на спине. Я никак не могла надеть свое платье до тех пор, пока мама не разорвала шов на несколько сантиметров. «Потрясающе!» – воскликнула мама, глядя на меня. Я сказала ей, что мне кажется, что я одета в большую наволочку с раструбами по бокам. Лори вообще не хотела носить свое платье ни дома, ни на улице. В конечном счете маме пришлось признать, что шитье платьев – не лучший способ использовать наши таланты и деньги. Самая дешевая ткань стоила семьдесят пять центов за ярд, а на платье уходило минимум два ярда. Дешевле было купить одежду в секонд-хенде. К тому же рукава на покупной одежде всегда были пришиты там, где надо.

Мама прилагала все усилия, чтобы украсить дом. На стены гостиной она повесила свои масляные картины. В результате были завешаны все стены. Единственным свободным от картин местом оказалось пространство над мамиными пишущими машинками, которое она использовала для листочков бумаги с идеями и синопсисами новых литературных трудов. На наших стенах красовались картины с изображением закатов в пустыне, мчащихся лошадей, спящих кошек, покрытых снегами горных вершин, ваз с цветами и фруктами и портретов детей.

Картин у мамы было больше, чем места на стенах, поэтому папа изобрел гениальную вещь. Перед каждой картиной на стене он прибил к потолку скобы, на которых можно было вешать другие картины. Иногда в ряду было до четырех картин. Мама осталась очень довольной. Мне казалось, что она относится к своим картинам как к детям и хочет, чтобы каждая картина понимала, что ее любят и ценят.

Около окон мама соорудила полки, на которых расставила ряды бутылок из разноцветного стекла. «Смотрите, у нас как будто витражи!» – объявила она. Да, эффект витража присутствовал, но дом от этого не стал теплее и суше. Первые несколько недель жизни в доме я, лежа на матрасе из картона и слушая шум капающей на кухне воды, мечтала о большом доме в Финиксе с олеандрами и апельсиновыми деревьями. Я думала, что мы все еще владели этим домом. Это был наш настоящий дом.

«А когда мы вернемся домой?» – спросила я однажды папу.

«Домой?» – переспросил он.

«В Финикс»

«Теперь наш дом здесь».

Когда мы с Брайаном поняли, что остаемся в Уэлче надолго, мы решили помочь папе строить Хрустальный дворец. Папа показал нам место, отведенное под строительство и отмеченное им колышками с натянутой между ними веревкой. Папа редко бывал дома, потому что был занят налаживанием контактов и расследованием коррупции, поэтому так никогда и не начал работу над фундаментом дома. Мы с братом нашли в заброшенном доме кирку с лопатой и все свободное время посвящали выкапыванию фундамента. «Какой смысл строить хороший дом, если ты не заложил правильный фундамент?» – говорил папа.

Копать было сложно, но через месяц мы вырыли яму такой глубины, в которой нас не было видно. Границы ямы не были идеально ровными, но мы все равно очень гордились своей работой. После того как папа зальет фундамент, мы были готовы помогать ему со строительством.

У нас не было денег на оплату вывоза мусора, а мусора скапливалось все больше и больше. В один прекрасный день папа сказал, чтобы мы сбросили весь мусор в яму.

«Но ведь это же фундамент для Хрустального дворца», – возразили мы.

«Это только на время», – уверил нас папа. Он объяснил, что, когда появятся деньги, он наймет грузовик, который вывезет весь мусор сразу. Но этого не происходило, и мы с Брайаном наблюдали, как яма, вырытая с таким трудом, постепенно наполняется мусором.

Приблизительно в то же время в доме на Литтл Хобарт Стрит появилась большая мерзкая крыса. Первый раз я увидела ее в нашей сахарнице. Крыса была чересчур большой, чтобы поместиться в обычной сахарнице, но наша мама, будучи сладкоежкой, клала в чай восемь ложек сахара, поэтому сахарницей нам служила ваза, стоявшая на кухонном столе.

