Читать книгу "Замок из стекла. Что скрывает прошлое"

Летом дни стали длиннее, а значит, читать можно было дольше. Маму в то время было не оторвать от книг. Каждую неделю она приезжала из городской библиотеки с двумя наволочками, набитыми романами и биографиями. Она забиралась в кровать и время от времени говорила, что надо бы заняться чем-нибудь более практичным, но она не может оторваться. Как и у папы, у мамы были свои зависимости.

Все мы тогда много читали, но чувства общего единения, которое мы испытывали, когда вместе сидели за книжками в Бэттл Маунтин, исчезло. В Уэлче каждый из нас читал в своем углу. Мы читали, лежа на своих нарах при свете фонарика или свечи.

Лори любила читать больше остальных. Ее привлекали стиль фэнтези и научная фантастика. Больше всего ей нравилась книга «Властелин колец», и когда она не читала, рисовала хоббитов и орков. Она всех нас убеждала прочитать эту книгу со словами: «Вы попадете в совершенно иной мир».

Я не стремилась перенестись в иной мир. Моими любимыми книгами были те, в которых описывалось, как люди борются со сложностями. Мне нравились «Гроздья гнева», «Повелитель мух» и в особенности «Дерево растет в Бруклине». Мне казалось, что мы с Френси Нолан[43]43
  Героиня романа Бетти Смит «Дерево растет в Бруклине». – Прим. перев.


[Закрыть] очень похожи, разве что она жила на полвека раньше меня в Бруклине и ее мама всегда поддерживала в доме чистоту и порядок. Ее отец очень напоминал моего папу. Френси видела в своем отце-алкоголике положительные черты, так что, может быть, и я не была полной идиоткой, веря в своего (или скорее пытаясь верить).

Однажды ночью в то лето мне не спалось. Все остальные спали. Я лежала в кровати и услышала, что входная дверь открылась и кто-то вошел в дом. Я зашла в гостиную и увидела, что это папа. В свете луны я заметила, что его лицо и волосы были перепачканы кровью. Я спросила его, что произошло.

«Я вступил в схватку с горой, но гора победила», – ответил папа.

Я посмотрела на маму, которая спала на софе, накрыв голову подушкой. Мама спала очень крепко, обычно ее и пушкой нельзя было разбудить. Я зажгла керосиновую лампу и увидела глубокую рану на папиной правой руке и такой глубокий порез на голове, что была видна черепная кость. Я взяла зубочистку и пинцет и вынула грязь из его ран, потом протерла их ваткой, смоченной в спирте. Папа даже и бровью не повел. Вокруг раны на голове было много волос, поэтому я сказала папе, чтобы он сбрил их вокруг пореза. «Дорогая, не могу позволить себе портить свой имидж, – ответил папа – человек моей профессии должен выглядеть презентабельно».

Потом папа внимательно осмотрел рану на руке и попросил меня принести коробку, в которой мама хранила свои швейные принадлежности. Он безуспешно поискал шелковую нитку и решил, что сойдет и хлопковая. Он вдел в иголку черную нитку, показал на рану и сказал: «Давай, зашивай».

«Папа, я не умею!»

«Перестань, дорогая, – сказал папа, – я бы сам зашил, но левой рукой мне неудобно». Он улыбнулся. «Не волнуйся, я настолько проспиртован, что ничего не почувствую». Он зажег сигарету и положил руку на стол: «Давай».

Я приложила кончик иголки к его коже и задрожала.

«Давай», – повторил он.

Я надавила на иголку и почувствовала упругое сопротивление кожи. Я хотела закрыть глаза, но не могла этого сделать, потому что должна была видеть, что делаю. Я стала проталкивать иголку с большим усилием в папину плоть. Казалось, что я сшиваю кусок мяса. И на самом деле сшивала мясо.

«Папа, извини, не могу», – сказала я.

«Давай сделаем это вместе», – ответил папа.

Пальцами левой руки папа помог мне протолкнуть иголку сквозь кожу на противоположную сторону раны, где выступило несколько капель крови. Я потянула нитку, чтобы соединить два края раны. Потом связала концы нитки так, как папа просил, и сделала еще один стежок. Рана была достаточно большой, и по уму надо было бы наложить еще пару швов, но я уже не могла заставить себя повторить эту операцию.

