Читать книгу "Искра надежды"

Теперь Джанин смотрела на Джой, сидевшую в кресле съежившись и закрыв лицо руками. Она жалела, что не стояла сегодня у ворот на территорию Центра, когда Джой направлялась в клинику, чтобы прервать беременность. Возможно, она могла уберечь ее от принятого решения…

Да, для ребенка Джой уже было поздновато. Но не так уж поздно для самой Джой – Радости[10]10
  Joy (англ.) – радость.


[Закрыть].

Джанин расправила плечи. Даже Норма Маккорви изменила точку зрения. Она фигурировала под именем Джейн Роу в деле «Роу против Уэйда»[11]11
  «Роу против Уэйда» – историческое решение Верховного Суда США относительно законности абортов. Является одним из наиболее противоречивых и политически значимых решений в истории Соединенных Штатов. Суд постановил, что женщина имеет право прервать беременность по собственному желанию до тех пор, пока плод не станет жизнеспособным.


[Закрыть]… В 1970-х годах, когда ей исполнилось двадцать два, Норма обнаружила, что в третий раз беременна. Жила она в Техасе, где аборты были запрещены, если только жизнь матери не стояла под угрозой. Ее дело дошло до Верховного Суда, и, разумеется, все знают, чем оно закончилось.

До девяностых годов она работала адвокатом, ратующим за аборты, а затем ее убеждения развернулись на сто восемьдесят градусов. И с тех пор, до самой своей смерти в 2017 году, она направляла прошения в Верховный Суд о пересмотре решения по своему делу.

Что заставило ее изменить свои взгляды?

Она родилась заново.

Джанин улыбнулась сама себе. Родилась заново…

Разве впустить Бога в свое сердце – не то же самое, что родиться заново?

Иззи сидела на полу у тела Оливии Лемей. От попыток реанимировать женщину руки уже гудели, и она понимала: остается лишь молиться. Стреляли с близкого расстояния – пуля буквально разорвала сердце пожилой женщины.

Когда Иззи изо всех сил пыталась остановить кровь, она почувствовала, как рука Оливии накрыла ее ладонь. Иззи взглянула ей в глаза и увидела в этих глазах страх.

– Вы совершили храбрый поступок, – с чувством прошептала Иззи.

Оливия, не сводя взгляда с медсестры, покачала головой.

Иногда не важно, что ты медсестра. Главное – оставаться человеком… Иззи ослабила давление на грудь Оливии, взяла ее руку и, пристально глядя ей в глаза, кивнула в ответ на так и не заданный вопрос.

Она уже давно работала медсестрой и знала, что иногда людям будто бы требовалось разрешение, чтобы покинуть этот мир.

Впервые Иззи столкнулась со смертью, когда еще училась в школе медсестер. У нее была пациентка, у которой диагностировали рак груди с метастазами. Эта женщина, сорока с лишним лет, когда-то была королевой красоты. Она бывала в больнице и раньше, проходила курс реабилитации после патологического перелома. Но на этот раз ее ждала смерть.

Однажды спокойным вечером, после того как ушли родные больной, Иззи сидела рядом со спящей женщиной. После химиотерапии у нее выпали волосы, а лицо вытянулось, тем не менее черты ее лица не утратили привлекательности. Иззи смотрела на нее, гадая о том, как, должно быть, замечательно выглядела женщина до того, как ее съел рак.

Внезапно женщина открыла глаза – ясные, цвета морской волны.

– Вы пришли за мной, да? – мягко улыбнулась она.

– Нет-нет, – ответила Иззи. – Сегодня не будет никаких обследований.

Женщина едва заметно пошевелила головой.

– Я не с вами говорю, милая, – ответила она, глядя куда-то поверх плеча Иззи.

И через мгновение… умерла.

Иззи всегда задавалась вопросом, что бы она увидела, если бы в ту ночь набралась смелости и обернулась. Она гадала, застрелят ли ее, как Оливию. И сколько пройдет времени, прежде чем сделают вскрытие и обнаружат, что Иззи беременна.

А если ее жизнь оборвется сегодня, будет ли ее кто-то ждать «по ту сторону»?

