Читать книгу "Замок из стекла. Что скрывает прошлое"

Наша улица была расположена высоко, и нас не затопило, но ниже дожди смыли часть асфальтовой дороги. Правда, вода подмыла столбы, на которых стоял наш дом. Дырка в потолке на кухне стала огромной и вскоре начал течь потолок еще в нашей детской спальне – с той стороны, где стояли нары Брайана и Морин. Спавший на верхней койке Брайан начал накрываться брезентом, чтобы не промокнуть.

Все в доме стало влажным. Книги, бумаги и картины покрылись зеленой плесенью. В углах комнат появились маленькие грибы. Влага разъедала деревянную лестницу в дом, и ходить по ней стало опасно. Однажды под мамой сломалась прогнившая ступенька, она упала и покатилась по склону. После этого у нее несколько недель не заживали ссадины на руках и ногах. «Мой муж меня не бьет, – объясняла мама тем, кто пялился на ее раны, – он просто не хочет починить лестницу».

Веранда тоже начала гнить. Перила и пол стали скользкими от плесени. Ночами стало опасно ходить в туалет, потому что каждый из нас минимум по разу ночью поскальзывался и падал. От веранды до земли было около трех метров.

«Нам надо что-то сделать с верандой, – говорила я маме. – Ночью очень опасно ходить по ней в туалет». Кроме того, туалетом под лестницей уже нельзя было пользоваться, потому что яма окончательно наполнилась.

«Ты права, – сказала мама, – надо что-то предпринять».

Она купила ведро из желтой пластмассы и поставила его на кухне. Теперь все, кто хотел ночью сходить в туалет, ходили в ведро. Когда ведро наполнялось, самый смелый из нас выносил его на улицу, рыл яму и выливал туда его содержимое.

В один прекрасный день мы с Брайаном собирали трухлявые ветки для огня и среди личинок и вьюнков нашли кольцо с бриллиантом. Камень на кольце был крупным. Сначала мы подумали, что это бижутерия, но почистив кольцо и попробовав поцарапать его стеклом, как нас учил папа, поняли, что оно, скорее всего, настоящее. Мы решили, что кольцо принадлежало старушке, которая жила и умерла в доме до нас. Все говорили, что эта старушка была немного чокнутой.

«Как ты думаешь, сколько это кольцо может стоить?» – спросила я Брайана.

«Наверняка больше, чем дом», – ответил он.

Мы решили продать кольцо для того, чтобы купить еды и рассчитаться за дом (родители не платили месячные взносы и шли разговоры о том, что нас рано или поздно выселят). После этого у нас могли бы остаться деньги, на которые можно было бы приобрести что-нибудь для нас, например, пару кроссовок.

Мы показали кольцо маме. Она посмотрела на него. Мы сказали, что надо кольцо оценить. На следующий день мама поехала на автобусе в Блуфильд, в ювелирный магазин. Когда она вернулась, сообщила нам, что кольцо оказалось действительно настоящим с бриллиантом в два карата.

«А сколько оно стоит?» – спросили мы.

«Не имеет никакого значения», – ответила мама.

«Почему?»

«Потому что мы его не продаем».

Она решила оставить кольцо себе в качестве компенсации за обручальное кольцо, которое ей подарил папа, но вскоре после свадьбы заложил.

«Но, мам, за кольцо можно купить много еды», – возразила я.

«Это верно, – ответила мама, – но это кольцо может придать мне чувство собственного достоинства. В наши времена чувство собственного достоинства гораздо важнее еды».

Мамино чувство собственного достоинства и самооценка действительно находились в минусе. Время от времени она ложилась в постель на несколько дней, плакала и кидалась в нас вещами. Она кричала, что могла бы стать известной художницей, если бы у нее не было детей, особенно тех, которые совершенно не ценят многочисленных жертв с ее стороны. Но когда депрессия проходила, мама вставала с кровати и начинала рисовать и насвистывать как ни в чем не бывало.