Мы посмотрели на два темных и слегка кривоватых стежка.

«Я тобой горжусь, Горный Козленок», – похвалил меня папа.

Когда утром я уходила из дома, папа еще спал, а когда вернулась днем, его уже не было.

Папа пропадал по нескольку дней кряду. Когда я спрашивала его, где он пропадает, он давал такие неправдоподобные или туманные объяснения, что я перестала задавать ему этот вопрос. Папа стал приходить домой с двумя большими пакетами продуктов. Мы ели сэндвичи с ветчиной и большими кусками лука, а он рассказывал нам об успехах, которые делает в исследовании коррупции в недрах Объединенного профсоюза горняков. По его словам, ему постоянно предлагали работу, но он не хотел трудиться на дядю. «Невозможно стать богатым, работая по найму», – объяснял папа. Он хотел стать богатым, как Крез. Он говорил, что в Западной Виргинии нет золота, но существует много других способов обогащения. Например, он разрабатывал технологию, позволяющую более эффективно сжигать уголь и, следовательно, использовать уголь низкого качества. Папа считал, что это ноу-хау сделает его несметно богатым.

Слушая его рассказы, я старалась его приободрить. Я хотела надеяться, что он говорит правду, хотя была практически уверена, что это не так. Деньги в семье появлялись только тогда, когда мама получала чек от нефтяной компании, которая качала нефть на ее земле в Техасе, или папа находил небольшую халтуру. Мама всегда очень туманно отвечала на вопрос о том, где именно расположен ее участок земли, каковы его размеры, и наотрез отказывалась его продавать. Было ясно только одно: приблизительно раз в два месяца появлялся чек, а вместе с ним – деньги на еду.

Когда нам подключали электричество, мы ели много бобов. Большой пакет фасоли пинто[44]44
  Светло-коричневая фасоль с пятнышками более темного цвета; популярна в Северной и Южной Америке. – Прим. перев.


[Закрыть] стоил меньше доллара, и этой еды хватало на несколько дней. Если добавить в фасоль ложку майонеза, получалось вкусное блюдо. Кроме этого, мы ели много риса с сардинами, которые, по словам мамы, были очень полезны для мозгов. По вкусу сардины уступали тунцу, но были гораздо лучше кошачьих консервов, которыми нам время от времени приходилось питаться, когда денег совсем не было. Иногда на обед мама готовила много попкорна. Мама говорила, что в кукурузе есть клетчатка, а в соли – йод, который предотвращает болезни щитовидной железы. «Я же не хочу, чтобы мои дети выглядели, как пеликаны», – объясняла она.

Однажды после получения чека мама купила огромный копченый окорок, который мы ели несколько дней. Так как у нас не было холодильника, мы хранили окорок на кухне. Через неделю после покупки ветчины, отрезая себе кусок мяса для сэндвича, я заметила, что в мясе появились личинки.

Мама сидела на софе и ела сэндвич с ветчиной. «Мам, в мясе завелись червяки», – сказала ей я.

«Ой, перестань. Срежь верхний слой с червяками, внутри мясо отличное», – уверила меня она.

Мы с Брайаном начали исследовать окрестности в поисках «подножного корма». Летом и осенью мы запасались яблоками-дичкой, ежевикой и воровали кукурузу на поле фермера Уилсона. Кукуруза была кормовой и очень твердой, но ее можно было есть, если тщательно пережевывать. Однажды мы поймали подраненного черного дрозда и хотели сделать из него пирог, но у нас не поднялась рука убить птицу, которая была к тому же очень тощей.

Мы слышали, что лаконос можно есть как салат. В наших местах этого растения было много, поэтому мы с Брайаном решили его попробовать. Если салат окажется вкусным, у нас появится новый бесплатный продукт – так рассуждали мы. Сперва мы попробовали сырой лаконос, но он оказался ужасно горьким. Тогда мы начали варить траву, но и в вареном виде вкус был ужасным. После этого эксперимента языки у нас болели несколько дней.