Если бы в седьмом классе монашки не оставили его после уроков в качестве наказания, Луи Уорд никогда бы не стал акушером.

Тогда в школьной библиотеке он взял лежащую на столе книгу – биографию преподобного доктора Мартина Лютера Кинга-младшего – и только от совершеннейшей скуки стал читать.

Он не выпустил книгу из рук, пока не дочитал до конца.

Луи был уверен, что этот человек обращался непосредственно к нему. Он стал читать все, что смог достать из написанного преподобным пастором. «Самый настойчивый и самый неотложный вопрос жизни, – писал доктор Кинг, – что ты делаешь для других?» Эти слова напомнили ему мать, истекавшую кровью на полу.

Как и его учитель, Луи решил стать врачом, но другой специализации: акушером-гинекологом, в память о своей матери. Он усердно работал, чтобы получить стипендию для обучения в колледже, а потом еще одну – для обучения в медицинском институте.

Когда уже учился в ординатуре, он столкнулся со множеством женщин, забеременевших внезапно, незапланированно. Будучи истовым католиком, он верил в то, что жизнь начинается с зачатия, поэтому отправлял этих пациенток к другим докторам, в другие клиники. Намного позже он узнал, что несмотря на то, что подавляющее большинство врачей – 97 процентов – хотя бы раз принимали пациентку, которая хотела прервать нежелательную беременность, только 14 процентов из них сами проводили аборты. Такой большой разрыв не означал, что количество абортов уменьшилось. Просто они проводились нелегально.

Однажды в воскресенье священник церкви, куда ходил Луи, читая проповедь, остановился на притче о добром самаритянине из Евангелия от Луки. Мимо путника, которого избили и оставили умирать на обочине дороги, проходили священник и левит – никто из них не остановился. Наконец один самаритянин предложил свою помощь, несмотря на то что самаритяне и евреи враждовали.

Накануне своего убийства Мартин Лютер Кинг-младший как раз и рассказывал эту притчу. Он размышлял о том, почему священник и левит прошли мимо избитого мужчины – быть может, они посчитали, что он притворяется, а возможно, беспокоились о собственной безопасности. Но скорее всего, рассуждал преподобный доктор, они просто думали, что может произойти с ними, если они остановятся, а не о том, что случится с несчастным, если они пройдут мимо.

В ту самую секунду Луи понял, что должен стать этим самаритянином. Большинство женщин, которых он встречал на своем пути и которые хотели прервать беременность, были, как и он, темнокожими. Среди таких женщин он вырос. Такими были его соседки, приятельницы, его мать. Если он не остановится, чтобы им помочь, тогда кто?

И это был единственный по-настоящему поразительный момент в жизни доктора Луи Уорда. В это мгновение Луи осознал, зачем его мама ходила к Шебби Чериз. Не потому, что у нее должен был родиться ребенок от известного белого мужчины, к тому же женатого, а потому, что она защищала того ребенка, которого уже растила, за счет того, чьего появления не хотела. «У меня уже есть ребенок-инвалид, – не раз слышал он от своих клиенток, – у меня нет времени воспитывать еще одного. Я едва могу прокормить одного сына, на что мне кормить второго? И так работаю на трех работах, чтобы прокормить семью, – я же не семижильная».

Вот поэтому, несмотря на то, что Луи продолжал регулярно ходить на службу в церковь, он стал делать аборты. Несколько раз в месяц он летал в разные города, где предоставлял свои услуги клиникам. Единственным человеком, который даже понятия не имел, чем он зарабатывает себе на жизнь, была его бабушка.

Ей было уже хорошо за восемьдесят, когда Луи вернулся домой, чтобы признаться. Он рассказал ей о спортсменке-бегунье, которая всю жизнь трудилась, чтобы обеспечить себе место в олимпийской сборной, а потом выяснилось, что она беременна: порвался презерватив. И еще рассказал о женщине, которая узнала, что беременна на двенадцатой неделе, а она все это время лечилась опиатами.

Поведал он и о женщине из маленького городка, где царят предрассудки, которая потеряла голову от любви к уважаемому женатому мужчине и поверила, что он будет ее содержать и признает ее ребенка, а оказалось, что все в мире устроено иначе. Они оба понимали, кого имеет в виду Луи. «Бабушка, – сказал он, – я думаю, что Иисус понял бы, почему я это делаю. Надеюсь, и ты сможешь понять».