Крыса сахар не ела. Она в нем купалась: наслаждалась и била хвостом, свешивавшимся из «сахарницы», отчего сахар обильно сыпался на стол и на пол. При виде этого зрелища я замерла и потом вышла из кухни. Вместе с Брайаном мы снова вернулись посмотреть на крысу. К тому времени она уже вылезла из сахара и переместилась на печку, где стояла тарелка картошки. Мы отчетливо видели следы зубов крысы, погрызшей картошку, которую мы должны были есть на обед. Брайан кинул в грызуна небольшой железной кочергой и попал. Однако к нашему изумлению, крыса не ретировалась, а вскочила и зашипела на нас, словно в этой ситуации нарушителем спокойствия была не она, а мы. В ужасе мы выбежали из кухни, захлопнули дверь и подложили под нее тряпки, чтобы крыса не перебежала в другую комнату.

В ту ночь Морин, которой к тому времени уже исполнилось пять лет, не могла заснуть от страха. Она думала, что крыса на нее нападет, и ей мерещилось, что грызун подползает все ближе и ближе. Я сказала, что ей пора перестать быть такой трусихой.

«Но я действительно слышу, что крыса здесь», – ответила Морин.

Это был один из редких моментов, когда у нас было электричество, и я включила свет, чтобы успокоить сестру. На любимом ее одеяле, всего в паре десятков сантиметров от лица Морин, действительно сидела здоровая крыса. Морин завизжала, скинула одеяло, и крыса спрыгнула на пол. Я схватила метлу и стала ею бить крысу, которая ловко увертывалась от ударов. На помощь пришел Брайан с бейсбольной битой, и общими усилиями мы загнали шипящее и щелкающее зубами животное в угол.

У нас была собака Тинкл – помесь терьера с дворнягой. В свое время собака увязалась за Брайаном, да так и осталась у нас жить. Тинкл схватил крысу зубами и начал бить об пол до тех пор, пока крыса не сдохла. Когда на шум пришла мама, Тинкл ходил грудь колесом, гордый своим подвигом. Мама пожалела крысу и сказала: «И крысам надо есть, понимаете?» Хотя крыса была мертва, мама почему-то решила дать ей имя и назвала ее Руфусом. Брайан где-то читал, что индейцы использовали труп врага для того, чтобы испугать противника, и на следующее утро повесил Руфуса за хвост на дереве перед входом в дом. Чуть позже мы услышали звуки выстрелов. Наш сосед мистер Фриман увидел Руфуса и решил, что это опоссум, взял свое ружье и парой выстрелов уничтожил труп крысы, от которого остался только хвост, привязанный к ветке.

После случая с Руфусом я начала брать в кровать бейсбольную биту, а Брайан – мачете. Морин вообще потеряла сон. Она говорила, что ей снятся кошмары, что ее поедают крысы, и использовала это в качестве предлога, чтобы ночевать у подруг. Родители не придали инциденту с Руфусом большого значения. Они говорили, что мы уже вступали в битву со злом, и такая же борьба предстоит нам в будущем.

«Что будем делать с мусорной ямой? – спросила я. – Она уже почти полная».

«Яму надо расширить», – сказала мама.

«Но мы же не можем вечно сбрасывать в яму мусор. Что люди скажут?» – не сдавалась я.

«Жизнь слишком коротка для того, чтобы волноваться о том, что думают о тебе другие, – философски ответила мама. – Пусть принимают нас такими, какие мы есть».

Я была убеждена, что люди станут относиться к нам лучше, если мы приложим усилия и улучшим внешний вид дома № 93 и участка на Литтл Хобарт Стрит. И была уверена, что существует масса вещей, которые мы можем сделать и которые не будут практически ничего стоить. Некоторые жители Уэлча фигурно разрезали старые автомобильные покрышки, красили их в белый цвет и использовали для украшения сада или лужайки перед домом. У нас не было денег на строительство Хрустального дворца, но мы могли бы использовать этот способ для того, чтобы наш дом выглядел чуть посимпатичней. «Пожалуйста, – умоляла я маму, – давай это сделаем!»

«Хорошо», – согласилась она. Но когда мы оказались около облагороженных таким образом участков, мама полностью охладела к моей идее. «Лучше жить с помойкой на лужайке перед домом, так, по крайней мере, естественней», – сказала она.