Однажды мы обнаружили заброшенный дом и залезли в окно. Комнатки внутри были маленькими, а пол земляным. На кухне мы нашли массу консервов.

«Бинго!» – закричал Брайан.

«Вот мы наедимся!» – обрадовалась я.

Консервные банки были покрыты толстым слоем пыли, но мы решили, что их содержимое пригодно для пищи. Иначе какой смысл вообще консервировать продукты? Ведь смысл консервирования в том, чтобы сохранить продукт на долгие годы. Я передала банку томатов Брайану, который пробил в ней дырку перочинным ножом. Банка взорвалась, окатив Брайана фонтаном коричневого сока. Мы попробовали открыть еще пару банок – с тем же результатом, и вернулись домой голодные и перемазанные.

Я перешла в шестой класс. В ту пору все смеялись над нами, потому что мы с Брайаном были очень худыми. Меня называли тонконогой, девочкой-пауком, трубочистом, тощей попой, женщиной-палкой и жирафом. Язвили даже, что в дождь я останусь сухой, если встану под телефонными проводами. Во время обеда другие дети разворачивали свои бутерброды или покупали горячий обед, а мы с Брайаном доставали книги и читали. Брайан говорил всем, что ему надо сбросить вес, потому что в старших классах он планирует заниматься борьбой. Я утверждала, что забыла свой обед дома. Никто мне не верил, поэтому во время обеденного перерыва я стала прятаться в туалете. Я заходила в кабинку, запирала дверь и залезала на стульчак, чтобы никто не мог узнать меня по обуви.

Я часто вынимала из мусорного бачка в туалете остатки обедов, выброшенные школьницами. Я совершенно не могла взять в толк, зачем выбрасывать пригодную в пищу еду: яблоки, сваренные вкрутую яйца, упаковки печенья, небольшие пакеты молока, надкусанные бутерброды с сыром, который ребенку, может быть, не очень пришелся по вкусу. Забрав свою добычу, я снова возвращалась в туалетную кабинку и ее съедала.

Иногда в мусорном ведре в туалете оказывалось еды больше, чем я была в состоянии съесть. Однажды я взяла для Брайана сэндвич с копченой колбасой, но потом начала думать о том, что я скажу ему, если он спросит, откуда я его взяла. Я была уверена, что и он роется в мусорных бачках, но этот вопрос мы никогда не обсуждали.

Я сидела в классе и думала о том, как объясню Брайану появление бутерброда с колбасой. В это время бутерброд в моем портфеле начал пахнуть так сильно, что, казалось, запах должны учуять все одноклассники. Я начала паниковать, ведь все знали, что я не приношу с собой обеда, следовательно, могут догадаться о том, что я взяла бутерброд из мусорного ведра. Во время перемены я бросилась назад в туалет и выбросила бутерброд.

Морин, в отличие от меня, всегда хорошо питалась. Она завела себе много подружек и часто появлялась у них дома во время обеда. Я не представляла, что едят Лори с мамой. Любопытно, что мама начала набирать вес. Однажды, когда папы не было дома и у нас не было еды, мама, лежа на софе, периодически скрывалась под одеялом. Брайан оглянулся на маму и спросил:

«Что ты жуешь?»

«Ничего. У меня проблемы с деснами, поэтому просто жую в качестве упражнения для улучшения циркуляции крови», – ответила мама. Но она не смотрела нам в глаза. Брайан откинул одеяло, и под ним оказалась огромная плитка шоколада Hershey, которую мама уже наполовину съела.

«Ничего не могу с собой поделать, – всхлипывала мама. – Мне нужен сахар, я чувствую себя как наркоман».

Она просила нас простить ее так же, как мы прощали папу за то, что он пьет. Мы молчали. Брайан схватил шоколад и разделил его на четыре куска, и мы с Брайаном и Лори проглотили свои порции, как голодные волки.

В тот год зима началась рано и выдалась суровой. Сразу после Дня благодарения выпал первый снег. Мокрые снежинки были огромными, как бабочки. После гигантских снежинок пошел обычный мелкий снег, и метель продолжалась несколько дней. В первые дни после снегопада мне зима нравилась. Снежный покров накрыл город и скрыл сажу и грязь. Наш дом на Литтл Хобарт Стрит начал выглядеть так же, как и остальные дома.