Как он и ожидал, бабушка расплакалась. «Я потеряла свою дочь и внука, – после продолжительной паузы сказала она. – Быть может, теперь кто-то из женщин сумеет уберечь своих родных».

На самом деле, единственным возражением, которое бабушка имела против его занятия, было то, что Луи могут убить активисты, выступающие за запрет абортов. Луи знал, что его фамилия опубликована на веб-сайте вместе с именами других врачей, которые проводят аборты, с указанием адреса и места работы. Он знал, что Джорджа Тиллера, врача, убили прямо в церкви. Доктор Тиллер носил бронежилет, но стрелок целился в голову.

Сам Луи отказывался надевать бронежилет, считая так: если он наденет бронежилет – он проиграл. Однако каждое утро ему приходилось пробираться сквозь строй активистов. Он оставался в машине на минуту дольше, собирался с духом, успокаивался, чтобы не обращать внимания на злобу и потоки притворной любви: «Мы молимся за вас, доктор Уорд. Удачного дня!» Вспоминались Джордж Тиллер, Дэвид Гинн, Джон Бриттон, Барнетт Слепиан – все те, кто был убит этими же активистами, которым мало было просто стоять в ряд и выкрикивать оскорбления.

Луи сидел и считал до десяти, потом читал «Отче наш» и, одним ловким движением подхватив свой портфель, выходил из машины. На ходу ставя автомобиль на сигнализацию, он шагал, не оборачиваясь и опустив глаза, чтобы не дать втянуть себя в перепалку. Чаще всего было именно так.

Среди протестантов выделялся один активист – белый мужчина средних лет, который постоянно выкрикивал один и тот же слоган: «Негр-грешник – убийца детей!» Луи никогда не обращал на него внимания, пока однажды тот не выкрикнул: «Мне что, назвать тебя ниггером, чтобы вывести из себя?»

Это… знаете ли. От этих слов Луи остановился как вкопанный.

– И что же больше всего вас во мне раздражает? – негромко поинтересовался Луи. – То, что я афроамериканец? Или то, что я делаю аборты?

– Аборты! – ответил активист.

– Тогда какая разница, какого цвета моя кожа?

Протестующий пожал плечами.

– Никакой. Я просто так сказал.

Луи оставалось только восхищаться тем, как у них все шло в дело.

Была лишь одна причина, по которой он каждое проклятое утро выходил из своей машины: те женщины, которые так же вынуждены проходить сквозь этот позорный строй. Разве может быть он менее храбрым, чем они?

Эти борцы за запрет абортов стремились к тому, чтобы женщины, которые решили прервать беременность, чувствовали себя изгоями, одинокими отщепенцами, думающими только о себе. Луи же хотел, чтобы каждая женщина, которая входит в двери Центра, поняла, что она не одна и никогда не останется в одиночестве. Самые ярые противники даже не предполагали, сколько женщин из числа их знакомых когда-либо решились прервать беременность. Сотрите позорную метку – и рядом с вами окажется ваша соседка, учительница, продавщица из бакалеи, ваша квартирная хозяйка…

Он представлял, насколько им тяжело: сначала принять решение ценой колоссальных эмоциональных и финансовых усилий, а потом почувствовать, как это решение ставят под сомнение – как и саму способность забеременевших позаботиться о собственном здоровье.

Почему же этих активистов нет у онкоцентров, например? Почему они не убеждают пациентов, проходящих химиотерапию, избегать риска токсинов? Женщины принимают аспирин, если у них болит голова, а ведь побочные действия аспирина могут быть намного серьезнее, чем любые ныне существующие медикаментозные средства прерывания беременности. Если женщина делает выбор в пользу медикаментозного прерывания, почему мефипристон следует принимать в присутствии врача, как будто она пациентка психиатрической клиники и нет гарантий, что она проглотит таблетку?

