Текст книги "Миллион мелких осколков"
![](/books_files/covers/thumbs_240/million-melkih-oskolkov-182725.jpg)
Автор книги: Джеймс Фрей
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Хорошо.
На следующей неделе вы будете подниматься сюда дважды в день, после завтрака и после обеда, чтобы получать антибиотики и седативы. Что касается транквилизаторов, то их прием закончен, я принес последние таблетки.
Глотаю их.
Он смотрит на мой рот.
Завтра отвезем вас к стоматологу.
Я еще не видел своего рта.
Он мастер своего дела и мой старый приятель. Все сделает наилучшим образом.
Мне страшно взглянуть на себя.
Держитесь, все будет хорошо.
Наверное, людей пугает мой вид.
Переоденьтесь и ждите в холле.
Хорошо.
За вами пришлют человека из отделения.
Жду с нетерпением.
Он смеется и встает.
Удачи, Джеймс.
Я тоже встаю.
Спасибо.
Мы пожимаем друг другу руки, он уходит. Одеваюсь в одежду, которую он принес. Брюки хаки, белая футболка, шлепанцы. Все мягкое, удобное. Чувствую себя почти человеком.
Выхожу из палаты, иду по терапевтическому отделению, здесь ничего не изменилось. Яркие лампы, белизна. Пациенты, врачи, очереди и таблетки. Стоны и вскрики. Печаль, безумие, катастрофа. Все это мне хорошо знакомо и больше на меня не действует.
Прохожу в холл, сажусь на диван. Я тут один, смотрю телевизор и перевариваю последнюю порцию таблеток.
Сердце бьется медленней.
Руки перестают дрожать.
Веки опускаются.
Тело обмякает.
Все становится по барабану.
Слышу, как произносят мое имя, открываю глаза – передо мной стоит Лилли. Она улыбается, садится рядом.
Помнишь меня?
Ты Лилли.
Она улыбается.
Я боялась, что не вспомнишь. Видок-то у тебя кислый.
Это транквилизаторы.
Да, сама от них клюю носом. Терпеть не могу это дерьмо.
Лучше это, чем ничего.
Она смеется.
Давай встретимся через пару дней.
Я улыбаюсь.
Вряд ли я продержусь тут пару дней.
Она кивает.
Знакомое чувство.
Я ничего не отвечаю. Она говорит.
Ты откуда?
Достаю сигареты.
Из Северной Каролины.
Вынимаю сигарету из пачки.
Не угостишь меня?
Протягиваю ей сигарету, прикуриваю, мы затягиваемся, и Лилли рассказывает о себе. Я слушаю. Ей двадцать два года, росла в Фениксе. Отец бросил, когда ей было четыре, мать героинщица, зарабатывала на дозу тем, что продавалась первому встречному. Когда Лилли исполнилось десять, мать подсадила ее на наркотики, а когда исполнилось тринадцать – стала ее продавать первому встречному. В семнадцать лет Лилли сбежала от матери к бабушке в Чикаго, там и живет с тех пор. Торчит на крэке и пилюлях любви.
В холл входит парень, и мы замолкаем. Он подходит ко мне. Худой, по виду из богатеньких, почти лысый. Глазки маленькие, беспокойные.
Джеймс?
Он улыбается.
Да.
Можно подумать, он очень обрадован.
Привет, а я Рой.
Он протягивает руку.
Привет.
Я встаю, пожимаю руку.
У тебя вещи есть?
Нет.
Одежда или, может, книги?
У меня ничего нет.
Телефон?
Ничего.
Он снова улыбается. Криво как-то.
Ну, пошли.
Я оборачиваюсь к Лилли, которая притворяется, будто смотрит телевизор.
Пока, Лилли.
Она оглядывается, улыбается мне.
Пока, Джеймс.
Мы с Роем выходим из холла, спускаемся по короткому, темному, покрытому ковром переходу. Пока идем, Рой сверлит меня взглядом.
Ты знаешь, что это против правил.
Я смотрю прямо перед собой.
Что?
Разговаривать с женщинами.
Прости.
Не извиняйся, просто больше не делай этого.
Хорошо.
Правила придуманы для твоего же блага. Советую тебе соблюдать их.
Постараюсь.
Не постарайся, а соблюдай, а то будут проблемы.
Постараюсь.
Мы подходим к большой двери, переступаем порог, и обстановка меняется. Длинные коридоры, вдоль них тянутся двери. Мягкие ковры, яркие стены. Светло, красочно, ощущение комфорта. Кругом прохаживаются люди, все улыбаются.