Однажды в субботу утром вскоре после того, как мама начала носить кольцо, у нее было хорошее настроение, и она решила, что нам надо заняться уборкой дома. Мне ее предложение понравилось. Я сказала, что нам надо вынуть все вещи из каждой комнаты, тщательно все помыть и поставить назад только самое необходимое. Такой способ казался мне наиболее разумным. Но мама решила, что можно обойтись косметической уборкой, поэтому мы лишь выровняли стопки бумаги и спрятали грязное белье. Мама настояла на том, чтобы мы громко читали молитву во время уборки. «Таким образом мы очистим не только дом, но и наши души, – сказала она. – Двух зайцев одним ударом».

Мама объявила, что в последнее время она пребывала в депрессии потому, что не делала гимнастику. «Я начну заниматься аэробикой, – сказала она. – Главное – это хорошая циркуляция крови в организме. Это изменит мое отношение к жизни». Она наклонилась и дотронулась до пальцев на ногах.

Разогнувшись, мама заявила, что уже начинает чувствовать себя лучше, и снова наклонилась для того, чтобы прикоснуться к пальцам ног. Сидя за письменным столом и сложив руки на груди, я внимательно за ней наблюдала. Я знала, что проблема не в плохой циркуляции крови. Нас не спасет аэробика, нам надо было принимать серьезные меры. Мне уже исполнилось двенадцать лет, и я провела тщательное исследование в городской библиотеке о том, как живут другие семьи на нашей улице. Я придумала план и ждала удобного случая, чтобы поведать его маме. Казалось, что момент созрел.

«Мам, мы больше не можем жить так, как сейчас живем», – сказала я.

«Наша жизнь не такая уж и плохая», – ответила мама. Она сгибалась, доставала кончики пальцев ног, разгибалась и поднимала руки вверх.

«Неплохая? Мы три дня подряд едим один попкорн, – сказала я. – Давай чуть реалистичней взглянем на сложившуюся ситуацию».

«В тебе очень много негатива, – ответила мама. – Ты напоминаешь мне мою собственную мать, которая постоянно критиковала».

«Это не негатив, это реализм».

«В сложившейся ситуации я делаю все, что могу, – сказала мама. – Почему ты не хочешь увидеть вину отца? Он, между прочим, далеко не ангел».

«Я знаю, – ответила я и потрогала пальцами край стола. Папа клал сюда зажженные сигареты, и весь край стола был словно фигурно обожжен. – Мама, тебе надо расстаться с папой».

Она перестала делать свои упражнения. «Я не верю своим ушам, – сказала она. – Я не представляю, как ты можешь идти против папы. Ты самый лояльно настроенный по отношению к нему человек». Действительно, я всегда до последнего защищала папу, верила в его сказки и объяснения и считала выполнимыми его планы на будущее. «Он же тебя так любит, – говорила мама. – Как ты можешь про него так говорить?»

«Я его ни в чем не виню, – сказала я. И я действительно его ни в чем не винила. Однако папа упорно пытался себя убить, и я начала опасаться, что он может свести в могилу и нас. – Нам надо с ним расставаться».

«Как я могу бросить твоего отца?» – вскричала мама.

Я сказала маме, что если она уйдет от отца, то сможет получать государственное пособие, получение которого в нынешней ситуации невозможно, потому что она замужем за здоровым и работоспособным мужчиной. Многие семьи детей, с которыми я ходила в школу, и половина жителей на нашей Литтл Хобарт Стрит жили на пособие, и их жизнь была не такой ужасной. Я знала, что мама принципиально против получения пособия, но, если вдуматься, нет ничего зазорного в том, что государство выдает деньги на жизнь, дает средства на одежду, покупает в дом уголь и платит за школьные обеды.

Мама сказала, что не хочет меня слушать. Жизнь на пособие, говорила она, нанесет детям неизгладимую психологическую травму. «Можно иногда и поголодать, – говорила она. – Потом поел, и все в порядке». Можно немного померзнуть, но рано или поздно согреешься. Но как только начинаешь жить на пособие, твоя жизнь кардинально меняется. Даже если потом соскочить с пособия, стигмат остается на всю жизнь. Человек меняется на всю оставшуюся жизнь.