Луи подозревал, что все эти белые мужчины со своими слоганами и табличками на самом деле борются не за жизни нерожденных детей, а за женщин, которые их вынашивают. Это мужчины, которые не могли контролировать сексуальную жизнь женщин. Протест против абортов для них – альтернатива этого контроля.

Он дернулся и закричал от боли, пронзившей ногу. Повязка остановила кровотечение, но затем стрелок в приступе паники сильно пнул его в то место, куда вошла пуля.

Настоящие адские муки для врача – получить настолько серьезное ранение, которое лишает возможности помочь другим пострадавшим. Весь груз ответственности свалился на другого медицинского работника, оказавшегося здесь в заложниках, – медсестру Иззи. Раньше ему с ней работать не доводилось, но в этом не было ничего необычного. Ванита, владелица клиники, постоянно меняла медперсонал, нанимая новых людей, достаточно смелых или беспечных для того, чтобы каждый день ходить на работу, не обращая внимания на постоянные угрозы.

Раньше нанимала. В прошедшем времени.

Он закрыл глаза, борясь с тем чувством, что зрело внутри. Ванита оказалась не единственной жертвой. Иззи пыталась – отчаянно и тщетно – спасти жизнь Оливии, пожилой дамы. Та явно пострадала случайно: без сомнения, женщина под шестьдесят обратилась в клинику не для того, чтобы прервать нежелательную беременность, но тем не менее оказалась на мушке у стрелка.

Сейчас Иззи пыталась сделать ей перевязку. Когда Луи застонал от боли, медсестра обернулась и проверила повязку у него на ноге.

– Со мной все хорошо, – заверил он, пытаясь успокоить ее, когда, к его удивлению, Иззи вдруг начала метаться. Она бросилась влево, и ее вырвало прямо в корзину для мусора.

Одна из женщин – его последняя пациентка, Джой (бывшая на пятнадцатой неделе беременности, а теперь, как с удовлетворением подумал Луи, избавленная от бремени) – протянула Иззи бумажную салфетку из коробки на столе. Стрелок брезгливо взглянул на Иззи, но промолчал. Он был слишком занят собственной раной. Иззи вытерла рот и вновь обратила свое внимание на ногу Луи.

– Плохо дело, да? – осторожно поинтересовался он.

Она посмотрела на него и заговорила с энтузиазмом убеждения:

– Нет-нет, доктор. Не думаю, что он серьезно задел рану, когда вас пнул. В смысле, еще серьезнее, чем ранил вас до этого, – поправилась она.

Луи взглянул на ее руки, пытавшиеся осторожно соединить края раны.

Боль невыносимая…

– На каком вы месяце? – поинтересовался он и дождался, когда она посмотрит ему в глаза.

– Как вы узнали?

– Странный вопрос. – Луи удивленно приподнял бровь.

– Двенадцать недель, – ответила Иззи и опустила глаза. Ее рука замерла на животе, словно щитом закрывая того, кто внутри.

– Вы обязательно отсюда выберетесь, – пообещал он. – У вас с вашим парнем родится красивый, крепкий малыш.

Она улыбнулась, но глаза оставались грустными.

Луи вспомнил все случаи, когда ему приходилось «заговаривать зубы» пациенткам – просто беседовать, чтобы успокоить тех, кто был слишком напряжен перед болезненной процедурой. Он спрашивал у женщины, острую или сладкую овсянку она любит. Слышала ли она последний альбом Бейонсе. В какой клуб она ходит. Он гордился тем, что может заставить любую женщину расслабиться, пока сам спокойно и профессионально проводил процедуру. Чаще всего по окончании он слышал от своих пациенток вопрос: «Вы что, уже закончили?»

Но с Иззи его прием не сработал. Она не поверила ему, когда он сказал, что она обязательно отсюда выберется.

Потому что, откровенно говоря, он и сам в это не верил.

О своей беременности Джой рассказала одному-единственному человеку – своей лучшей подруге, официантке в зале отлетов, в баре аэропорта Джексона. Именно Рози стояла рядом с ней в туалете и следила за таймером на своем телефоне, пока они наблюдали, как на тестовой палочке появляется маленький плюс.

– И что ты намерена делать? – спросила тогда Рози, и Джой ничего не ответила. А через неделю записалась на прием в Центр.