Мы проходим через вереницу коридоров. Рой смотрит на меня, я смотрю прямо перед собой. Он рассказывает мне про отделение и про правила поведения.
В отделении двадцать – двадцать пять пациентов, три наставника и начальник отделения. У каждого пациента есть свой наставник, который контролирует программу лечения, а начальник отделения контролирует наставников. Каждый пациент обязан каждый день посетить три лекции, три раза принять пищу, участвовать во всех мероприятиях.
Каждому пациенту назначается работа, которую он обязан выполнить утром.
Принимать препараты, влияющие на настроение, в отделении строго запрещено. Если обнаружится, что кто-то их принимает или хранит, то его выгонят из клиники.
Письма отправляют раз в день. Наставники имеют право вскрыть и прочесть любое письмо.
Посещения разрешены по воскресеньям с часу до четырех дня. Персонал имеет право проверять содержимое передач, которые приносят посетители. Женщины находятся в своих отделениях, контакты с ними запрещены. Если столкнешься с женщиной в коридоре, можно сказать «здравствуйте», но спрашивать «как дела» запрещено. Если нарушаешь это правило, могут выписать из клиники.
Рой пристально смотрит на меня.
Правила – дело серьезное. Если хочешь выздороветь, советую соблюдать их.
Я смотрю прямо перед собой.
Постараюсь.
Мы входим в дверь с табличкой «Сойер» и оказываемся в отделении. Идем по коридору, по обе стороны которого тянутся двери. Кое-где таблички с именами, некоторые двери открыты, и в палатах видны люди.
Из коридора попадаем в большой двухуровневый зал. На верхнем ярусе есть автомат с напитками, автомат со сладостями, большая кофеварка, кухня и большой стол со стульями вокруг. На нижнем ярусе стоят диваны и стулья полукругом, телевизор и небольшая школьная доска. У дальней стены находится телефонная кабинка, а в другие две стены встроены раздвижные стеклянные панели вместо дверей. За открытыми дверьми видны лужайки, деревья, вдалеке озеро. Мужчины сидят у стола, на диванах. Они читают, разговаривают, курят и пьют кофе. Когда я вхожу в зал, все поворачиваются ко мне и начинают рассматривать.
Рой улыбается.
Добро пожаловать в «Сойер».
Спасибо.
Здесь хорошо.
Мне хочется сбежать.
Ты здесь пойдешь на поправку.
Сбежать бы куда глаза глядят.
Уж поверь, я-то знаю.
Обдолбаться бы.
Да-да.
Или сдохнуть.
Пойдем, провожу тебя в твою палату.
Через верхний ярус проходим в дальний коридор. Вдоль него тоже расположены палаты, из них доносятся разговоры, смех, плач. Мы останавливаемся возле одной из дверей, Рой открывает ее, мы входим. Палата довольно большая, в ней четыре кровати – в каждом углу по кровати. Возле каждой кровати – тумбочка и маленький комод. Ванная сбоку. Двое мужчин сидят на кровати и играют в карты, они поднимают головы, когда мы входим.
Ларри, Уоррен, это Джеймс.
Оба встают, подходят ко мне, чтобы познакомиться. Ларри – коротышка крепкого сложения, комплекцией напоминает асфальтовый каток. У него длинные каштановые волосы, короткая бородка и южный акцент. На вид ему можно дать лет тридцать пять. Уоррену лет за пятьдесят, он высокий, худой, загорелый, с широкой улыбкой, одет хорошо. Мы пожимаем друг другу руки, они спрашивают, откуда я, я отвечаю. Они спрашивают, не хочу ли я сыграть с ними в карты, я отказываюсь. Говорю, что устал и хочу отдохнуть. Благодарю Роя, направляюсь к пустой кровати и ложусь. Рой выходит, Ларри с Уорреном возвращаются к своим картам.
Закрываю глаза, делаю глубокий вдох и думаю о том, как докатился до жизни такой. Как разрушил свою жизнь, превратил в груду обломков, какой ущерб причинил себе и другим. Думаю о той ненависти, которую питаю к себе, об отвращении. Думаю о том, как это все произошло и почему, и мысли приходят сами собой, но ответов в них нет.
Слышу шаги, ощущаю рядом чье-то присутствие. Открываю глаза, возле меня стоит мужчина. Лет под сорок. Среднего роста, худой, как щепка, с длинными костлявыми руками, тонкими пальцами. Аккуратно пострижен, чисто выбрит.