«Хорошо, – ответила я, – если не хочешь жить на пособие, найди работу». В местном школьном округе был недостаток учителей, как и в Бэттл Маунтин. Мама может легко получить такую работу, после чего все мы можем снять нормальную квартиру.

«Ох, как мне не нравится это», – сказала мама.

«Думаешь, будет хуже, чем сейчас?» Мама задумалась. Потом посмотрела мне в глаза и улыбнулась: «Я не могу бросить твоего отца. Это противоречит католической вере». Она вздохнула и продолжила: «И потом ты сама меня прекрасно знаешь. Я слишком люблю приключения».

Мама так и не рассказала папе о нашем с ней разговоре. В то лето он по-прежнему думал, что я остаюсь его самым верным союзником. Учитывая, что никто больше не претендовал на такое отношение, наверное, можно было утверждать, что это было правдой.

Однажды июньским днем мы, свесив ноги, сидели с папой на веранде и смотрели на дома внизу. Лето выдалось таким жарким, что я едва могла дышать. Казалось, что в Западной Виргинии жарче, чем в Финиксе и в Бэттл Маунтин, где температура поднималась выше тридцати градусов. Папа сказал, что термометр показывает двадцать семь градусов, и я заметила, что термометр наверняка сломался. Папа сказал, что с термометром все в порядке. Просто мы привыкли к сухой жаре, а здесь жара сочетается с влажностью.

Папа показал мне на аккуратные дома на Стюарт Стрит и объяснил, что там, в долине, где они расположены, температура должна быть еще больше. Мы же находились гораздо выше – в самом прохладном месте во всем городе. И он добавил, что весенний паводок показал, что наш дом очень удачно расположен. «Понимаешь, перед тем, как выбрать дом, я очень хорошо подумал, – сказал папа. – При покупке недвижимости надо учитывать всего три правила: расположение, расположение и еще раз расположение».

Папа рассмеялся. Он смеялся беззвучно, и плечи его тряслись. Чем больше он смеялся, тем смешнее ему казалась собственная шутка. Я тоже начала смеяться, и вскоре мы валялись на полу веранды и помирали от хохота. Мы смеялись до тех пор, пока на глазах не выступили слезы и бока не стали болеть.

В то время самым притягательным местом для всех детей был городской бассейн, расположенный около железнодорожных путей поблизости от бензозаправки Esso. Мы с Брайаном были там всего лишь раз. В бассейне мы повстречали Эрни Гоада с приятелями, они тут же начали орать, что мы живем в мусоре и обязательно заразим воду бассейна какой-нибудь страшной болезнью. Эрни не терпелось взять реванш за поражение, которое мы ему нанесли. Один из его приятелей произнес слово «эпидемия», и они поперлись жаловаться на нас родителям и охранникам бассейна, говоря им о том, что нас необходимо немедленно выгнать. Тогда мы с Брайаном решили уйти. Эрни встал у забора из металлической сетки и прокричал нам вслед: «Убирайтесь на свою помойку!» В его голосе слышалась радость победы: «Убирайтесь и не возвращайтесь!»

Прошла неделя, а жара не спадала. В центре города я столкнулась с Динитией, которая возвращалась из бассейна. Мокрые волосы Динитии были повязаны косынкой. «Ой, сестричка, вода в бассейне такая хороооошая! – сказала она, произнося слово «хорошая» так, словно в нем было двадцать букв «о». – А ты сама ходишь в бассейн?»

«Нас в него не пускают», – ответила я.

Несмотря на то, что я не объяснила причину, Динития кивнула в ответ и сказала: «Послушай, пойдем со мной в бассейн завтра утром».

Я прекрасно знала, что по утрам в бассейн ходят черные. Формально никакой официальной сегрегации не существовало, и все желающие могли посещать бассейн в любое время, но в реальности черные плавали в бассейне по утрам, когда за посещение не взимали плату, а белые – днем, когда посещение стоило пятьдесят центов. Это негласное правило не было нигде зафиксировано. Просто так было принято, и все тут.