Однако я не сдавалась и продолжала искать способы облагородить внешний вид дома и участка. Однажды папа принес с какой-то халтуры 15-литровую банку краски. Я открыла банку. Она была неполной, и внутри оказалась краска ярко-желтого цвета. У папы были кисточки. Меня осенило – слой ярко-желтой краски освежит внешний вид дома и сделает его, по крайней мере, с внешней стороны более презентабельным.

Взволнованная радужной перспективой счастливой жизни в ярко-желтом доме, я в ту ночь едва могла заснуть. Я встала рано утром и приготовилась красить. «Если мы все вместе возьмемся за работу, нам понадобится максимум два дня», – убеждала я членов семьи.

Однако папа без оптимизма воспринял мою идею. Он сказал, что наш дом на Литтл Хобарт Стрит – такая дыра, что не стоит тратить на него свое время и силы. Мама сочла, что дом ярко-желтого цвета будет выглядеть пошло. Брайан и Лори отказались под тем предлогом, что у нас нет лестниц и строительных лесов.

Папа не занимался Хрустальным дворцом, и я знала, что остатки краски в банке будут стоять без пользы. Я решила смастерить лестницу или занять ее у кого-нибудь и начать работать, надеясь, что результат всем понравится и мне помогут.

Я открыла банку и помешала краску палочкой. Отстоявшееся масло смешалось с краской, и краска стала кремово-желтого цвета. Я окунула в банку толстую кисть и провела по поверхности старого сайдинга. Результат оказался даже лучше, чем я ожидала. Я начала красить все, что видит глаз, и до чего я могла дотянуться с веранды дома. Через пару часов я израсходовала четверть банки. «Если мне будут помогать и закрасят те места, до которых я не достаю, дом преобразится до неузнаваемости», – думала я.

Однако результаты моей работы не произвели впечатления ни на родителей, ни на Лори с Брайаном. «Ну, что ж. Теперь часть передней стороны дома у нас желтого цвета. Это определенно начало новой жизни», – иронично заметила старшая сестра.

Получалось так, что всю работу мне надо было заканчивать без посторонней помощи. Я попыталась сколотить лестницу из реек, но она разваливалась под моим весом. Я занималась лестницей, как вдруг началось похолодание, и краска замерзла. Когда температура снова стала плюсовой, я открыла банку и увидела, что в краске появились большие сгустки и вид ее стал напоминать прокисшее молоко. Я долго и безуспешно размешивала краску. Я знала, что больше краски мне не видать и вместо ярко-желтого дома у нас будет пятнистый желтоватый дом, по которому сразу видно, что покраска была брошена на полпути. О чем это могло говорить всем незнакомцам, которые могли бы увидеть наш дом? Только о том, что его обитатели хотели привести его в порядок, но дело у них явно не задалось.

Литтл Хобарт Стрит заканчивалась таким глубоким и узким оврагом, что местные шутили – туда надо подводить свет. В нашем районе было много детей, и Морин, наконец, могла играть с настоящими сверстниками, а не с выдуманными друзьями. Обычно дети предпочитали играть у подножия горы, рядом со складом оружия Национальной гвардии. Мальчишки играли в американский футбол, а девочки сидели на кирпичной стене, расчесывали волосы, подводили блеском губы и делали вид, что очень возмущены, когда какой-нибудь резервист свистел им, давая понять, что они ему нравятся совсем не по-детски. На самом деле девочкам это льстило, но они не подавали виду. Одна из девочек по имени Синди Томсон очень упорно пыталась со мной подружиться, но потом выяснилось, что она всего лишь хотела завербовать меня в юношеское отделение Ку-клукс-клана. Меня не интересовали ни губная помада, ни белый колпак как аксессуар одежды, поэтому я предпочитала играть с мальчишками в футбол. Обычно они не брали девочек, но изменяли этому правилу, когда им не хватало игрока.