Ты новенький?
Он нервничает, возбужден.
Да.
А глаза у него пустые.
Как зовут?
Джеймс.
Я сажусь на кровати.
А я Джон.
Он присаживается на край моей кровати и протягивает мне карточку.
Вот моя визитка.
Читаю. Джон Эверетт. Секс-ниндзя. Сан-Франциско, далее везде.
Смеюсь.
Показать кое-что?
Он вытаскивает бумажник.
Давай.
Он открывает бумажник, вынимает выцветшую газетную вырезку и протягивает мне. Заметка из старой газеты, напечатанной в Сан-Франциско, раздел городской хроники. Фотография мужчины, который стоит посреди улицы и держит плакат. Подпись под фотографией: «Мужчина был арестован на Маркет-стрит через три часа после того, как освободился из тюрьмы Сан-Квентин. Он ходил с плакатом, рекламируя продажу кокаина».
Это я.
Снова смеюсь.
Это было три с чем-то года назад.
Я возвращаю ему вырезку.
Полная чушь.
Он прячет ее в карман.
Ты когда-нибудь трахался в задницу?
Чего?
В задницу трахался, спрашиваю?
В каком смысле?
А я в тюрьме попробовал и здорово пристрастился. Не могу без этого дела, и еще без кокаина. Думаю, тебе надо скорей попробовать, чего тянуть-то.
Я таращусь на него.
Тут у нас честность и открытость превыше всего. Это входит в программу лечения, так что я действую по программе. Захотел сказать тебе – и сказал. Ты как вообще?
Я таращусь на него.
Отлично.
Он, заторопившись, встает. Смотрит на часы.
Пора на обед. Хочешь, покажу тебе, где столовая?
Молча встаю. Только таращусь на него.
Выходим из палаты, идем через отделение, по лабиринту коридоров. По дороге Джон рассказывает о себе. Ему тридцать семь лет, он из Сиэтла. Вырос в богатой и влиятельной семье, которая отвернулась от него. У него есть дочь, которой двадцать лет, он не видел ее десять лет. Восемь лет просидел в тюрьме. Отец приставал к нему с пяти лет.
Входим в длинный коридор со стеклянными стенами. С одной стороны едят женщины, с другой – мужчины. В конце столовой общая зона – там салат-бар и два прилавка, за которыми выдают еду. Джон берет два подноса, один протягивает мне, и мы встаем в очередь.
Пока очередь движется, я изучаю обстановку. Мужчины, женщины. Поглощают еду. Некоторые разговаривает, никто не улыбается. Круглые столы, у каждого восемь стульев. Люди сидят за столами, на столах тарелки, чашки, подносы. В мужской половине расположились человек сто двадцать, всего мест человек на двести. В женской половине человек сто, а мест примерно сто пятьдесят. Я беру тарелку супа и стакан воды и, пока иду через зал, чувствую на себе множество взглядов. Представить страшно, какой у меня видок.
Нахожу пустой стол и сажусь. Отпиваю глоток воды, подношу ложку с супом ко рту. Он горячий, от каждой ложки волна боли разливается по губам, щекам, челюстям и зубам. Ем медленно, с усилием, не глядя по сторонам. Не хочу ни на кого смотреть и не хочу, чтобы смотрели на меня. Доедаю суп и на какое-то мгновение наконец ощущаю удовольствие. Желудок полон, становится тепло и приятно. Встаю, беру поднос, отношу его на конвейер, ставлю на стопку других грязных подносов и выхожу из столовой.
Возвращаюсь в отделение. Когда прохожу мимо открытой двери в одну из комнат, меня окликают. Останавливаюсь, немного возвращаюсь назад. Какой-то мужчина выходит из-за стола и направляется ко мне. Ему тридцать с небольшим. Очень высокий и очень худой. Темные волосы стянуты в хвостик, на глазах темные очки. Одет в черную футболку, черные брюки и черные кеды. Похож на человека, который провел детство за компьютером, скрываясь от своих обидчиков.
Ты Джеймс.
Он протягивает руку, я пожимаю ее.
Я Кен, твой наставник в отделении.
Приятно познакомиться.
Он поворачивается, идет к своему столу.
Проходи, садись.
Иду за ним, сажусь на стул напротив него и осматриваю кабинет.
