» » » онлайн чтение - страница 2

Текст книги "Свидание в Самарре"


  • Текст добавлен: 4 октября 2013, 00:41


Автор книги: Джон О`Хара


Жанр: Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Шрифт:
- 100% +

III

Аль Греко знал дорогу из Филадельфии до Гиббсвилла не хуже, чем машинист – правый профиль полотна. Опытный машинист, когда поезд идет по расписанию, взглянув на часы, скажет, что через четыре с половиной минуты справа от дороги будет школа. Либо, бросив взгляд на стог сена, амбар или еще какую-нибудь примету, определит время с точностью до полминуты. Аль Греко мог сделать почти то же самое. 94 1/2 мили от Филадельфии до Гиббсвилла он знал назубок. А день сегодня, между прочим, выдался такой холодный, что хоть зубами стучи. Об этом говорят порывы ветра. В машине-то тепло, работает обогреватель. Аль даже спустил дюйма на три правое переднее стекло. Он ехал на «кадиллаке» марки В-61 и был опытным водителем. Уже несколько раз, выезжая из Гиббсвилла на рассвете, он добирался до Филадельфии меньше чем за два часа и сегодня, минуя въезд на территорию загородного клуба, машинально посмотрел на часы: два часа сорок пять минут от гостиницы в Филадельфии. Совсем неплохо, если учесть заносы и состояние дорог возле Рединга, где машины брошены в беспорядке по обеим сторонам пути. Он ехал с максимальной для такой погоды скоростью. Поездка была чисто деловая.

Хотя Алю никогда не доводилось видеть здание клуба – с шоссе просматривалась лишь крыша, – он знал, что стоит оно на плоскогорье, а потому выезжавшие из клуба машины можно было различить с шоссе, лишь когда они проезжали добрую треть пути по аллее, заканчивающейся воротами. Когда Аль Греко проезжал ворота, на аллее как раз показался большой закрытый «кадиллак». Аль тотчас узнал машину. Он считал для себя обязательным знать почти все большие машины, а этот лимузин имел весьма внушительный вид, поскольку выполнял роль рекламной машины и за рулем его должен был сидеть глава городского отделения фирмы «кадиллак» Джулиан Инглиш.