Однако потом стало так холодно, что молодые и тонкие ветки начали с треском ломаться. У меня кроме моего шерстяного пальто без пуговиц не было теплых вещей. Дома тоже было холодно – у нас была печка, но не было угля. В городском телефонном справочнике значилось сорок два продавца угля. Тонна угля, которой хватало на целую зиму, стоила 50 долларов, включая доставку, а уголь более низкого качества – всего 30, но мама сказала, что денег в семейном бюджете нет и нам придется обойтись без угля.

Куски угля падали с грузовиков, которые доставляли его покупателям, поэтому мы с Брайаном решили выйти на улицу и их собирать. Взяв ведро, мы вышли на Литтл Хобарт Стрит. Мимо нас проехали наши соседи, у которых было две девочки: Карен и Кэрол. «Я собираю камни для коллекции!» – закричала я девочкам, которые сидели на заднем сиденье автомобиля.

На дороге валялись только мелкие кусочки угля, и через некоторое время мы наполнили ими лишь полведра. На один вечер нам было нужно, по крайней мере, одно полное ведро. Тогда мы начали собирать хворост, который можно сжечь. Наша семья не могла себе позволить покупать дрова. Папы не было дома, и рубить дрова было некому, поэтому мы сами не только собирали сучья в лесу, но и рубили и пилили их.

Найти хорошее, сухое дерево в лесу было непросто. Мы шли по лесу, осматривали ветки и следили за тем, чтобы они не были трухлявыми или гнилыми. Но по сравнению с углем ветки быстро горели и не давали много тепла. Укутавшись в одеяла, мы сидели около печки и грели руки у огня. Мама говорила, что все равно мы живем лучше, чем первые поселенцы, потому что у нас в доме есть стеклянные окна и печь.

Однажды мы развели в печке сильный огонь. Несмотря на то, что в печи пылало, у нас изо рта шел пар, а окна изнутри были покрыты изморозью. Мы с Брайаном пошли за дровами. По пути назад Брайан сделал интересное наблюдение: «Посмотри, на крыше нашего дома нет снега». Снег действительно отсутствовал. «А на крышах остальных домов снег есть», – продолжил Брайан.

Когда мы вернулись в дом, Брайан сообщил маме: «В нашем доме плохая теплоизоляция. Все тепло уходит через крышу».

«Может быть, у нас плохая теплоизоляция, но зато мы любим и поддерживаем друг друга», – ответила ему мама.

Было так холодно, что с потолка кухни свешивались сосульки, вода в раковине замерзла, а стоящая в ней грязная посуда примерзла, словно ее приклеили. Даже в кастрюле с водой, которую мы держали для умывания в гостиной, появлялась тонкая корка льда. По дому мы ходили в верхней одежде и завернувшись в одеяла. Мы и спали в пальто. В спальне не было печки, и даже под несколькими одеялами мне все равно было холодно. Ночью я просыпалась от холода и растирала руки и ноги, чтобы согреться.

Мы постоянно спорили о том, кто будет спать с собаками, потому что с ними спать гораздо теплее. У нас было два пса: терьер Тинкл и дворняга Пипин, который однажды пришел к нам из леса. Чаще всего собаки оказывались в маминой кровати, потому что тело мамы было больше, чем у детей, а собаки сами мерзли. Брайан купил себе игуану, потому что животное напоминало ему о пустыне, и назвал ее Игги. Обычно он спал, положив игуану себе на грудь, но в одну холодную ночь ящерица замерзла до смерти.

Воду в кране на кухне мы не закрывали, чтобы она не замерзла в трубах. В особенно холодные ночи вода все равно замерзала, и утром мы видели, что из крана свешивается сосулька. Мы пытались прогреть трубу горящей головешкой, но это чаще всего не помогало, и нам приходилось несколько дней ждать потепления, чтобы вода потекла снова. Когда у нас промерзали трубы и воды не было, мы кипятили снег и сосульки на печке, чтобы можно было пить чай и готовить еду.