В тот же день она сообщила Рози, что у нее случился выкидыш. Джой решила, что это всего лишь маленькая неточность, крошечное ошибочное примечание. Результат ведь один и тот же.

Рози могла бы отвезти ее на процедуру, но Джой решила пройти этот путь одна. Она оказалась настолько глупа, что ввязалась во все это, – так что теперь будет достаточно умной, чтобы выпутаться.

Джой заметила его в первый же день, как он появился в баре. Высокий, худощавый, в костюме, который невероятно ему шел. Благородная седина на висках…

Джой посмотрела на его руки – можно многое сказать по рукам человека, – а у него были сильные руки с длинными пальцами. Он чем-то смахивал на президента Обаму, если бы президент Обама был настолько несчастен, что стал бы искать утешения на дне бокала с мартини.

В ночную смену Джой работала одна: руководству было проще научить ее и сменщиц смешивать коктейли и запирать бар на ночь, чем платить дополнительному персоналу. Она насыпала еще орешков паре геев, потягивавших коктейль «Негрони», и распечатала счет для женщины, на рейс которой объявили посадку. Потом подошла к тому мужчине, сидевшему с закрытыми глазами.

– Вам повторить?

Он поднял на нее взгляд, и ей показалось, что она смотрит в зеркало.

Только человек, запертый в невидимой тюрьме и отчаянно пытающийся сбежать, может разглядеть это выражение на лице другого человека…

Когда он кивнул, Джой принесла еще выпить. Потом еще. Пришли и ушли еще трое, а Джой продолжала наблюдать за мужчиной со своего барного стула. Она видела, что он не настроен разговаривать; она уже слишком давно разносит коктейли, чтобы понимать такие вещи. Есть люди, которые хотят выплеснуть свои проблемы, как спиртное в бокал. Есть те, кто что-то неистово набирает на своих телефонах, избегая взгляда глаза в глаза. Есть и те, кто распускает руки, хватает за зад, делая вид, что это случайность. Но этот человек хотел только одного – затеряться.

Когда он просидел в баре три часа, она подошла к его столику.

– Не хочу вас беспокоить, – произнесла Джой, – но… когда ваш рейс?

Он глотнул спиртное и сцепил зубы.

– Он уже приземлился. Четыре часа назад.

Интересно, Миссисипи – это начальный или конечный пункт его назначения? Так или иначе, он не хотел сталкиваться с чем-то за пределами этого здания.

Когда пришло время закрываться, он расплатился наличными и дал щедрые чаевые – сумму, равную сумме счета.

– Вам вызвать такси? – спросила она.

– Я могу здесь остаться? – задал он встречный вопрос после короткого раздумья.

– Нет, – покачала головой Джой. – Как вас зовут?

– Не могу сказать, – отвернулся он.

– Почему? Работаете на ЦРУ?

– Нет, мадам, – ответил он. – Просто подобное поведение не пристало представителю судебной власти.

Значит, он адвокат, подумала Джой. Наверное, проиграл большой процесс, над которым работал несколько месяцев. Быть может, его клиентка дала в суде ложные показания. Могло быть множество сценариев – она видела подобное в сериале «Закон и порядок».

– Вам повезло, это не зал суда, – произнесла Джой. – Хотя здесь тоже есть стойка. Только барная.

Он улыбнулся в ответ на ее каламбур. Когда она развернулась, чтобы закрыть кассу, он легонько похлопал ее по плечу.

– Джо, – через мгновение признался он.

– Джой. – Она протянула руку и вгляделась в бледно-голубые глаза, такие притягательные на лице темнокожего мужчины, словно исторический результат какой-то генеалогической эволюции, что-то вроде победы силы над страстью. На этом лице оставило свои шрамы прошлое. Как и на ее лице.

– А вы не очень-то похожи на хохотушку-веселушку, – заметил он.

Именно в этот момент она решила, что изменит курс своей жизни. Джой, которая никогда и никого не приглашала к себе домой, решила, что этому человеку необходимо выспаться, чтобы завтра начать все с чистого листа. Решила дать ему второй шанс, которого сама никогда ни от кого не получала.