«Вот прохвост-то!» – сказал Аль. Но он отнюдь не был зол на Джулиана. Просто именно из-за Джулиана ему пришлось ехать в Филадельфию. Тот, по-видимому, решил устроить званый вечер где-то между рождеством и новым годом, потому что попросил самого Эда Чарни купить ему ящик настоящего шампанского и доставить на следующий день после сочельника. Эд, разумеется, сказал, что будет только рад помочь, и занялся этим делом лично. Он позвонил в Филадельфию и заручился обещанием, что шампанское будет отличным. Эду нравился Джулиан Инглиш. Джулиан Инглиш по праву живет на Лантененго-стрит, он из тех, кто принадлежит к высшему кругу и не затеряется в любой компании. Только посмотреть на него, и сразу видно, что этот малый из высшего круга. Встретив на улице людей Эда, всегда останавливается, не то что другие (те, правда, постарше): имеют дело с Эдом, скажем, в банке, по страховке или еще где-нибудь, а на улице даже не замечают. А есть еще и такие, кто, не будучи знаком с Эдом, звонят, представляясь, к примеру, президентом такой-то компании, и просят в виде одолжения достать им ящик настоящего виски по сходной цене. В прежние дни Эд прямо из кожи лез для хороших людей, для тех, кто считает себя принадлежащими к высшему кругу, а потом понял, что это себя не оправдывает: они не пенили оказанную им любезность, а встретив на следующий день на улице, даже не здоровались. Поэтому среди компании с Лантененго-стрит было всего лишь несколько человек, которые могли обратиться к Эду с просьбой да еще получить при этом кредит. И один из них, несомненно, был Джулиан Инглиш. И не только потому, что останавливается поговорить; важно, как он разговаривает. Он разговаривает с вами как человек с человеком, а порой не брезгует и выпить с Эдом чашку кофе. «Мировой парень этот Инглиш, – отозвался о нем однажды Эд, и этим было многое сказано. – Беру его, не глядя. Он малый стоящий». Сказано предостаточно. У Эда дела такие, что в людях он ошибаться не должен. Инглиш, и верно, был что надо. Аль согласен с Эдом. Правда, ничего бы не изменилось, если бы он и не был согласен. На территории между Редингом и Уилкс-Барре либо соглашайся с Эдом, либо иди работать в шахту. И это еще не самое плохое, что может случиться, коли ты не согласился с Эдом и перестал принадлежать к его братии. Самое плохое случается тогда, когда тебя сначала двое молодчиков держат, а двое других пинают ногами до тех пор, пока не устанут, а в завершение еще всадят в тебя пару пуль – и конец. Но у Эда редко возникает необходимость так поступить. Поначалу да, было несколько дел – полиция штата до сих пор не успокоилась, – по поводу которых Аль предпочел бы знать меньше, чем знал. Это произошло еще тогда, когда Эд только затевал свой бизнес со спиртным, проститутками и лотереями. Пришлось кое-кого поприжать, иначе эти типы ему бы здорово помешали. В таком деле надо быть жестоким, не то грош тебе цена. Далеко не уйдешь. И в то же время следует вести себя порядочно и честно с теми, кто к тебе хорошо относится. Аль Греко поднял воротник пальто: ему стало зябко. И хотя в машине больше никого не было, он почему-то застыдился, словно человеку взрослому не может быть зябко. Нечто подобное испытываешь по отношению к собственной матери или если сделал другому добро. Похожее чувство он питал и к Эду Чарни. Чувство преданности.

Придя к такому выводу, он вдруг захотел проявить чем-нибудь свою преданность Эду, но единственное, что нашлось для этого под рукой, было шампанское. Он обернулся посмотреть, надежно ли оно укрыто одеялами на случай толчков. Эд, разумеется, желал бы, чтобы товар был доставлен по возможности в наилучшем виде. И тут Аль вспомнил про лимузин с Инглишем за рулем. Он снизил скорость до тридцати миль в час, чтобы лимузин мог обогнать его.

Очень скоро лимузин действительно обогнал его, и по тому, как Инглиш его вел, Аль догадался, что Инглиш чем-то расстроен. Вообще-то, Инглиш отлично водил машину и заботился о ней, как о верном коне. А этот лимузин, который Инглиш вел, был еще и рекламным и потому содержался в наилучшем виде. Но сейчас, обходя Греко, Инглиш перешел колею на полной скорости и врезался в почти двухметровый снежный сугроб. И не то чтобы не было места или он погудел, а Аль Греко не уступил ему дорогу, не остановился. Инглиш и не погудел. Он лишь надавил на газ и задал машине жару. Лимузин с силой воткнулся в сугроб, закачался из стороны в сторону, пробил в нем брешь, и в ту же секунду Инглиш, повернув руль, выбрался на чистую дорогу. Если ее можно было назвать чистой.

Что-то с ним неладно, решил Аль Греко.