Несколько раз на нашем участке было мало снега, и мама отправляла меня с ведром – набрать воды у соседей. Рядом с нами жил вышедший на пенсию шахтер по фамилии Фриман, у которого был сын Пинат и дочка Присси. Фриман никогда не отказывал в моей просьбе, но прежде, чем взять мое пустое ведро долго, в течение минуты на меня укоризненно смотрел. Потом он брал мое ведро и заходил к себе в дом. Я, конечно, уверяла его, что весной он может получить у нас сколько угодно воды.

«Ненавижу зиму», – призналась я однажды маме.

«В любом времени года есть свои прелести, – философски отвечала мама. – Холодная погода хорошо влияет на здоровье. И убивает микробы и паразитов».

Судя по всему, мама была права, потому что никто из нас не болел. Но даже если бы я проснулась с температурой, я бы ни за что в этом не призналась, потому что не хотела весь день провести в промерзшем доме, а не в теплой классной комнате.

У холодной погоды был еще плюс – не чувствовалось никаких дурных запахов. Начиная с ноябрьского снегопада до нового года мы всего лишь раз стирали. Летом мы стирали с помощью стоявшей на кухне простейшей стиральной машины, наподобие той, что была у нас в Финиксе, но стиральной машиной мы могли пользоваться тогда, когда у нас было электричество. Стираное белье сушили на улице. Когда мы таким образом постирали зимой, наше белье замерзло. Когда принесли белье с улицы, носки приняли форму вопросительных знаков, а штаны можно было прислонить к стене. Мы начали колотить бельем по теплой печке, чтобы оно оттаяло. «Смотри, как здорово, – сказала Лори, – нам на крахмал точно не надо тратиться».

К январю наша одежда стала такой вонючей, что мама решила потратиться на Laundromat – стирку-самообслуживание. Мы набили наволочки грязным бельем и потащили их вниз по улице на Стюарт Стрит.

Мама несла свой тюк на голове, как делают женщины в Африке, и настаивала на том, чтобы и мы несли свою ношу таким же манером. Мама говорила, что это хорошее упражнение для осанки, но мы стыдились, что нас увидят на улицах города с тюками грязного белья на голове. Мы несли свои наволочки через плечо и закатывали глаза при виде прохожих, давая им понять, что не поддерживаем идею переноски тяжестей на голове.

В прачечной было жарко, как в турецкой парной, и все окна запотели. Мама запихнула монеты в стиральные машины и потом села на одну из работающих сушилок. Мы сделали то же самое и почувствовали, как тепло распространяется по всему телу. После того как белье высохло, мы вынули его и вдыхали исходящее от ткани тепло. Мы клали белье на столы и аккуратно его складывали, а также разбирали носки по парам. Дома мы никогда так аккуратно не складывали чистое белье, но в прачечной был так тепло и хорошо, что нам не хотелось уходить.

В январе началась оттепель, во время которой вся древесина в лесу намокла. Стало невозможно развести огонь, потому что сырые дрова дымили и не загорались. Мы поливали дрова в печке керосином из лампы. Папа был категорически против этого метода разжигания огня. Он говорил, что настоящий первопроходец никогда не будет использовать керосин для разжигания костра. Во-первых, керосин был не дешевым, а во-вторых, велика опасность взрыва. Тем не менее, когда дрова были мокрыми, а мы замерзали, обрызгивали их керосином.

Однажды мы с Брайаном пошли в лес собирать сухие дрова, а Лори осталась дома – разводить огонь. Мы с братом рассматривали ветки и стряхивали с них снег и вдруг услышали звук взрыва со стороны нашего дома. Мы повернулись к дому и увидели, что внутри дома горит.

Мы бросили дрова и кинулись к дому. Лори, пошатываясь, ходила по комнате. Ее челка и брови исчезли, а в доме пахло палеными волосами. Она поливала керосином дрова, и случилось то, о чем нас предупреждал папа, – керосин взорвался. Слава богу, кроме Лориных волос и одежды в доме ничего не сгорело. Лори немного обожгла себе ноги, и Брайан сходил на улицу, чтобы принести снега и положить его на ее ожоги. На следующий день все ноги сестры были в волдырях.