Мне очень хотелось поплавать, но я опасалась того, что если приму предложение Динитии, то нарушу какое-нибудь социальное табу.

«А вдруг это кому-нибудь может не понравиться?» – спросила я.

«Потому что ты белая? – уточнила Динития. – Кому-нибудь из белых это действительно может показаться странным, но белых же там утром не будет».

На следующее утро мы встретились с Динитией около входа в бассейн. В руках у меня был купальник из секонд-хэнда, завернутый в застиранное серое полотенце. Белая сотрудница, сидящая в будочке на входе, покосилась на меня, но ничего не сказала. В женской раздевалке пахло синтетическим запахом хвои от моющего средства, а цементный пол и стены из шлакобетона были мокрыми. Из колонок звучал соул, и все женщины в раздевалке громко подпевали.

В раздевалках все белые женщины перед тем, как переодеть трусы, обматывали вокруг талии полотенце, а вот черные не стеснялись и ходили в чем мать родила. Некоторые из женщин были очень худыми с выступавшими ключицами и костлявыми бедрами, а у других были огромные попы, на которые можно было поставить стакан пива, и гигантские бюсты, которые вполне могли бы удержать лежащую на них пачку сигарет. Многие женщины пританцовывали, толкались бедрами или попами.

При моем появлении все замолчали и перестали танцевать. Одна из женщин подошла ко мне так близко, что мне казалось, она вот-вот дотронется до меня сосками. Динития громко объяснила, что я пришла с ней и я хорошая девушка. Женщины переглянулись, пожали плечами и оставили меня в покое.

Мне уже шел тринадцатый год. Я немного стеснялась своей наготы, поэтому сперва решила, что надену купальник, обмотавшись полотенцем, но потом набралась храбрости и сняла одежду, не прибегая к прикрытию полотенцем. Динития моментально заметила огромный шрам, оставшийся у меня на боку. Я объяснила, что после того, как обгорела в возрасте трех лет, мне делали трансплантацию кожи, и теперь я не могу носить бикини, а только цельный купальник. Динития потрогала шрам и сказала: «На самом деле выглядит не так уж ужасно».

«Эй, Динития! – закричала одна из женщин. – У твоей белой подружки пробивается рыжая мохнатка!»

«А чего ты хотела при ее цвете волос?» – спросила Динития.

«Да, – сказала я, – Воротник всегда должен быть в тон с манжетами».

Эту фразу я давно слышала от самой Динитии. Она улыбнулась, а женщины в раздевалке расхохотались. Одна из женщин в танце толкнула меня бедром в бедро. Я почувствовала себя достаточно уверенной для того, чтобы в ритм музыки также толкнуть ее бедром в бедро.

Все утро мы с Динитией провели в бассейне. Мы плескались, а также тренировали плавание на спине и баттерфляем. Динития плавала не намного лучше меня. Мы становились на руки на мелкоте и поднимали ноги над поверхностью воды, соревновались, кто дальше проплывет по водой, плавали и брызгались с другими детьми. Потом мы начали прыгать в воду «бомбочкой» и смотреть, у кого фонтан брызг поднимется выше. Синяя вода пенилась и плескалась. Ко времени окончания бесплатного сеанса мои пальцы на руках и ногах были в морщинках от воды, а глаза красными от хлорки. Хлорки в воде было очень много. Прежде никогда в жизни я не чувствовала себя такой стерильной.

В тот день после бассейна я была дома одна. Я наслаждалась ощущением вымытой кожи и приятной мышечной усталостью, которую всегда ощущаешь после активной тренировки. Неожиданно раздался стук в дверь, от которого я вздрогнула. К нам на Литтл Хобарт Стрит, 93, редко заходили в гости. Я немного приоткрыла входную дверь и выглянула. Передо мной на веранде стоял лысеющий мужчина с папкой в руках. Внешний вид незваного гостя напомнил мне государственных служащих, о которых рассказывал папа и которых надо было избегать.

«Глава семейства дома?» – спросил мужчина.

«А кто спрашивает?» – поинтересовалась я.