За те несколько секунд, что потребовались Инглишу на обгон, Аль Греко заметил, что шляпа у Инглиша сидит на затылке, что было вовсе на Инглиша не похоже. Франтом Инглиша не назовешь, но он всегда хорошо одет. Аль заметил также в машине женщину. Она съежилась на переднем сиденье подальше от Инглиша. По-видимому, миссис Инглиш. Алю Греко и в голову не пришло, что это может быть другая женщина, ибо никаких разговоров про Инглиша и других женщин Аль не слышал, а уж если бы было что слышать, Аль наверняка бы об этом знал. В Гиббсвилле любому бабнику рано или поздно приходится прибегать к услугам придорожных номеров, и Аль всегда был в курсе, кто посещает эти заведения. Гиббсвиллские умники были убеждены, что выйдут сухими из воды, коли повезут свою даму за город, в немецкий округ Пенсильвании. Умники воображали, что поступают мудро, отправляясь туда, вместо того, чтобы поехать в «Дилижанс», большую гостиницу возле Гиббсвилла, где стаканчик виски стоил семьдесят пять центов и где были танцы, и гардеробщицы, и одетые в форму официанты – все как полагается. Если бы эти бабники только ведали, как они ошибаются! Аль позаботился о том, чтобы знать всех бабников наперечет, потому что в один прекрасный день очень даже могут пригодиться сведения о том, что такой-то господин изменяет жене, особенно если он оказывается важной птицей в городе и может быть полезен Эду в суде, в городском правлении, а то и в банке. Аль помнил, как однажды такие сведения пришлись весьма кстати. Был у них советник, который не брал взяток. Эду никак не удавалось всучить ему монету. Никак. И вот однажды Эду сообщили, что этот советник собирается трепать языком насчет двух баров, в которых у Эда был свой интерес. Захотел попасть в кандидаты на пост мэра от республиканцев и решил играть по крупной. Аль случайно оказался у Эда, когда тому позвонили.

– Кто, ты говоришь, собирается это сделать? – спросил он.

– Хейджман, – ответил Эд.

– Нет, он не сделает этого, – заверил его Аль и объяснил, почему Хейджману придется держать язык за зубами. Как Эд обрадовался! Он вошел к Хейджману в кабинет и сказал приблизительно следующее: мистер Хейджман, вы человек верующий, вы один из самых добропорядочных людей в нашем городе и так далее, а поэтому, если станет известно, что вы бывали в номерах в обществе одной дамы лет тридцати в очках… Больше Эду ничего не потребовалось добавлять. Хейджман встал, прикрыл дверь, и, когда Эд ушел, они были (и до сих пор остаются) в наилучших отношениях. Эд даже помог ему выпутаться из истории, когда Хейджман изменил и той, в очках. Да, в нашем деле надо пользоваться любыми средствами.

Аль Греко поехал быстрее, чтобы не отстать от Инглиша, который как выжал педаль до конца, так и держал ее. Это можно было определить по тому, что, когда колеса лимузина выскакивали из колеи, машина отлетала к обочине, взметая за собой длинный снежный вихрь. Аль приметил также, что миссис Инглиш, голова которой совсем ушла в меховой воротник, не поворачивалась к Инглишу. Значит, была на него зла. Любая женщина в подобной ситуации сидела бы выпрямившись и орала на мужа. А миссис Инглиш, насколько он мог судить, не произносила ни слова. Интересно, что представляет собой эта дамочка.

У него появилась всего лишь смутная догадка на ее счет, и он принялся рыться в памяти в поисках чего-нибудь, пусть самой малости, что подтвердило бы эту догадку. А догадка, что у него возникла, заключалась в том, что, может, миссис Инглиш изменяет мужу. Но он ничего не сумел припомнить. Он знал, что она никогда не бывала в загородных номерах. В «Дилижансе» она порой вела себя вызывающе, но не хуже многих других, да к тому же это было всегда в присутствии Инглиша. Нет, наверное, он ошибается. Влезет же в голову мысль, хотя для нее нет никаких оснований. Но в свои двадцать шесть лет Аль Греко твердо усвоил одно, а именно: если у тебя возникает подозрение по поводу кого-нибудь, подозрение, которое тебя не оставляет, жди случая, который докажет, что твое подозрение было либо совершенно справедливым, либо полной ерундой.