Люди побогаче не заходили в нашу слободку. Здесь жили несколько шахтерских семей, но большинство взрослых сидели без работы. У некоторых мам не было мужей, а у некоторых мужей от работы на шахте были больные легкие. У всех было достаточно собственных проблем, и основная часть обитателей района жила за счет государства.

Хотя наша семья была самой бедной на Литтл Хобарт Стрит, родители не подавали на пособие по безработице или какую-либо другую форму государственной помощи. Более того, мама с папой всегда отказывались от помощи благотворительных организаций. Когда учителя в школе давали нам мешки с собранной церковью одеждой, мама неизменно просила нас отнести их обратно. «Мы сами в состоянии решить свои проблемы, – говорила мама. – Мы не принимаем подачек».

Когда финансовая ситуация в семье становилась совсем плохой, мама напоминала нам, что на Литтл Хобарт Стрит живут дети, положение которых значительно хуже, чем наше. Она имела в виду двенадцать детей из семьи Грейди, которые росли без отца. По разным версиям получалось, что папа Грейди то ли умер от завала шахты, то ли сбежал с проституткой. Мама Грейди постоянно лежала в кровати, мучаясь от головной боли. Дети в этой семье росли словно сорняки в саду – без присмотра и ухода. Этих детей было сложно отличить одного от другого, потому что все они были одеты в одинаковые белые рваные майки и джинсы, а их головы были выбриты, чтобы они не нахватали блох. Однажды старший мальчик Грейди нашел дома, под маминой кроватью, старое папино ружье и решил пострелять. В качестве мишеней он выбрал нас с Брайаном. Помню, как мы убегали по лесу, а этот маленький идиот отчаянно палил в нас дробью.

Кроме них в нашем районе жила семья Холл, в которой было шесть умственно отсталых от рождения детей. Эти дети уже выросли, но из-за своей болезни продолжали жить с родителями. Я дружески относилась к одному из них – Кенни, ему было 42 года. Однажды сорванцы из нашего района сыграли с Кенни злую шутку – они убедили его, что я хочу пойти с ним на свидание. Они попросили его дать им доллар, раздеться до трусов, показать им свой член, после чего они организуют со мной свидание. Однажды в субботу Кенни появился у нас перед домом и начал плакать и кричать, что я не выполняю условия договора. Мне пришлось выйти к Кенни и объяснить, что над ним зло пошутили и, кроме этого, у меня есть правило – не ходить на свидания с мужчинами значительно старше моего собственного возраста.

Однако в самой тяжелой ситуации из всех обитателей Литтл Хобарт Стрит была семья Пастор. Мама Джинни Сю Пастор была проституткой. Ей было 33 года, и у нее было восемь дочерей и один сын. Имена всех детей в семье заканчивались на букву «Y». Глава семьи Кларенс Пастор подорвал здоровье работой на шахте. Он днями напролет сидел на покосившейся веранде своего дома, но никогда не улыбался и никому не махал рукой. Он сидел, словно прибитый к стулу. Все в городе говорили, что он импотент и ни один ребенок не является его собственным.

Его жена – Джинни Сю – в ожидании клиентов отнюдь не отдыхала на шезлонге в неглиже. Женщины из «Зеленого фонаря» в Бэттл Маунтин (к тому времени я уже поняла, чем они там занимались) целый день валялись на веранде, красили губы, курили сигареты и демонстрировали всему миру свои неотразимые прелести. Джинни Сю не выглядела как проститутка. У нее были крашеные светлые волосы, она рубила в саду дрова или возила на тачке уголь. Во время работы она надевала точно такой же фартук, какой надевали и все остальные домохозяйки. Джинни Сю выглядела как самая обычная мама.

Я удивлялась, как она успевает заниматься проституцией, когда ей надо ухаживать за такой оравой детей. Однажды ночью я увидела, что напротив их дома остановился автомобиль и несколько раз помигал фарами. Через минуту Джинни Сю сбежала с веранды и исчезла в автомобиле, который тут же уехал.