Мужчина улыбнулся, но его улыбка не предвещала ничего хорошего. «Я из социальной службы по детским вопросам. Мне нужен Рекс или Роз-Мари Уоллс», – ответил он.

«Родителей нет дома», – сказала я.

«Тебе сколько лет?» – спросил мужчина.

«Двенадцать».

«Можно войти?»

Я заметила, что мужчина пытается заглянуть внутрь дома. Я резко закрыла перед его носом дверь, оставив только небольшую щелку. «Мама с папой не разрешают впускать посторонних, когда их нет дома. И говорят с ними только после того, как посоветуются с адвокатом, – добавила я, чтобы произвести на него впечатление. – Скажите, по какому вы вопросу, и я им передам».

Мужчина сказал, что кто-то, чье имя он не имеет права мне сообщить, позвонил в социальную службу по детским вопросам и попросил ее сотрудников провести расследование состояния условий жизни семьи, проживающей по нашему адресу. И у него есть основания подозревать, что дети этой семьи не получают достаточно внимания и живут в запущенных условиях.

«Мы не обделены вниманием», – возразила я.

«Ты в этом уверена?»

«Абсолютно, мистер».

«Папа работает?»

«Конечно, – ответила я, – Он делает разные проекты. Потом он предприниматель и работает над созданием технологии по использованию низкокачественного угля».

«А мама?»

«Она художница, – ответила я, – писатель и учительница».

«Интересно, – сказал мужчина, делая пометку в папке. – А где она преподает?»

«Мои родители не хотят, чтобы я вела любые разговоры на личные и семейные темы без их присутствия, – сказала я. – Приходите, когда они будут дома, и они ответят на все ваши вопросы».

«Хорошо, – ответил мужчина. – Я обязательно вернусь, так им и передай».

Он протянул мне свою визитку. Я смотрела, как он начал спускаться по лестнице. «Осторожнее на лестнице, – предупредила я. – Мы здесь в процессе ремонта».

После того как мужчина ушел, я вышла на улицу и стала кидать камни в мусорную яму. Большие камни, такие, какие я могла поднять только двумя руками. За исключением Эрмы, не было человека, которого я ненавидела так сильно, как этого мужчину из социальной службы по детским вопросам. Даже Эрни Гоада я ненавидела меньше. По крайней мере, с Эрни и его командой мы могли бороться, но, если этот бюрократ решит, что мы плохая и неблагополучная семья, с этим бороться будет сложнее. Он начнет свое расследование, и в результате нас с Брайаном, Лори и Морин разъединят и отправят жить в разные семьи, несмотря на то, что все мы хорошо учимся и знаем азбуку Морзе. Этого я не могла позволить. Я не желала расставаться с Лори, Брайаном и Морин.

Я хотела уехать из Уэлча. И Брайан с Лори тоже были уверены в том, что рано или поздно мы из этого города уедем. Я периодически спрашивала папу, когда мы переедем в другое место, и тот отвечал, что мы уедем в Австралию или на Аляску. И по-прежнему ничего не происходило. А когда я спрашивала маму об этом, она отвечала, что у нее пропало желание куда-либо переезжать. Может быть, Уэлч убил и в папе желание путешествовать и переезжать. Мы застряли.

После возвращения мамы домой я передала ей визитку мужчины и рассказала о его посещении. Во мне бурлила злость. Я заявила маме, что из-за того, что папа не желает работать, а она его бросать, госслужбы сделают свое дело и разъединят нашу семью.

Я думала, что мама ответит мне репликой из своего стандартного репертуара, но она молчала. Потом она сказала, что ей надо подумать, и села перед мольбертом. У нее закончились холсты, и теперь она рисовала на листах фанеры. Она взяла новый лист фанеры, выдавила краску на палитру и выбрала кисть.

«Что ты делаешь?» – спросила я.

«Думаю», – ответила она.

Мама работала быстро, почти на автомате и рисовала то, как себя чувствует. Постепенно в центре появился торс женщины. Ее руки были подняты вверх. От талии сиянием расходились концентрические круги воды. Мама нарисовала тонущую в озере женщину. Она закончила работу и задумалась, глядя на картину.