Он маленький, кругом беспорядок, повсюду груды бумаг и папок. Стены покрыты схемами, картинками людей или пейзажей, в рамке за спиной у Кена – «Двенадцать шагов анонимных алкоголиков». Он берет папку, кладет перед собой, открывает и смотрит на меня.
Заселился нормально?
Да.
Есть какие-нибудь пожелания?
Нет.
Нужно уточнить кое-какие сведения, чтобы заполнить твою медкарту. Не против, если я задам несколько вопросов?
Не против.
Он берет ручку.
Когда начал принимать алкоголь и наркотики?
Выпивать в десять, наркотики в двенадцать.
А когда перешел на большие дозы?
С пятнадцати выпивал каждый день, с восемнадцати добавилась наркота каждый день. С тех пор стало еще хуже.
Сознание теряешь?
Да.
Как часто?
Каждый день.
И сколько времени такое продолжается?
Года четыре. Может, пять лет.
Тебя тошнит?
Каждый день.
Сколько раз в день?
После того как проснусь, и после того как выпью, и после того как поем, и еще может быть.
Сколько раз в день?
По-разному, от трех до семи.
Сколько времени это продолжается?
Года четыре. Может, пять лет.
Ты когда-нибудь подумывал о самоубийстве?
Да.
Попытку делал?
Нет.
Тебя арестовывали?
Да.
Сколько раз?
Раз двенадцать или тринадцать.
За что?
За разное.
Например?
Хранение. Хранение с целью распространения. Три раза «вождение под воздействием», несколько актов вандализма, несколько раз «причинение ущерба собственности», нападение, нападение с применением смертоносного оружия, нападение на офицера полиции, пребывание в общественном месте в состоянии явного опьянения, нарушение общественного спокойствия. Наверняка еще какая-то фигня была, всего не упомнишь.
Эти обвинения до сих пор в силе?
Да, почти все.
Где?
В Мичигане, в Огайо и в Северной Каролине.
К судебной ответственности привлекался?
Нет.
Освобождался под залог?
Да, и сбегал из-под залога.
Где?
Везде.
Почему?
Я побывал в тюрьме. Мне там не понравилось, и я не хочу обратно.
Тебе придется рано или поздно ответить по обвинениям.
Знаю.
Мы советуем разобраться с этим, пока ты здесь. Или хотя бы начать.
Я подумаю.
На какие средства ты живешь?
Торгую наркотиками.
Придется завязать.
Понимаю.
Ты раньше лечился?
Нет.
Почему?
Не хотел. Предкам сказал, что, если попробуют меня сдать в лечебницу, я убегу и вообще меня больше не увидят. Они поверили.
Он молчит, откладывает ручку. Смотрит мне в глаза, и я понимаю, что он испытывает меня, ждет, когда я отведу взгляд, но не тут-то было.
Ты хочешь выздороветь?
Вроде того.
Вроде?
Ну.
Это значит – хочешь?
Это значит, вроде того.
Почему ты хочешь выздороветь?
Потому что я в жопе, и уже давно. Если так пойдет и дальше, я сдохну. А мне вроде как пока неохота становиться трупаком.
Ты готов сделать все, чтобы поправиться?
Не знаю.
Спрашиваю еще раз. Ты готов сделать все, чтобы поправиться?
Не знаю.
Спрашиваю еще раз. Ты готов сделать все, чтобы поправиться?
Не знаю.
Он сверлит меня взглядом, злится, что я не даю ответа, который ему нужен. Я тоже смотрю на него.
Если ты не готов сделать все, что потребуется, тебе лучше уйти. Мне бы этого не хотелось, но мы не сможем помочь тебе, если ты не готов помочь себе сам. Подумай об этом, и мы еще раз поговорим. Если что-нибудь потребуется, заходи.
Хорошо.
Он поднимается, я тоже. Он выходит из-за стола, мы выходим из кабинета в коридор. Люди возвращаются с обеда, собираются кучками за столами, на диванах, на складных стульях, расставленных островками. Кен спрашивает, не хочу ли я пообщаться, я отвечаю нет, он отходит, а я смотрю, как он подходит к другому чуваку и заводит разговор с ним. Нахожу свободный стул, закуриваю, делаю длинную затяжку и рассматриваю людей вокруг. Среди них есть черные, белые, желтые и коричневые. У кого-то длинные волосы, у кого-то короткие, у кого-то борода, у кого-то усы. Кто-то хорошо одет, кто-то в лохмотьях. Есть худые, есть жирные. Есть крепкие, хилые, истощенные, изможденные. У кого-то пугающе бандитский вид, у кого-то невменяемый и безумный. Все они разные, но все похожи друг на друга, и вот я сижу, курю, смотрю на них и боюсь их до чертиков, того и гляди, наложу в штаны.