К тому времени как она заперла кассу, Джо уже отключился, прижавшись щекой к полированному дереву. Джой закатила глаза, но нашла инвалидную коляску и через три выхода, почти волоком, взвалив на себя, подтащила к ней Джо. Так она и усадила его в свою машину.

К тому моменту, когда они свалились бесформенной грудой на диван в гостиной, она была вся мокрая от пота. Джо тут же захрапел. Но когда она попыталась высвободиться, он лишь сильнее обнял ее, погладил по волосам и прижал к себе…

Джой не узнала ни его фамилии, ни того, что вообще привело его в Джексон. Но ее уже так давно никто не сжимал в объятиях… Просто в объятиях. И еще дольше она не ощущала себя кому-то нужной. Поэтому, вопреки здравому смыслу, она уснула, уютно прижавшись головой к его груди. Его сердцебиение стало ей колыбельной.

Глубокой ночью она проснулась оттого, что на нее смотрят. Они с Джо жались на узеньком диванчике.

– Ты хороший человек. – Серьезные глаза Джо были совсем рядом.

Он никогда бы такого не сказал, если бы знал, как она росла, на что ей приходилось идти, чтобы выжить.

Когда он ее поцеловал, Джо хотелось верить, что ее разум хотя бы на секунду засомневается. Но… нет. Она принимала противозачаточные таблетки, чтобы избавиться от менструальных болей, однако все равно следовало бы воспользоваться презервативом, ведь, как ни крути, перед ней был совершенно незнакомый человек. Но она только крепче обхватила его за плечи, и он стал эпицентром подхватившего ее шторма. И пусть он излил в нее свою скорбь – всё лучше, чем ощущать эту пустоту внутри.

Потом никому уже спать не хотелось, оба были совершенно трезвы.

– Не стоило мне… – начал Джо, но Джой даже слушать не захотела. Вместо того отправилась в ванную и плеснула в лицо холодной водой. Она больше не желала быть чьей-то очередной ошибкой.

Когда она вышла, Джо был полностью одет.

– Я вызвал такси, – сообщил он. – Я… я посмотрел твой адрес на конверте. – Он протянул ей счет за электричество, который еще со вчерашнего дня лежал на кофейном столике. – Я могу воспользоваться?.. – Он нерешительно махнул головой в сторону ванной.

Джой кивнула и отступила в сторону, давая ему пройти.

«А он высокий», – подумала она, когда Джо вернулся в гостиную.

– Я не из тех, кто… – начала она. Но он не дал ей закончить.

– Я раньше тоже так никогда не поступал.

– Спишем все на спиртное, – предложила Джой.

– Временное помутнение разума, – кивнул он.

За окном дважды просигналил автомобильный клаксон.

– Спасибо, мисс Джой, – официально поблагодарил он. – За то, что были ко мне так добры.

Почувствовав, что обнажила перед ним свою душу со всеми шрамами, Джой отвернулась, когда он натягивал куртку и потом резко одернул ее несколько раз, вытряхивая, вероятно, и ее, Джой, из своей жизни.

Позже, принимая душ после его ухода, она пыталась убедить себя, что она не шлюха, как ее всегда называла мать; что и ей уготованы земные блага; что они оба взрослые люди, действовавшие по взаимному согласию. Она отправилась на занятия, потом на работу в библиотеку колледжа, а после – на вечернюю смену в зал отлетов, где поймала себя на том, что высматривает Джо, хотя прекрасно понимала, что его там быть не может…

Но однажды вечером он пришел. И в тот вечер напиваться не стал. Дождавшись, пока у Джой закончится смена, проводил ее домой, где они снова занялись любовью, а потом ели в постели мороженое. Она узнала, что Джо не адвокат, а судья. Он рассказал ей, что его любимые дела в суде – дела об усыновлении, когда брошенный ребенок обретает дом. Он гладил ее волосы и говорил, что жалеет, что она не одна из этих детей.

Джо приходил еще два раза – сам признался, что придумал себе дела в Джексоне, чтобы встретиться с ней снова. Джой уж и припомнить не могла, когда кто-то бежал ей навстречу, а не наоборот – прочь от нее. Она позволила ему проверить ее перед одним из экзаменов и приготовила сытный завтрак.