От клуба до здания банка было семь с лишним миль, из которых последние три приходились на новый и почти прямой отрезок дороги, где ехать было легче, ибо с одной стороны его защищала от ветра железнодорожная насыпь. Когда Инглиш вылетел на этот отрезок, выжимая из лимузина максимум возможного, Алю Греко пришлось еще сильнее надавить на педаль газа. Теперь Аль целиком сосредоточился на езде. Он не хотел держаться к Инглишу слишком близко, чтобы тот не разозлился. Но и упускать его не желал. Он старался быть поблизости на случай, если Инглиш попадет в беду. Но Инглиш был малый что надо. Из тех, кто умеет править и в пьяном и в трезвом виде, с той только разницей, что пьяному ему плевать на машину.

Когда оба автомобиля влетели в Гиббсвилл, Аль Греко решил в угоду Эду Чарни проводить Инглиша до дому и повернул вслед за лимузином на Лантененго-стрит. Весь путь по Лантененго до Двадцатой улицы он держался от лимузина на расстоянии примерно квартала. Дом Инглишей стоял на Туин-оукс-роуд, но с пересечения Двадцатой и Лантененго проглядывалась вся Туин-оукс, поэтому Аль остановился. Инглиш перешел на вторую скорость, чтобы преодолеть заснеженный подъем на Двадцатой улице, ловко повернул и через несколько секунд уже стоял перед своим домом. Огни машины погасли, вспыхнула лампочка на крыльце, и Аль увидел, как миссис Инглиш открыла дверь. Зажегся свет в одной из комнат на первом этаже. Потом на крыльце появился сам Инглиш, а свет внизу погас и одновременно вспыхнул в спальне наверху. Инглиш оставил машину на улице на всю ночь. Должно быть, набрался как следует. Что ж, его дело.

Аль Греко дал задний ход, выехал на Двадцатую улицу, повернул и покатил обратно по Лантененго-стрит. Он решил ехать прямо в ночной ресторан «Аполлон», где в это время можно было встретить Эда Чарни. И вдруг сообразил, что Эда там нет. Ведь была та единственная ночь, когда Эд там отсутствовал. «Господи боже, – сказал Аль Греко, – а я и забыл, что сегодня рождество». Он опустил окно в машине и обратился к темным домам на Лантененго-стрит, мимо которых проезжал: «С рождеством вас, сволочи! Аль Греко желает вам счастливого рождества».

2

Джулиан Инглиш проснулся мгновенно, почувствовав, что лишь на секунду опередил появление их служанки Мэри. Так и есть: в дверях показалась Мэри.

– Мистер Инглиш, миссис Инглиш говорит, уже одиннадцать часов. – И чуть потише добавила: – С рождеством вас, мистер Инглиш.

– И вас с рождеством, Мэри. Вы получили свой конверт?

– Да, сэр. Мне его дала миссис Инглиш. Большое вам спасибо. Мамаша просила передать, что будет молиться за вас и за миссис Инглиш. Закрыть окна?

– Да, пожалуйста.

Он полежит, пока Мэри в комнате. Какой хороший день! Солнце, а на окнах висят сосульки, настоящие сосульки, которые вместе с рождественским венком и занавесями делают окно похожим на праздничную открытку. На улице тихо. Весь Гиббсвилл отдыхает после снегопада. Раздался звук, который мог означать только одно: кто-то из детей в семье Харли, живущей в соседнем доме, получил в подарок на рождество санки и теперь обновляет их на своем дворике, отделенном от дворика Инглишей лишь двухфутовой живой изгородью. Комната согреется быстро, лучше полежать еще несколько минут.

Хорошо бы таких дней было побольше. Медленно, не поворачивая головы, он приподнялся на подушках и взял со столика между кроватями пачку сигарет. И почувствовал, что лучше не смотреть на кровать Кэролайн, и – посмотрел. Так и есть: ее постель осталась неразобранной. И в ту же минуту все случившееся вернулось к нему, оглушив его, как будто он очутился слишком близко к огромному колоколу, который вдруг стал звонить. Пальцы сунули в рот сигарету, умело помогли закурить. Он не думал о сигарете, ибо вместе со звоном колокола пришло желание опохмелиться и чувство раскаяния. Не сразу, но припомнилось все, что он натворил. Мерзость! Он представил себе, как плеснул виски в Гарри Райли, в его жирную, вульгарную ирландскую морду. А сейчас на земле царят рождество и покой.