«Так что будем делать?» – спросила я.

«Меня пугает твое упорство».

«Ты не ответила на вопрос», – настаивала я.

«Я пойду на работу, Жаннетт», – ответила мама. Она бросила кисть в банку и продолжала смотреть на утопающую женщину.

В Уэлче, как я говорила, не хватало квалифицированных учителей. Двое из преподавателей моей средней школы даже не заканчивали колледж. К концу недели маму приняли на работу. В ожидании возвращения социального служащего по детским вопросам мы постоянно убирались и пытались привести дом в порядок. Учитывая дыру в потолке на кухне, под которой стояло пластмассовое ведро, а также огромное количество маминых «творений» и других вещей, это наведение порядка, откровенного говоря, было сизифовым трудом. Как ни странно, тот чиновник больше не вернулся.

Маму приняли на работу в среднюю школу города Дейви – небольшого шахтерского городка, расположенного в 18 километрах к северу от Уэлча. Машины у нас не было, и директор школы договорился, чтобы мама приезжала на работу с другой учительницей по имени Люси Роуз, которая только что закончила колледж в Блуфильде, жила в Уэлче и ездила на коричневом Dodge Dart. Эта Люси Роуз была такой толстой, что едва помещалась на водительском сиденье своего автомобиля. Директор школы практически приказал ей привозить с собой маму, и Люси Роуз с самого начала ее невзлюбила. Она не разговаривала с мамой, а только слушала кассеты с песнями Барбары Мандрелл[45]45
  Barbara Mandrell (род. в 1948 г.) – американская кантри-певица, одна из наиболее популярных исполнительниц этого жанра в 1970–80-е гг.


[Закрыть] и курила дешевые ментоловые сигареты Kool. Как только мама выходила из машины, Люси Роуз демонстративно опрыскивала ее сиденье дезинфицирующим средством Lysol. В свою очередь мама считала Люси Роуз крайне ограниченной особой. Однажды она упомянула при ней имя Джексона Поллока, на что Люси Роуз заявила, что в ней есть польская кровь и она бы попросила ее не выражаться по поводу поляков.

У мамы возникли проблемы, с которыми она уже сталкивалась во время работы в Бэттл Маунтин: ей было сложно организовать свою работу и установить дисциплину в классе. По крайней мере, раз в неделю мама начинала капризничать и заявляла, что не пойдет на работу. Мы с Брайаном и Лори собирали ее вещи, выводили на улицу и доводили до места, где ее ждала Люси Роуз с недовольной миной на широком лице, сигаретой в зубах и в клубах синего дыма, которые изрыгала проржавевшая выхлопная труба ее автомобиля.

Теперь у нас, по крайней мере, появились деньги. Я подрабатывала, сидя с чужими детьми, Брайан косил и полол лужайки, а Лори разносила газеты. Мама получала зарплату в 700 долларов в месяц. Когда я в первый раз увидела серо-зеленый чек на эту сумму, я подумала, что все наши финансовые проблемы остались позади. В день зарплаты мы шли вместе с мамой в большой банк напротив здания суда, где она обналичивала чек. Затем мама отходила в угол и запихивала банкноты в носок, который клала в бюстгальтер. А потом мы шли оплачивать счета: за дом, электричество и воду. Мама расплачивалась двадцатками и десятками. Принимающие деньги менеджеры отводили глаза, когда, стоя перед ними, мама залезала в бюстгальтер за носком, громко объясняя это тем, что хранит там деньги, потому что боится карманников.

Мама купила в кредит несколько электрических обогревателей и холодильник, поэтому мы заходили в эти магазины, чтобы внести месячный платеж, и рассчитывали закрыть кредит к началу зимы. Мама купила (тоже в кредит) несколько совершенно бесполезных вещей: абажур с бахромой и хрустальную вазу, объясняя это тем, что самый простой способ почувствовать себя богатым – это приобрести недешевые безделушки. Потом мы шли в магазин у подножия горы и покупали самые незамысловатые продукты: рис, фасоль, сухое молоко и консервы. Мама всегда выбирала консервные банки с вмятинами, даже если они продавались по полной цене, потому что говорила, что этих калек тоже надо любить.