«Не забывайте, – учила нас мама, – то, что нас не убивает, делает сильнее».

«Если это так, то я уже должна быть Геркулесом», – ответила ей Лори.

Через несколько дней Лорины волдыри лопнули, и из них потекла жидкость. На протяжении нескольких последующих недель Лори очень мучилась от ожогов, и ей было трудно спать. А если во сне она скидывала с себя одеяло, чтобы оно не давило на волдыри, она мерзла.

Однажды той зимой я пришла в дом одноклассницы Кэрри Блэнкшип, чтобы вместе сделать один школьный проект. Отец Кэрри работал администратором в городском госпитале, а его семья жила в красивом кирпичном доме на центральной улице города. Стены гостиной этого дома были желто-коричневыми, а цвет занавесок был подобран в тон мебели. На стене висела фотография старшей сестры Кэрри, сделанная на окончание школы. Весь дом был красивым и аккуратным.

Рядом с дверью на стене я заметила небольшую коробочку с рычажком и расположенным над ним рядом цифр. Отец семейства заметил, что я с интересом рассматриваю эту коробочку, и сказал: «Это термостат – для того, чтобы изменить температуру в доме, надо двигать рычаг».

Я решила, что он надо мной шутит, но он подвинул рычажок, и я услышала, что в подвале что-то взревело.

«Там внизу находится котел», – объяснил он.

Он подвел меня к батарее и попросил ее пощупать. Я ощутила, что батарея становится теплее. Я не хотела подавать вида, как сильно удивлена этим новым для меня устройством, и потом на протяжении нескольких ночей мне снился сон о том, что у нас на Литтл Хобарт Стрит появился такой же термостат. Мне снилось, что для того, чтобы в нашем доме стало теплее, надо всего лишь немного подвинуть рычажок.

Во время нашей второй зимы в Уэлче умерла Эрма. Она скончалась в пору последних зимних метелей. Папа сказал, что у нее отказала печень. Мама заявила, что Эрма допилась до смерти: «Алкоголизм – это верная смерть. Можно с таким же успехом засунуть голову в духовой шкаф и включить газ. Алкоголизм ведет к той же верной смерти, но чуть медленнее».

Эрма тщательно подготовилась к своей кончине. На протяжении многих лет она читала только объявления о смертях в местной газете. Она вырезала из газеты некрологи в черной рамке и сохраняла их. Тексты этих некрологов она использовала в качестве рабочего материала для написания собственного объявления о смерти, которое она постоянно перерабатывала и дополняла. Кроме того, она оставила несколько написанных от руки страниц с точными указаниями о том, как ее надо похоронить. Эрма выбрала гимны и молитвы, которые должны звучать во время заупокойной службы, нашла похоронное бюро, заказала по каталогу фиолетовое платье, в котором хотела лежать в гробу, и даже выбрала себе гроб нежно-фиолетового цвета с двумя блестящими хромированными ручками.

Смерть Эрмы обострила мамины религиозные чувства. В ожидании священника мама вынула четки и начала молиться за душу покойной, которая, по мнению мамы, была в опасности потому, что она фактически совершила самоубийство, убив себя алкоголем. Мама пыталась нас заставить целовать покойную бабушку. Мы наотрез отказались. Тогда мама вышла впереди всех скорбящих, встала на колени и поцеловала покойницу в щеку с таким оглушительным звуком засоса, что он был слышен даже в самых удаленных уголках церкви.

Я сидела рядом с папой. Он впервые за всю мою жизнь надел галстук, который называл «удавкой повешенного». Папа был явно подавлен. Я этому очень удивилась, потому что мне казалось, что Эрма не оказала на него какого-либо положительного влияния. Мне казалось, что он должен радоваться, что освободился от связи с ней.

По дороге домой мама попросила нас сказать об Эрме что-нибудь хорошее. Лори произнесла: «Тили-бом, тили-бом, ведьма умерла».

Мы с Брайаном начали хихикать. Папа повернулся и так враждебно посмотрел на Лори, что я думала, он ее ударит. «Дети, это была моя мать! Мне за вас стыдно! Понимаете, стыдно!» – сказал папа.