Он вскочил, позабыв про тепло и уют – пол оказался ледяным, – сунул ноги в шлепанцы и пошел в ванную. Физически он много раз чувствовал себя гораздо хуже, но и нынче ему было порядком плохо. Самочувствие, прямо сказать, неважное, коли смотришь на себя в зеркало и выше переносицы ничего не видишь. Не видишь своих глаз, не видишь, растрепаны ли у тебя волосы. Видишь только щетину на лице, волосок за волоском, волосы на груди да ключицы, что выпирают чуть ниже горла. Видишь свою пижаму и складки на шее и что-то похожее на кровь на нижней губе, но это не кровь. Сначала чистишь зубы, что немного помогает, но этого явно не достаточно. Тогда пробуешь одно полосканье для рта за другим. Ко времени выхода из ванной ты уже готов закурить, жаждешь либо кофе, либо виски и страшно сожалеешь, что у тебя нет лакея, который зашнуровал бы тебе ботинки. Надеть брюки оказывается делом непростым, но ты справляешься с этой задачей, напялив на себя первые, которые нащупал в гардеробе. Зато выбор галстука требует долгого размышления. Снова и снова разглядываешь галстуки, смотришь на них, переводишь взгляд на ноги: какого цвета на тебе брюки? Темно-серые. Что ж, к темно-серому костюму идет практически любой галстук.

Наконец Джулиан выбрал галстук с мелким черно-белым рисунком, решив надеть рубашку с крахмальным воротничком. Такую рубашку приходится надеть, потому что рождество, а значит, его ждет обед в родительском доме. Наконец он завершил свой туалет, но когда оглядел себя в зеркале в полный рост, он все еще не мог посмотреть самому себе в глаза, хотя и знал, что выглядит неплохо. Черные кожаные туфли блестели от ваксы, как лакированные. Он разложил по карманам в определенном порядке все нужные ему вещи: бумажник, часы на цепочке, крошечный золотой баскетбольный мяч, значок клуба «Фи Бета Каппа» в виде ключика, два доллара серебром, самопишущую ручку, носовой платок, портсигар и кожаный кошелек для ключей. Еще раз посмотрел на себя и подумал, как хорошо бы снова лечь спать. Но если бы он лег, то опять бы принялся думать, а думать он себе не разрешал, пока не выпьет кофе. Держась за перила, он спустился вниз по лестнице.

Посреди гостиной на столе он увидел груду свертков, очевидно, рождественских подарков. Кэролайн в комнате не было, поэтому он прошел в столовую и, раздвинув двери в буфетную, сказал:

– Мэри, пожалуйста, только апельсиновый сок и кофе.

– Апельсиновый сок на столе, мистер Инглиш, – отозвалась Мэри.

Он залпом проглотил сок. В нем был лед, чудесный лед. Мэри принесла кофе. Когда она вышла, он вдохнул идущий от кофе пар. Не менее приятно, чем пить. Сначала он выпил черный кофе без сахара. Потом положил в чашку кусок сахара. И лишь остаток разбавил сливками и закурил сигарету. «Хорошо бы не выходить из дому, – размышлял он. – Сидеть дома всю жизнь и никого не видеть. Кроме Кэролайн, Кэролайн мне нужна».

Допив кофе, он отхлебнул воды со льдом и вышел из столовой. Стоя перед столом с грудой подарков, он услышал, что кто-то вытирает ноги на крыльце. Почти тотчас же дверь распахнулась. Это была Кэролайн.

– Здравствуй, – сказала она.