Старшую дочь в семье Пастор звали Кэти. Соседские ребятишки относились к ней, как к грязи, называли ее мать проституткой, а ее саму – вшивой. По правде говоря, у Кэти в волосах действительно было много вшей. Она очень хотела со мной подружиться. Помню, как однажды по пути из школы я упомянула, что мы раньше жили в Калифорнии. Кэти обрадовалась и сказала, что ее мама очень хочет переехать в Калифорнию, и попросила меня прийти к ним домой, чтобы рассказать ей о жизни на Восточном побережье.

Я согласилась. Я никогда не была внутри здания, в котором находился «Зеленый фонарь», и теперь мне предоставили возможность увидеть, как живет проститутка. Я хотела узнать многое. Например, просто ли зарабатывать проституцией? Хорошая это работа или не очень? Знали ли дети в семье и глава семьи о том, что их мама проститутка? И как они к этому факту относились? Я, конечно, не планировала задавать эти вопросы «в лоб», но думала, что во время беседы с Джинни Сю смогу получить на них ответы.

Вместе с Кэти мы прошли мимо сидящего на веранде Кларенса Пастора, который проигнорировал наше появление. Внутри дом был разделен на малюсенькие комнатушки. Жилище Пасторов было построено на склоне осыпающейся горы, в результате чего дом «поплыл» и потолки и полы в комнатах оказались под разным углом. На стенах их дома не было картин, но они были украшены аккуратно вырезанными из каталога магазина Sears картинками с изображениями респектабельно одетых женщин.

Вокруг меня собралась шумная толпа младших сестер Кэти. Они не были похожи друг на друга: одна была блондинкой, вторая рыжей, третья шатенкой. «Парень», как они называли младшего сына, ползал по полу гостиной, уплетая огромный соленый огурец. Джинни Сю сидела за столом. Рядом с ней стояло блюдо с огромной жареной курицей – деликатесом, который мы себе не могли позволить. Лицо ее было усталым, но улыбка искренней и открытой. «Приятно познакомиться, – сказала Джинни Сю. – В этом доме мы не часто видим гостей».

Она пригласила меня к столу. У нее была большая тяжелая грудь и белые волосы с черными корнями. «Помогите мне разделать птицу, а я сварганю вам роллы с куриным мясом, – сказала она Кэти, а потом повернулась ко мне: – Ты умеешь разделывать птицу?»

«Конечно», – ответила я и сглотнула слюну, потому что в тот день еще ничего не ела.

«Покажи», – сказала Джинни Сю.

Я взяла крыло, разорвала его вдоль длинных костей и вынула мясо. Потом я взяла ногу и бедро, сломала соединяющие кости хрящи и освободила кости от курятины. Джинни Сю и Кэти оторвались от своих кусков курицы, чтобы посмотреть, как я работаю. Я разломала гузку и освободила от костей жирное и вкусное мясо. Потом я взяла в руки грудную часть, ногтем выскоблила прилипшее желе и начала снимать мясо.

«Молодец, – похвалила меня Джинни Сю. – Ты чисто работаешь».

Я откусила треугольной формы хрящ на груди курицы.

Джинни Сю собрала мясо в глубокую и большую тарелку, добавила майонеза, мягкого сыра, горсть картофельных чипсов и все смешала. Она намазала все это на два куска белого ватного хлеба, свернула в трубочку и дала нам. «Птица в одеяле», – сказала Джинни Сю. Вкус был божественным.

«Мама, а Жаннетт жила в Калифорнии», – сказала Кэти.

«Вот как? Я мечтала о том, чтобы жить в Калифорнии и работать стюардессой, – сказала Джинни Сю. – Но дальше Блуфильда так никуда и не доехала».

Я начала рассказывать им о жизни в Калифорнии. Они сказали, что их не интересует жизнь в небольших горнодобывающих городках в пустыне, поэтому я завела рассказ о Сан-Франциско и Лас-Вегасе, хотя последний находится вовсе не в Калифорнии. Мы провели в этих городах всего несколько дней, но по моему рассказу могло показаться, что я провела там долгие годы. Я рассказывала о девушках из кордебалета, которых видела мельком, но могло показаться, что я их хорошо знала. Я описывала казино с неоновыми вывесками и делающих высокие ставки игроков, пальмы, отели с бассейнами и холодным кондиционированным воздухом, а также рестораны, где официанты в белых перчатках поджигают десерты.