Папа развернулся и пошел в сторону бара Junior’s. Все мы смотрели ему вслед.

«Тебе все еще за нас стыдно?» – крикнула Лори. Папа не остановился и не оглянулся.

Минуло четыре дня после этих событий, а папа так и не являлся домой, и мама отправила меня за ним. «Почему я всегда должна за ним бегать?» – спросила я.

«Потому что ты – его любимица, – ответила мама. – И если ты его попросишь, он вернется домой».

В первую очередь я пошла к Фриманам, от которых за десять центов можно было позвонить. Я позвонила дедушке и спросила его, знает ли он, где папа. Дедушка не имел понятия об этом.

Когда я повесила трубку, Фриман спросил: «А когда вы у себя поставите телефон?»

«Мама не любит телефоны, – ответила я и положила десять центов на журнальный столик. – Она считает, что это слишком безличное средство общения».

Потом я пошла в бар Junior’s. Это был самый лучший бар города: там делали гамбургеры и картошку фри.

«Привет! – крикнул мне один из завсегдатаев заведения. – Смотрите, это дочка Рекса. Как дела, дорогая?»

«Спасибо, – ответила я. – Не знаете, где папа?»

«Рекс? – Мужчина повернулся к сидящему рядом с ним человеку. – А где старина Рекс?»

«Сегодня утром я видел его в Howdy House».

«Послушай, ты что-то бледная. Садись и выпей Coca-Cola за счет заведения», – сказал бармен.

«Нет, спасибо. У меня дела».

Я пошла в Howdy House, который был чуть хуже бара Junior’s. Там было темнее и места было меньше, а единственным блюдом, которое там могли предложить, была яичница. Местный бармен сказал, что папа пошел в Pub, который был еще хуже этого заведения. Там было темно, как безлунной ночью, стойка бара была липкой, и еды там вообще не предлагали. В этом пабе я и нашла папу, который рассказывал всем желающим истории из своей жизни.

Увидев меня, папа прервал свой рассказ и отвел в сторону, как всегда делал при моем появлении в барах. Я не хотела искать его по барам, а он не хотел, чтобы его, как нашкодившего школьника, вызывали домой. Сперва он окинул меня холодным взглядом, а потом улыбнулся.

«Привет, Горный Козленок! Что ты делаешь в этой дыре?» – спросил он.

«Мама просит тебя вернуться домой», – отвечала я.

«Вот как?» – Папа заказал мне Coca-Cola, а себе очередное виски. Я сказала, что ему пора возвращаться, но он тянул и заказывал новые шоты, словно решил выпить как можно больше перед тем, как явится домой. Он проковылял в туалет, вернулся, заказал еще один шот «на дорожку», стукнул рюмкой о стол и двинулся к двери. Открывая дверь, он потерял равновесие и упал.

«Дорогая, ты его до дома не дотащишь, – сказал один из посетителей. – Давай я вас подвезу».

«Спасибо, сэр, – поблагодарила его я. – Если вам не очень сложно».

Несколько мужчин помогли загрузить папу в багажник пикапа. Стояла ранняя весна, вечерело, люди возвращались домой. Папа затянул одну из своих любимых песен.

 
Прилетела колесница,
Увезти меня домой
 

У папы был звучный баритон и неплохой слух, и хотя он был пьян в стельку, слова звучали прямо как в церкви:

 
Я посмотрел на другую сторону Иордана
И что же я увидел?
Прилетела колесница
Увезти меня домой,
И ангелы сопроводят меня.
 

Я влезла в кабину и села рядом с водителем. По пути домой папа продолжал громко петь, растягивая слова так, что казалось, он мычит. Водитель спросил, как у меня идут дела в школе. Я ответила, что вкладываю в учебу все силы, потому что хочу стать или ветеринаром, или геологом со специализацией на Миоценовом периоде, когда на западном побережье появились горы. Я рассказывала ему, как возникли жеоды, когда он меня прервал словами: «Для дочери алкоголика у тебя довольно амбициозные планы».

«Остановите машину, – сказала я. – Дальше мы доберемся сами».