– Здравствуй, – ответил он. – С рождеством тебя.

– Спасибо, – сухо поблагодарила она.

– Извини, конечно, – сказал он, – но куда ты ходила?

– Относила подарки детям Харли, – ответила она, вешая свое пальто из верблюжьей шерсти в стенной шкаф под лестницей. – Бубби желает тебе счастливого рождества и спрашивает, не хочешь ли ты покататься на его новых санках. Я сказала, что вряд ли у тебя сегодня появится такое желание. – Она села и принялась расстегивать свои теплые ботинки. У нее были красивые ноги, их не портили даже толстые шерстяные чулки в клетку. – Послушай… – начала она.

– Я весь внимание.

– Хватит шутить, – сказала она, вставая и одергивая юбку. – Послушай меня. Вот что я хочу тебе сказать. По-моему, лучше отнести браслет обратно ювелиру.

– Почему? Тебе он не нравится?

– Нравится. Красивая вещь, такую не часто увидишь. Только он тебе не по карману. Я знаю, сколько он стоит.

– Ну и что? – спросил он.

– Ничего. По-моему, нам теперь надо экономить каждый цент.

– Почему?

Она закурила сигарету.

– Из-за твоего вчерашнего поступка. Нет смысла обсуждать, зачем ты это сделал, я хочу тебе только сказать, что ты приобрел себе врага на всю жизнь.

– Глупости. Он, конечно, разозлился, но не беспокойся, я все улажу. Что-нибудь придумаю.

– Это ты так полагаешь. А я тебе вот что скажу. Знаешь ли ты, с какой быстротой расходятся по нашему городу слухи? Тебе, наверное, кажется, что да, но лучше послушай меня. Я только что пришла от Харли – кроме них и Мэри, я сегодня еще никого не видела. Так вот, не успела я войти в их дом, как Герберт Харли сказал: «Наконец-то нашелся человек, который поставил Гарри Райли на место». Я, конечно, постаралась отшутиться, как будто это все очень смешно, но понимаешь ли ты, что это значит, если Герберту Харли уже все известно? Вывод такой: об этом известно всему городу. Харли, по-видимому, сообщили по телефону, потому что их машина еще не выезжала из гаража. На снегу нет следов от колес.

– Ну и что?

– Как что? Ты стоишь и спрашиваешь меня: «Ну и что?» Ты что, перестал соображать или до сих пор пьян? Весь город знает, что произошло, и как только Гарри это поймет, он будет мстить тебе всеми способами, кроме разве убийства. И не мне тебе объяснять, что он и без убийства легко с тобой расправится. – Она встала и разгладила юбку. – Поэтому-то я и думаю, что лучше отнести браслет обратно ювелиру.

– Но я же купил его тебе. Я заплатил за него.

– Его возьмут обратно. Тебя там знают.

– Я могу позволить себе такой подарок, – сказал он.

– Нет, не можешь, – возразила она. – Кроме того, мне он не нужен.

– Ты хочешь сказать, тебе не нужен подарок от меня?

Прикусив губу, она помедлила с секунду, потом кивнула.

– Да. Именно это я имела в виду.

Он подошел к ней и взял ее за плечи. Она не вырывалась, но отвернула голову.

– В чем дело? – спросил он. – Неужели Райли что-нибудь для тебя значит?

– Нет. Ничего. Но ты этому не веришь.

– Вот уж чепуха, – возразил он. – У меня и в мыслях не было, будто у тебя с ним роман.

– В мыслях не было? Серьезно? – Она освободилась из его рук. – Может, ты вправду и не думал, что у меня с ним роман, но в голову тебе это приходило. Что то же самое. Вот почему ты и плеснул ему в лицо виски.

– Я мог гадать, целовалась ли ты с ним, но я никогда не считал, что у тебя с ним роман. И виски я плеснул ему в лицо только потому, что не люблю его. Терпеть не могу его дурацкую ирландскую морду. И его анекдоты.