«Ну и жизнь! Лучше не бывает!» – изумлялась Джинни Сю.

«Да, мэм, это уж точно», – соглашалась я.

«Парень» начал хныкать, Джинни Сю взяла его с пола на руки и дала облизать майонез со своих пальцев. «Ты хорошо расправилась с птицей, – сказала она мне. – Я думаю, что в один прекрасный день ты будешь есть сколько угодно жареной курицы и горящих десертов». И Джинни Сю мне подмигнула.

Только по пути домой я сообразила, что так и не задала вопросы, на которые хотела получить ответы. Я подумала о том, что совершенно не воспринимала Джинни Сю как проститутку. В тот день я поняла про проституцию только одно: с доходов от этой профессии можно покупать очень вкусную курицу.

В Уэлче мы часто дрались. Мы дрались не только с врагами, а просто для того, чтобы отвоевать себе место под солнцем. Жители Уэлча любили подраться. Они дрались потому, что делать в этом городе было нечего, и потому, что от трудной жизни люди черствеют. Может быть, постоянные драки были пережитком борьбы за создание профсоюзов шахтеров, потому что сама шахтерская профессия была трудной, опасной и грязной. Мужчины возвращались с работы и «спускали пар» на женах, те в свою очередь шпыняли детей, которые начинали собачиться между собой. Точно не могу сказать, в чем причина агрессии жителей города, но факт остается фактом: все его обитатели – мужчины, женщины, мальчики и девочки – любили драться.

Здесь происходили потасовки в барах, поножовщина на улицах, избиения на парковках, рукоприкладство в семьях и постоянные свары среди детей. Иногда неожиданная драка заканчивалась одним метким и сильным ударом, а иногда происходили затяжные схватки, во время которых зеваки и болельщики собирались, словно вокруг боксерского ринга, крича и поддерживая окровавленных и потных сцепившихся бойцов. Кроме бытовых драк в городе известны были случаи затяжной вендетты. Например, два брата могли избить кого-нибудь за то, что в мохнатых 50-х отец того человека избил их отца. Или, скажем, женщина могла выстрелить в свою лучшую подругу за то, что та переспала с ее мужем, после чего брат лучшего друга мужа брал бейсбольную биту и дубасил ею этого мужа. Прогулка по центральной улице города была похожа на посещение приемного отделения больницы. Повсюду встречались люди с подбитым глазом, разбитым носом или губой, разбитыми костяшками пальцев или покусанными ушами. Казалось, что в Уэлче шла необъявленная гражданская война. Мы и до этого жили в довольно «отчаянных» городах, но даже маме пришлось признать, что она никогда в жизни не видела такого боевого духа, как у жителей Уэлча.

Лори, Брайан, я и Морин дрались чаще, чем остальные дети. Потасовки с Динитией и ее подругами были только началом длинной череды междоусобиц, которые нам пришлось пережить. С нами хотели драться потому, что у нас были рыжие волосы, потому, что наш папа был алкоголиком, потому, что мы мылись не так часто, как следовало бы, потому, что мы жили в доме-развалюхе с пятнами желтой краски, а на участке у нас была мусорная яма и по ночам было видно, что у нас нет света, поскольку мы не можем позволить себе подключить электричество.

Чаще всего мы выступали против наших противников единым фронтом. Одной из самых запоминающихся драк, закончившихся нашей победой, была битва с Эрни Гоадом и его друзьями. Мне тогда было десять, а Брайану девять лет. Эрни был мальчишкой с толстой шеей, носом картошкой и глазами, сидящими практически на висках, что делало его похожим на рыбу. Казалось, что Эрни дал клятву выдворить нашу семью из города. Все началось с потасовки, когда мы однажды играли на танке, стоящем около склада оружия Национальной гвардии. Эрни начал кидать в меня камнями и кричать, что наша семья должна убираться из города, потому что все мы воняем.

В ответ я кинула в него пару камней и сказала, чтобы он оставил меня в покое.

«А что ты мне сделаешь?» – спросил он.