Когда уже привык сам о себе заботиться, то, если вдруг кто-то начинает заботиться о тебе, на это «подсаживаешься», как на наркотик. И Джой быстро подсела. Она присылала Джо смешные и нелепые надписи, которые встречала по пути на работу: баптистскую церковь, где разыгрывалась сценка Рождества и висело объявление: «ВОЙДИ В НАШ ХЛЕВ! ПОСМОТРИ НА ЭТИХ ОСЛОВ!»; весело мерцающий лайтбокс «ОСТАНОВИСЬ НА РАСПУТЬЕ!»; огромный рекламный щит сети ресторанов «Тако Белл», который гласил: «В ЭКСТРЕННОМ СЛУЧАЕ МОЛИТЕСЬ НА СЫРЫ!»[12]12
  В оригинале игра слов: cheeses – Jesus (англ.).


[Закрыть]. Джо в ответ писал о тех, кому присудили премию Дарвина, описывал памятные случаи с судебных заседаний. Когда он неожиданно объявлялся, она сказывалась больной и не ходила на работу и в библиотеку, чтобы иметь возможность провести с ним столько времени, сколько он мог себе позволить. Он был на пятнадцать лет старше, и временами ей казалось, что она этими отношениями компенсирует отсутствие отца, но потом поняла, что в их отношениях нет и намека на отцовство. Понемногу Джой стала задумываться: неужели ее сердитая фортуна повернулась к ней лицом?

А надо было быть умнее…

Биология, эволюция и социальные обычаи позволяли Джо уйти; а Джой осталась беременной. Хотя в постели они были вдвоем.

Оглядываясь назад, Джой поняла, что этого и следовало ожидать: жизнь неоднократно подкладывала ей свинью – каждый раз, когда она отведывала чего-то хорошего.

Впереди был еще целый год учебы, прежде чем она получит диплом бакалавра – диплом, за который она боролась, экономя на всем, чтобы заплатить за обучение. Она уже работала на двух работах, чтобы реализовать свою мечту. В этом мире она не сможет заботиться еще и о ребенке.

Эти причины и называла Джой, когда сидела в туалете библиотеки и шепотом отвечала в трубку женщине, которая записывала ее на консультацию к врачу в Центре.

Имя.

Адрес.

Дата рождения.

Первый день последней менструации.

Какая по счету беременность?

Были ли выделения или кровотечения после последних месячных?

Кормите грудью?

Есть ли в анамнезе маточные патологии?

Страдаете астмой? Проблемы с легкими? Сердцем? Случаются приступы?

И еще на десяток вопросов, пока не раздался последний: есть ли что-то, что мы должны о вас знать?

«Да, – подумала Джой. – Мне патологически не везет. Я полностью здорова, за исключением одного – именно того, что никогда не должно было со мной произойти».

Женщина объяснила, что, по законам штата Миссисипи, прерывание беременности – это двухдневная процедура. Она поинтересовалась у Джой, есть ли у нее страховка. Когда та ответила «нет», собеседница сообщила, что программа бесплатной медицинской помощи не покрывает расходы на аборт. Джой придется найти 600 долларов и успеть попасть в Центр до одиннадцати недель и шести дней. В противном случае цена повысится до 725 долларов, на срок до тринадцати недель и шести дней. После этого срока цена уже будет 800 долларов – до шестнадцати недель, позже которых аборт делать нельзя.

У Джой уже был срок десять недель.

Она написала Джо сообщение, что ей необходимо с ним поговорить, только не хотелось сообщать по телефону о том, что произошло.

Он не ответил.

Проведя мысленно расчеты, она записалась на прием через полторы недели. Но даже если не ходить на занятия, чтобы работать в две смены в баре и библиотеке, ей к этому сроку все равно не насобирать требуемую сумму. Так что она работала все больше и больше в надежде назначить консультацию с врачом на тринадцатую неделю.

Но тут сдох чертов карбюратор, и пришлось купить новый, чтобы не потерять обе работы.

Не успела она опомниться, как уже была на сроке четырнадцать с половиной недель. Время неумолимо заканчивалось. В этот раз она решилась позвонить Джо, а не отправлять ему сообщение.