Кен закончил разговор и объявляет, что начинается лекция, народ встает и валит на лекцию. У меня закончились таблетки, нужно пополнить запас, так что я прогуливаю лекцию, иду в терапевтическое отделение и встаю в очередь. В очереди меня охватывают тревога, страх и злость. Чем ближе к стойке с лекарствами, тем они сильнее. Чувствую, что сердце бьется быстрее, смотрю на руки – они дрожат, и, когда подхожу к стойке, уже с трудом могу говорить. Мне чего-то хочется, чего-то требуется, сильно, позарез. Чего угодно. Просто вынь да положь. Медсестра узнает меня, берет карту, смотрит, поворачивается к шкафу и достает таблетки. Протягивает мне вместе с водой в пластиковом стаканчике, я заглатываю их мгновенно, отхожу от стойки и жду, чтоб подействовали. Почти сразу становится лучше. Сердцебиение успокаивается, руки перестают трястись, тревога, страх и злость стихают.
Я выхожу, возвращаюсь в свое отделение и иду в актовый зал на лекцию, сижу и слушаю, как мужик рассказывает про благотворное влияние здорового питания на ясность ума. Какое, к черту, здоровое питание, если человек сидит на наркотиках, наконец-то лекция заканчивается, я встаю, выхожу из зала, вместе со всеми возвращаюсь в отделение. Один из пациентов напоминает кинозвезду, я подумываю, не заговорить ли с ним, но не решаюсь. Остаток дня и начало вечера проскальзывают в полудреме, когда способность ясно размышлять исчезает, а минута кажется вечностью. Вскоре после ужина укладываюсь в кровать и впервые за несколько лет осознанно намереваюсь уснуть.
Открываю глаза. Соседи спят, в палате тихо, спокойно, темно. Я сажусь, провожу ладонью по волосам, смотрю на подушку – она залита кровью. Касаюсь лица и понимаю, что оно в крови.
Встаю, кое-как одолеваю десять шагов до ванной, открываю дверь, вхожу, включаю свет. Он слепит, зажмуриваю глаза, жду, когда они привыкнут, хватаюсь за край раковины, шагнув вперед. Открываю глаза, смотрю в зеркало и впервые за пять дней вижу собственное лицо.
Губы в порезах, в трещинах, распухли так, что стали в три раза больше. На левой щеке шов, покрытые засохшей кровью стежки соединяют края глубокой раны сантиметра в три длиной. Сломанный нос под повязкой распух, из ноздрей тянутся кровавые струйки. Под глазами черно-желтые синяки. Все лицо в крови, и в засохшей, и в свежей.
Отрываю кусок бумажного полотенца, смачиваю под краном и начинаю осторожно протирать лицо. Корка на царапинах, которыми испещрены щеки, трескается, я морщусь от боли, полотенце краснеет. Выбрасываю его, отматываю новый кусок. Все повторяется еще раз.
Еще раз.
Еще раз.
Заканчиваю, выбрасываю последний кусок полотенца, мою руки и смотрю, как красная вода стекает в раковину и потом в слив. Выключаю воду, приглаживаю волосы руками – они теплые, приятные, и делаю еще одну попытку посмотреть на себя. Хочу посмотреть себе в глаза. Хочу разглядеть, что под тонким слоем зеленой радужки, в глубине, внутри меня, что прячется там. Едва взглянув, отворачиваюсь от зеркала. Не могу заставить себя повернуться обратно.
Выхожу из ванной, возвращаюсь в палату. Ларри, Уоррен и Джон проснулись и одеваются. Говорят мне «привет», я отвечаю, подхожу к кровати и ложусь. Только начинаю задремывать, как ко мне подходит Джон.
Ты чего делаешь?
Разве не видно, что я делаю?
Собираешься еще поспать.
Именно.
Нельзя.
Почему?
Пора на работу.
Какая еще работа?
У каждого своя работа. Утром мы встаем и идем на работу.
Значит, надо встать?
Да.
Я вылезаю из постели, иду за Джоном в холл, на верхний ярус. Завидев меня, подходит Рой, подводит меня к расписанию работ и объясняет, как все устроено.
Вот название работы, вот твоя фамилия. Чем дольше находишься в отделении, тем легче работа. Ты только что поступил, поэтому тебе убирать общий сортир.