«Ничего я тебе не сделаю. Я с мусором не связываюсь», – ответила я.

«Это Уоллсы – мусор, а не я. Это вы рядом с домом мусор в яму бросаете», – парировал Эрни.

Мне нечем было «крыть», потому что эта была чистая правда.

«Все вы – мусор! – орал Эрни. – И живете в мусоре!»

Я изо всей силы его толкнула и в надежде на поддержку посмотрела на ребят, с которыми играла. Однако все они отходили от меня или не поднимали глаз, словно им было стыдно за то, что они играют с девочкой, у которой мусорная яма находится прямо около дома.

В следующую субботу мы с Брайаном читали, сидя на диване, когда окно разбилось и в него влетел булыжник. Мы бросились к дверям и увидели, что Эрни с тремя друзьями разъезжают на велосипедах по Литтл Хобарт Стрит и орут: «Мусор! Мусор! Все вы – мусор!»

Брайан вышел на веранду. Один из приятелей Эрни метко кинул камень и попал брату в голову. Брайан бросился за мальчишками, которые с улюлюканьем уехали. Пошатываясь, Брайан вернулся в дом. Его щека и майка были в крови, а над бровью появилась огромная ссадина. Через несколько минут Эрни с друзьями вернулись и стали кричать, что знают, из какого свинарника мы выползли, и расскажут об этом всем ученикам школы.

На сей раз мы вдвоем с Брайаном бросились за ними, несмотря на то, что противники были в большинстве. Эрни и его приятелям явно нравилась игра, которую они затеяли. Они-то были на велосипедах, поэтому были быстрее нас. Через несколько минут они умчались.

«Они еще вернутся», – сказал брат.

«Что будем делать?» – спросила я.

Брайан начал думать и придумал. Под домом он нашел веревку и повел меня на полянку на горе над Литтл Хобарт Стрит. За несколько недель до этих событий мы с Брайаном вытащили на эту полянку старый матрас, потому что хотели устроить пикник. Брайан объяснил, что хочет сделать что-то наподобие катапульты, о которых он читал в книгах. Мы сложили на матрас камней и привязали матрас к веткам деревьев. Натянув веревки и отпустив их на счет «Три!», мы испробовали нашу катапульту. Результат оказался хорошим, и лавина камней скатилась вниз на улицу. Мы твердо решили убить Эрни и его команду, завладеть их велосипедами и оставить их окровавленные тела для того, чтобы все враги нас боялись.

Мы навалили камней на матрас и стали ждать. Наше ожидание не было долгим. Вскоре появился Эрни со своей командой. Каждый из них управлял велосипедом одной рукой, а в другой держал большой камень. Они ехали гуськом, впереди всех был Эрни. Мы поняли, что можем попасть в несколько человек сразу.

Эрни и его команда подъехали ближе. Брайан дал команду, и мы оттянули веревки. Матрас выстрелил грудой камней. Я услышала, как камни попадали в тела врагов и в их велосипеды. Эрни выругался и упал с велосипеда. Мальчишка, следовавший за ним, наехал на Эрни и тоже упал. Двое других развернулись и умчались. Мы с Брайаном начали бросать камни в Эрни и его приятеля. Враги были перед нами как на ладони, и у нас было несколько прямых попаданий.

Потом Брайан закричал «Ура!» и бросился вниз по спуску. Эрни и его прихвостень вскочили на велосипеды, начали с ожесточением крутить педали и исчезли за поворотом прежде, чем мы успели до них добежать. После этого мы с Брайаном исполнили победный танец, оглашая заваленную камнями улицу воинственным кличем.

Погода становилась теплее, и крутые склоны гор вокруг Литтл Хобарт Стрит зазеленели. Появились дикие ариземы и дицентры великолепные[42]42
  Это видовое название цветов.


[Закрыть]. У дорог начали расцветать белые флорибунды, сиреневые флоксы и желтые краснодневы. Зимой глаз резали выброшенные ржавые холодильники, автомобили и заброшенные дома, но весной на них появились мох и другие растения – зелень скрыла весь хлам. Казалось, что окружающий нас мусор бесследно исчез.