Ответила женщина – и она просто нажала отбой.

Джой заложила ноутбук, чтобы получить наличные, и перенесла дату приема.

Если бы у нее были деньги, сегодня она бы здесь не оказалась и не стала бы прерывать беременность в день, когда какой-то сумасшедший ворвался в Центр и начал стрелять…

Все, что у нее случилось с Джо, было всего лишь очередным слоем сахарной глазури на дерьмовом торте ее жизни.

Сегодня утром, когда она проходила мимо строя протестующих, одна из женщин стала кричать, что Джой – эгоистка. Да, она эгоистка. Она пахала, как раб на галерах, чтобы чего-то добиться после того, когда выросла и ее перестали устраивать в приемные семьи. Она работала, как каторжная, чтобы заплатить за занятия в колледже. Она была решительно настроена больше никогда и ни от кого не зависеть…

Зазвонил телефон. Он звонил и звонил. Джой скосила глаза на стрелка, чтобы увидеть, возьмет он трубку или нет, но тот все пытался – безуспешно – забинтовать кровоточащую руку.

С ума можно сойти – что только ни сталкивает людей друг с другом. Ты оказался пьяным в аэропорту. Ты настолько бедна, что не можешь выбрать тот день для визита к врачу, который нужен. Тебе привелось родиться в семье наркоманки или тебя перебрасывают из одного приюта в другой…

Что привело сюда сегодня этого стрелка? Джой слышала обрывки разговора, когда он беседовал с полицией, окружившей здание. Он жаждал отомстить, потому что его дочь обратилась сюда, чтобы прервать беременность. По всей видимости, отца она не поставила в известность о своих планах.

Джой тоже ничего не сказала Джо, но он же сам не ответил на ее сообщение.

– Какие-то, мать их, проблемы? – навис над ней Джордж.

Испуганная Джой только вжалась в стул. После того, что они ему сделали, и его расправы с Оливией, Джой испытала истинный ужас. По спине струйкой стекал пот. Уже давно – лет с восьми – она не ощущала подобного. Не была парализована страхом. И тогда у негодяя не было оружия – только кулаки. Но он точно так же нависал над ней, и сила была на его стороне.

Джой вновь задумалась о дочери Джорджа.

Интересно, почему девушка решилась на аборт?

А новости она смотрит? Чувствует свою вину?

Еще она хотела бы знать, как себя чувствует человек, ради которого совершается насилие. Когда тебя любят слишком сильно, а не слишком мало.

* * *

Когда Рен была маленькой, она верила, что ее папа знает все. Она задавала тысячи вопросов.

На земле больше листьев или травинок?

Почему человек не может дышать под водой?

Если у тебя голубые глаза, все кажется голубым?

Откуда ты знаешь, что это правда, а не чья-то выдумка?

Откуда в ушах берется сера?

Куда течет вода, когда ты выпускаешь ее из ванной?

Почему коровы не разговаривают?

Однажды она спросила:

– А ты умрешь?

– Надеюсь, очень нескоро, – в шутку наморщил он лоб.

– А я умру?

– Нет, – ответил он четко. – Если это будет зависеть от меня.

Сейчас она жалела, что еще столько вопросов не задала отцу.

Каково это, когда у тебя на глазах умирает человек?

Что делать, если понимаешь, что не можешь его спасти?..

Рен посмотрела на человека, которого ударила скальпелем в руку. На того самого, который пытался ее застрелить. Того самого, который выстрелил в ее тетю. Того самого, который убил Оливию.

Он пытался забинтовать свою кровоточащую руку, и у него, черт возьми, не получалось.

Когда пистолет замолчал, Рен долго ничего не слышала, ей подумалось, что на самом деле застрелили ее и вот она – смерть. Но оказалось, ей просто заложило уши, отсюда и эта оглушающая тишина, и кровь повсюду была не ее кровью, а Оливии.

К тому времени, когда Рен вновь обрела способность слышать, в помещении раздавалось какое-то отрывистое мычание, оно было страшным. С губ Оливии по слогам срывалось имя – чтобы любой услышавший мог потом передать его по адресу.