Спрашиваю, где чистящие средства, он показывает. Беру все необходимое, собираюсь в общий сортир, он тем временем говорит.
Отмой все как следует, на совесть.
Конечно.
На совесть.
Я понял.
Нахожу общий сортир – две туалетные комнаты, которыми пользуются пациенты, если лень идти в палату, наставники и посетители. Они маленькие, в каждой один унитаз, один писсуар, одна раковина. Вхожу, оттираю унитазы, писсуары, раковины. Выношу мусор, вешаю новые рулоны туалетной бумаги. Мою пол. Не то чтобы очень приятное занятие, но мне приходилось раньше мыть туалеты, так что ничего страшного.
Заканчиваю, ставлю инвентарь на место, возвращаюсь в палату, иду в ванную и блюю. Уже три дня я не напивался, пять дней не кокаинился, так что тошнит не так сильно, как обычно, но все же тошнит. Закрываю крышку унитаза, спускаю воду, сижу на толчке и смотрю в стену. Не понимаю, что со мной творится.
Встаю, хожу туда-сюда по ванной. Охватываю себя руками крест-накрест, сжимаю. Мне холодно, дрожь пробирает до костей. Хочется плакать, через секунду – прикончить кого-нибудь, еще через секунду – себя. Хочется бегать, но бегать негде, поэтому шагаю туда-сюда, дрожу от холода и растираю себя.
Ларри открывает дверь, зовет на завтрак, иду с ним, Уорреном и Джоном в столовую, занимаю очередь, беру еду. Отыскав пустой стол, сажусь, ем теплую сладкую овсянку и запиваю водой. Постепенно успокаиваюсь, но не вполне. Думаю, не схожу ли с ума. Доев кашу, откидываюсь на стул и оглядываю столовую. Замечаю Кена, который толкует с мужиком из нашего отделения. Мужик указывает на меня, Кен направляется к моему столу и садится напротив.
Ты в порядке?
В полном.
Ты обдумал наш вчерашний разговор?
Да.
Что-нибудь решил?
Нет.
Подумай еще.
Хорошо.
Сегодня поедешь к дантисту.
Хорошо.
Я отведу тебя в терапевтическое отделение, а после того, как получишь лекарства, провожу к машине. Водитель отвезет тебя к врачу, подождет, пока ты будешь там, и привезет обратно.
Хорошо.
После обеда мы хотим провести обследование, которое называется Миннесотский многофакторный личностный тест. Это стандартный психологический тест, который поможет нам понять, как тебе помочь.
Хорошо.
Он встает.
Ты готов?
Я беру поднос и тоже встаю.
Да.
Мы идем, я ставлю поднос на конвейер, и мы направляемся в терапевтическое отделение. Получаю свои таблетки, глотаю их, и мы идем к главному входу, у которого ждет белый фургон. Кен выдает мне куртку, чтобы я не замерз, мы выходим, он отодвигает дверцу фургона и разговаривает с водителем, пока я залезаю на переднее сиденье и усаживаюсь. Кен прощается, я говорю до свидания, он закрывает дверь, и водитель трогает с места. Погода испортилась. Черные тучи затягивают небо, на земле белые заплатки инея. Зеленое стало бурым. Покрытое листьями оголилось. Холод, зима, мир впадает в спячку.
Смотрю на мелькающий за окном замерзший пейзаж. Стекло запотевает от моего дыхания, начинаю дрожать. Съёживаюсь и смотрю на водителя, который тоже ёжится от холода, едет медленно, внимательно следит за дорогой.
А можно тут немножко подогреть?
Водитель оглядывается на меня.
Замерз?
Я отвечаю на его взгляд.
Еще как, до чертиков.
Он смеется.
Потерпи, малыш. Раз мотор работает, сейчас согреемся.
Останавливаемся на пустынном перекрестке, горит красный светофор, на дороге никого, ветер крутит в воздухе клочки бумаги и листья. Водитель кажется стариком. У него седые всклокоченные волосы, седая всклокоченная борода и ярко-синие глаза. Кожа, как на старом ботинке. Руки тонкие, но, видно, сильные, и вообще, несмотря на свой возраст, он выглядит крепышом. Протягивает мне руку.
Меня зовут Хэнк.
Пожимаем руки.
Я Джеймс.
Что с тобой случилось?
Плохо помню.
Попал в серьезную переделку?
Что, похоже?
Да, твой вид намекает.
Мой вид не обманывает.