Придя домой, мы вытряхивали содержимое маминой сумочки на кровать и считали деньги. Оставалось несколько сотен долларов, которых вполне должно было хватить на все наши расходы до конца месяца. Тем не менее, каждый раз к концу месяца деньги магическим образом исчезали, и я снова рылась в мусорном бачке в поисках чего-нибудь съестного.

Однажды осенью в конце месяца мама заявила, что на обед у нас остался один доллар. Этих денег было достаточно для того, чтобы купить один галлон мороженого, которое, по мнению мамы, не только вкусное, но и содержит кальций, полезный для растущих детских костей. Мы принесли галлон мороженого, и Брайан аккуратно разделил его на пять равных частей. Мама напомнила нам, чтобы мы ели медленно, потому что обеда на следующий день тоже не предвидится.

«Мама, а где же деньги?» – спросила я.

«Исчезли, исчезли, исчезли!» – с трагизмом в голосе отвечала мама.

«Но куда?» – уточнила Лори.

«У меня полный дом детей и муж, который пьет, как грузчик, – отвечала мама. – Поверьте, не так просто дотянуть до конца месяца».

«Как это, не так просто?» – подумала я. Другие матери прекрасно справлялись с этой задачей. Я начала допытываться у мамы, куда именно делись деньги. Может быть, она потратила их на себя? Или она дает деньги папе? Может, папа их ворует? Мама не ответила ничего вразумительного. «Дай деньги нам, – сказала я. – На следующий месяц мы разработаем бюджет и будем строго его придерживаться».

«Это легко сказать», – отвечала мама.

Мы с Лори действительно расписали бюджет, где даже предусмотрели немалую сумму, позволяющую маме купить ее любимые шоколадки Hershey и пару хрустальных ваз. Если мы впишемся в рамки бюджета, то могли бы приобрести теплую одежду и обувь и купить тонну угля, который до начала холодного сезона стоит дешевле. Мы смогли бы утеплить дом и, кто знает, может быть, даже поставить нагреватель для воды. Но мама так и не выдала нам деньги. И хотя у нее была постоянная работа, мы продолжали жить почти как раньше.

Той осенью я пошла в седьмой класс, то есть перешла из средней в Высшую школу Уэлча, которая располагалась на вершине горы с видом на весь город. К школе вела дорога с крутым подъемом. Сюда возили автобусом детей из Уэлча, а также из городков Дейви и Хемпхилл – слишком маленьких для того, чтобы иметь свою собственную старшую школу. Среди учеников было много детей из бедных семей с доморощенными прическами и одетых в дырявую обувь. Среди них я чувствовала себя комфортно.

Динития тоже перешла в эту школу. Утро, проведенное с ней в бассейне, было, пожалуй, самым счастливым за все время моей жизни в Уэлче. Но Динития больше не приглашала меня плавать. И хотя это был публичный бассейн, я не чувствовала себя вправе появиться там утром без приглашения. Мне кажется, мы обе понимали, что не стоит бросать вызов общественному мнению и афишировать межрасовую дружбу. Во время обеденного перерыва Динития общалась со своими чернокожими друзьями и подругами, но поскольку мы учились в одной классной комнате, то часто обменивались записками во время уроков.

Динития сильно изменилась. Она начала пить пиво в школе. В банку от безалкогольного напитка она наливала пиво Mad Dog 20/20 и приносила ее в класс. Я поинтересовалась, что с ней произошло, и она сказала, что у ее матери появился новый бойфренд и ситуация дома не самая лучшая.

За день до Рождества Динития передала мне записку с вопросом о том, какие женские имена на букву «Д» я знаю. Я перечислила все имена на «Д», которые смогла вспомнить: Диана, Донна, Дора, Дреама и Диандра, а потом написала вопрос: «Зачем?» Динития передала мне записку со словами: «Кажется, я беременна».