«Извини. Не хотел тебя обидеть, – ответил водитель. – Ты сама знаешь, что не дотащишь его».

Тем не менее, он остановил машину и откинул вниз стенку багажного отделения. Я попыталась вынуть папу из машины, но ничего из этого не получилось. Я снова села рядом с водителем, сложила руки на груди и уставилась вперед. Когда мы добрались до Литтл Хобарт Стрит, 93, он помог мне вынуть папу из машины.

«Я понимаю, почему ты обиделась на мои слова. Но пойми, я хотел сказать тебе комплимент».

Наверное, тогда мне надо было его поблагодарить, но я этого не сделала. Я подождала, пока он отъедет, и позвала Брайана, чтобы он помог дотащить папу до дома.

Через пару месяцев после смерти Эрмы дядя Стэнли курил в кровати и умудрился спалить весь дом. Он и дедушка благополучно выбрались из горящего здания и переселились в двухкомнатную квартиру без окон в подвале дома неподалеку. До них в квартире жили наркоманы, которые исписали стены матерными словами и психоделическими узорами. Владелец квартиры не стал делать косметический ремонт и закрашивать наскальную живопись, а дядя Стэнли с дедушкой и подавно.

В их квартире была ванная, и время от времени мы ходили к ним мыться. Однажды вместе со Стэнли мы сидели на кровати и смотрели телевизор. Я ждала своей очереди идти мыться. Дедушка был в своем любимом баре, Лори мылась, а мама сидела в дедушкиной комнате и решала кроссворд. Я почувствовала, что рука Стэнли лежит на моем бедре. Я посмотрела на него, но он не отводил взгляда от экрана. Я подумала, что он сделал это случайно, и без слов спихнула его руку. Однако через несколько минут его рука снова появилась у меня на бедре. Я посмотрела на него и увидела, что ширинка его штанов расстегнута, он вынул член и теребит его. Я хотела его ударить, но побоялась, что буду иметь такие же проблемы, как в свое время Лори с Эрмой, поэтому вышла из комнаты и обратилась к маме: «Дядя Стэнли ведет себя неприлично».

«Ты, наверное, что-то придумываешь», – возразила мама.

«Нет, он правда меня лапал! И дрочил!»

Мама, как птичка, наклонила голову, и на ее лице появилось озабоченное выражение: «Бедный Стэнли! Он такой одинокий!»

Мама спросила, причинил ли он мне какой-либо ущерб. Я отрицательно покачала головой. «Ну, вот видишь, – сказала мама, которая всегда говорила, что преступления на сексуальной почве являются преступлениями восприятия. – Если ты считаешь, что не пострадала, значит, ты не пострадала. Многие женщины слишком раздувают эту проблему. Ты гораздо сильнее многих». И она снова вернулась к разгадыванию кроссворда.

После этого случая я отказывалась ходить мыться к дедушке. Быть сильным – хорошо, но я не желала, чтобы Стэнли вообразил, что я возвращаюсь потому, что мне от него чего-то надо. Я начала мыться в доме на Литтл Хобарт Стрит. На кухне у нас был большой алюминиевый таз, который можно было наполнить водой из колонки под домом, когда погода была хорошей, а вода теплой. Помыв тело, я наклонялась и мыла голову. Но таскать вверх по лестнице ведра с водой было непросто, поэтому я всегда до последнего откладывала такое мытье, которое накачивало мускулатуру рук.

Весной полили дожди. Вода сбегала по горным склонам, смывая камни и небольшие деревца, размывала асфальтовые дороги. Ручьи вышли из берегов, и бурая вода в них бурлила и пенилась, словно превратилась в шоколадный шейк. Все ручьи вливались в реку Таг, которая тоже вышла из берегов и залила близлежащие дома и магазины на центральной улице города. Глубина грязи доходила до метра, и вода снесла несколько автомобилей. В Баффало Крик Холлоу смыло дамбу, пошла 10-метровая волна, и 126 человек погибли. Мама говорила, что это месть природы за то, что ее грабят и насилуют, выводят из строя ее дренажную систему, вырубая леса и роя шахты.