Мы смеемся, загорается зеленый, Хэнк трогается, продолжаем разговор. Хэнк из Массачусетса, почти всю жизнь проработал капитаном торгового рыболовного судна. Всегда был не прочь выпить, а уж после выхода на пенсию совсем меру потерял. Лишился дома, жены, семьи, рассудка. Обратился в клинику за помощью, а после того как вылечился, решил остаться здесь, помогать другим. Мне нравится разговаривать с Хэнком, и к концу поездки начинаю считать его другом.
Въезжаем в маленький городок, на главную, судя по всему, улицу. На ней располагаются бакалейная лавка, скобяная лавка и полицейский участок. На фонарях висят украшения по случаю Хэллоуина, и люди, которые, похоже, все друг с другом знакомы, переходят из магазина в магазин. Хэнк паркуется на стоянке перед рыболовным магазином, мы выходим из фургона и подходим к небольшой двери, что у входа в магазин. Хэнк открывает ее, поднимаемся по лестнице, проходим через другую дверь и оказываемся в темной комнатке с двумя диванами и столиком, заваленным журналами и детскими книжками, а за раздвижными стеклянными дверьми находится приемная.
Хэнк проходит в приемную, я сажусь на диван и начинаю перебирать журналы. На другом диване сидит женщина с мальчиком, который рассматривает книжку про слоненка Бабара. Выбрав журнал, я откидываюсь на спинку дивана и начинаю читать, а сам замечаю, что женщина исподволь разглядывает меня. Потом подвигается ближе к ребенку, обнимает его, прижимает к себе и целует в лоб. Я понимаю, почему она делает это, и не осуждаю ее, гляжу в свой журнал, а сердце бьется все сильнее, и мне хочется верить, что этот мальчик вырастет не таким, как я.
Хэнк выходит из приемной.
Они примут тебя прямо сейчас.
Я откладываю журнал, встаю.
Хорошо.
Я трушу, и Хэнк это замечает.
Как ты, ничего?
Он кладет руку мне на плечо.
Ничего.
Он смотрит мне прямо в глаза.
Городишко, конечно, вшивый, но люди тут свое дело крепко знают. Все будет отлично, малыш.
Я отвожу глаза.
Медсестра вызывает меня по имени, Хэнк машет рукой, и я двигаюсь навстречу распахнутой двери, где поджидает меня медсестра. Перед тем как войти, оглядываюсь – женщина с мальчиком смотрят на меня. Перевожу взгляд на Хэнка, он кивает, я киваю в ответ и на долю секунды собираю свое мужество в кулак. По крайней мере, его хватает, чтобы переступить порог.
Переступаю порог, и медсестра провожает меня в чистую белую комнату, я сажусь в большое стоматологическое кресло в центре, медсестра выходит, а я остаюсь ждать. Через несколько секунд появляется врач. Ему за сорок, он высокий, с темными волосами, темными глазами и обветренным лицом. Если бы не белый халат и не бейдж, его можно было бы принять за лесоруба.
Вы Джеймс?
Он подвигает стул и садится рядом.
Да.
А я доктор Стивенс, приятно познакомиться.
Мы пожимаем руки.
Мне тоже.
Он надевает перчатки из тонкого латекса.
Мне немного рассказал о вас врач из реабилитационного центра.
Он вынимает из кармана маленький фонарик.
Но я должен осмотреть вас сам, чтобы оценить состояние.
Он наклоняется надо мной.
Можете открыть рот?
Я открываю, он зажигает фонарик и подносит к моему лицу.
Можно поднять вам верхнюю губу?
Я киваю, он кладет фонарик, приподымает мне губу и берет длинный тонкий металлический инструмент с острым концом.
Может быть больно.
Он касается концом инструмента обломков моих зубов, потом надавливает на раны в деснах. Боль резкая, острая, пронзающая все тело. Мне хочется закрыть рот, прекратить эту пытку, но я терплю. Закрываю глаза, сжимаю руки в кулаки, стискиваю их изо всех сил. Чувствую, как дрожат губы, во рту появляется вкус крови, когда врач касается моих зубов, они шатаются. Он заканчивает обследование и кладет инструмент на стол – слышен стук. Откидываюсь назад, открываю глаза.
Нужно еще сделать рентген, но даже на глаз ясно, что тут много работы.
Опять стискиваю кулаки. Крепко.
Два боковых зуба сломаны, но корни, похоже, живы.
Губы у меня дрожат.
Мы поставим коронки, и все будет в порядке.