После рождественских каникул Динития в школе не появилась. Прошел месяц, и я решила узнать, что с ней произошло, и пришла к ней домой. Я постучала. Дверь открыл мужчина с цветом кожи кирзового сапога и желтыми от никотина глазами. Он не отворил второй застекленной двери, и мне пришлось разговаривать с ним через нее.

«Динития дома?» – спросила я.

«А чего это тебя интересует?»

«Я бы хотела ее увидеть».

«А она тебя не хочет видеть», – сказал мужчина и закрыл дверь.

После этого я пару раз мельком видела Динитию в городе. Мы помахали друг другу руками, но не обмолвились ни одним словом. Потом я узнала, что ее арестовали за то, что она зарезала бойфренда своей матери.

Девочки в школе постоянно судачили, кто девственница, а кто нет. И обсуждали, что они сами позволят своим парням с собой делать, а что нет. Мир разделился на девочек с бойфрендами и тех, у кого их не было. Вопрос бойфрендов стал ключевым. Я знала, что парни – опасные существа. Они могут говорить, что любят тебя, но хотят они от тебя только одного.

Хотя я не доверяла парням, в глубине души я хотела, чтобы один из них проявил ко мне интерес. «Ухажер» Кенни Холл был не в счет. Я думала о том, что если у меня появится бойфренд, смогу ли я его остановить, когда он захочет зайти слишком далеко. Но эти проблемы меня пока не касались. Проблема заключалась в том, что, как Эрни Гоад неоднократно мне высказывал (что случалось при каждой с ним встрече), я так страшна, что даже последняя собака ко мне близко не подойдет. Эрни всегда объяснял, что именно он имеет в виду – он говорил, что я такая страшная, что, если захочу, чтобы со мной поиграла собака, мне придется привязать себе на шею кусок сырого бифштекса.

Мама говорила, что у меня «хара́ктерное» лицо. Я понимала, что она выражается уклончиво, чтобы меня не обидеть. Мой рост был почти 182 сантиметра, я была бледна, как живот лягушки, мои колени были огромными, а локти постоянно задевали всё и вся. Однако самой непривлекательной и заметной особенностью моего облика были зубы. Они отнюдь не были гнилыми или кривыми, боже упаси. Напротив, мои зубы были абсолютно здоровыми. Просто они были большими, и бурно росли, так что вылезали из моего рта. Они выпирали изо рта с таким энтузиазмом, что мне было сложно сомкнуть губы и приходилось вытягивать верхнюю губу, чтобы их прикрыть. Если я смеялась, то всегда скромно прикрывала рот рукой.

Лори старалась убедить меня, что у меня совершенно нормальные зубы. «Они просто чуточку крупноваты, – дипломатично говорила сестра. – В тебе есть свое очарование, как у Пеппи Длинныйчулок». Мама говорила, что именно челюсть делает мой внешний вид таким «хара́ктерным». Брайан заявлял, что в моем прикусе есть определенные удобства – я могу съесть яблоко через металлический забор из крупной сетки.

Мне нужны были пластинки для исправления зубов. Каждый раз, глядя на свое отражение в зеркале, я мечтала о том, что дети именовали «ртом Фредди Крюгера». У родителей не было денег на брекеты. Более того, за всю нашу жизнь никто из нас никогда не был у зубного врача. Но я сидела с детьми и делала одноклассникам за деньги домашнюю работу, поэтому немного зарабатывала. В общем, я решила сама накопить на брекеты. Я понятия не имела о том, сколько они могут стоить, и чтобы выяснить этот вопрос, обратилась к единственной девочке из моего класса, которая их носила. Сперва я одобрительно оценила находящееся у нее во рту чудо зубоврачебного мастерства, а потом как бы невзначай спросила, сколько оно стоит. Девочка ответила: «Тысяча двести долларов», и я чуть не упала. За час сидения с детьми я получала один доллар. Обычно я работала пять-шесть часов в неделю, следовательно, получалось, что, даже не тратя ни цента, я могу накопить нужную сумму через четыре года.