Чувствую вкус крови.
А вот два передних зуба, увы, мертвые.
Провожу языком по верхней челюсти.
Мы залечим корневые каналы и сделаем мост.
Ощупываю обломки зубов. Острые короткие штырьки.
Это не самая приятная процедура, но без зубов еще хуже, так что другого выхода нет.
Я киваю.
Я назначу вам прием через несколько дней. Подождем, пока пройдет воспаление на губах, с ним приступать к работе нельзя.
Я киваю.
Приятно было познакомиться, Джеймс.
Мне тоже.
Он поднимается, пожимает мне руку и выходит. Входит другая медсестра, осматривает мой рот, набивает его ватными тампонами, делает рентген. Снимок готов, ватные тампоны пропитаны кровью, а во рту такое ощущение, будто все там натерли наждаком и отбили молотком. Медсестра говорит, что я свободен, встаю и выхожу в вестибюль. Хэнк сидит на диване, читает журнал про личную жизнь кинозвезд, я подхожу к нему, сажусь рядом, он откладывает журнал и смотрит на меня.
Как все прошло?
Прекрасно.
Они приведут тебя в порядок?
Обещают.
Пойду узнаю, когда приезжать в следующий раз.
Он встает, идет в приемную, разговаривает с администратором, возвращается, и мы выходим на улицу, садимся в фургон и отъезжаем от клиники. Хэнк продолжает разговаривать, но я говорю, что у меня рот сильно болит, и он оставляет меня в покое. Смотрю в окно.
Думаю о ней. Вспоминаю, как увидел ее в первый раз. Мне было восемнадцать, сидел как-то на школьном дворе под увядающим желто-оранжевым октябрьским деревом. В руках держал книгу, читал и вдруг почему-то оторвал взгляд от книги. Она шла через школьную лужайку с кипой бумаг. Оступилась, бумаги рассыпались. Она наклонилась, чтобы собрать их, озираясь исподтишка – не видит ли кто. Меня Она не заметила, а я смотрел, как она собирает бумажки. Она меня не видела, а я ее видел.
Фургон тормозит у входа в клинику, мы с Хэнком выходим, я подхожу к нему, благодарю за то, что отвез и поддержал. Он отвечает, что дружеское объятие мне не помешает, я смущенно смеюсь в ответ, он не обращает на это внимания, делает шаг навстречу, протягивает руки и обнимает меня. Удовольствие от простого человеческого прикосновения согревает меня, и впервые за долгое время мне становится действительно хорошо. Это пугает меня, я вырываюсь, говорю до свидания, еще раз благодарю и спешу к клинике. Администратор говорит, что обед уже начался, и я иду в столовую, становлюсь в очередь, беру тарелку супа, стакан воды, нахожу пустой стол, сижу один и стараюсь протолкнуть хоть немного еды через кровоточащие руины своего рта.
Привет, малыш.
Смотрю вверх. Напротив стоит мужчина лет пятидесяти. Среднего роста, среднего сложения. Густые каштановые волосы, лысеющие на макушке. Потрепанное лицо выглядит так, словно по нему несколько раз заехали кулаком. Яркая сине-желтая шелковая гавайка, очки в круглой серебристой оправе и огромный золотой «Ролекс». Он пристально смотрит на меня. Ставит свой поднос на стол. Вид у него злющий.
Не помнишь меня?
Нет.
Ты два проклятых дня называл меня Джином Хэкманом[1]1
Один из самых популярных и успешных американских киноактёров второй половины XX века, чья карьера длилась более 40 лет. Преимущественное актёрское амплуа Хэкмена – представители закона и военные. – Прим. пер.
[Закрыть]. Теперь-то я знаю, что они напичкали тебя этим дерьмом для детокса, но заруби на носу, я не Джин Хэкман, никогда им не был и никогда не буду. А если еще хоть раз назовешь меня чертовым Джином Хэкманом, то огребешь по полной.
Я смеюсь.
Я сказал что-то смешное?
Я снова смеюсь. Он просто вылитый Джин Хэкман.
По-твоему, это смешно, мелкий ублюдок?
Я смотрю на него, улыбаюсь. Зубов у меня нет, и от этой мысли улыбаюсь еще шире.
Ты считаешь это смешным, ублюдок.
Я смотрю на него. Взгляд у него тяжелый, злобный, ожесточенный. Мне знаком такой взгляд, и я знаю, как вести себя в таких случаях. Хорошо знакомая территория.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?