– Однако прошлым летом, когда тебе понадобились деньги, его лицо тебя не раздражало. И между прочим, учти вот еще что. Ты, наверное, считаешь, что, если дойдет до полного разлада, люди примут твою сторону, а все твои друзья тебя поддержат, и это его напугает, раз он хочет вершить дела в Ассамблее. Так вот: не слишком рассчитывай на это, потому что практически все твои приятели, за исключением одного-двух, состоят в должниках у Гарри Райли.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам мне сказал, – ответила она. – Быть может, Джеку, Картеру, Бобу и прочим и хотелось бы принять твою сторону, и, быть может, в другое время они бы так и поступили, но не мне тебе напоминать, что сейчас депрессия и что Гарри Райли практически единственный человек в городе, у кого есть деньги.

– Держу пари, он придет к нам на вечер, – сказал Джулиан.

– Если придет, то только благодаря мне. Я постараюсь его уговорить, но удовольствия мне это не доставит. – Она подняла на него взгляд. – О господи, Джу, зачем ты это сделал? Зачем ты делаешь такие вещи? – Она заплакала, но когда он приблизился к ней, отстранила его. – Противно все это, а ведь я так тебя любила.

– Я люблю тебя. Ты это знаешь.

– Как у тебя все просто. По дороге домой ты обзывал меня и проституткой и сукой, но то унижение, какое я пережила в клубе, еще хуже. – Она взяла у него носовой платок. – Мне еще нужно переодеться, – сказала она.

– Как ты думаешь, мама с папой знают об этом?

– Вряд ли. Твой отец, если б услышал, уже примчался бы сюда. Впрочем, откуда мне знать? – Она вышла из комнаты, но тотчас же вернулась. – Мой подарок в самом низу, – сказала она.

От этих слов ему стало совсем тошно. Под всеми этими свертками лежало нечто, купленное ею много дней, а может и недель, назад, когда все было совсем иначе, чем теперь. Когда она это покупала, она думала о нем и о том, что ему хотелось бы получить в подарок, рассматривала одно, другое, выбирала, искала что-то определенное, потому что именно это ему было нужно или нравилось. Кэролайн, когда делала подарок, думала, что купить, а не хватала первую попавшуюся на глаза вещь. Один раз она подарила ему на рождество носовые платки. Никто не дарил ему носовых платков, а они как раз были ему нужны. И сейчас что бы ни лежало в свертке, покупая это, она думала о нем. По размеру свертка он не мог догадаться, что там. Он развернул его. Там было два подарка: свиной кожи коробочка, в которой хватало места для двух пар запонок, для кнопок от пристяжных воротничков и набора булавок и зажимов для галстуков – Кэролайн положила туда с дюжину передних и задних кнопок. Вторая вещь была тоже свиной кожи: футляр для носовых платков, который растягивался, как аккордеон. На крышке каждого из этих двух предметов были маленькие золотые буковки Дж.М.И., и это тоже был знак внимания: Кэролайн, выбирая подарок, хотела, чтобы ему понравилось. Кроме нее, никто на свете не знал, что он любит инициалы Дж.М.И., а не Д.И. или Д.М.И. Может, она была даже способна объяснить, почему именно так ему нравилось. Сам он не знал.

Он стоял возле стола, не сводя глаз с футляра и коробочки, и испытывал страх. На-верху, в спальне, была не просто женщина, а личность. То, что он ее любил, казалось незначительным по сравнению с тем, что она собой представляла. Он только любил ее и поэтому знал о ней гораздо меньше, чем любой приятель или знакомый. Другие люди видели ее и беседовали с ней, когда она была самой собой, собственным, неискаженным «я». Мысль о том, что ты знаешь человека лучше остальных только потому, что делишь с ним постель и ванную комнату, глубоко неверна. Да, только он, он один знал, как она ведет себя в минуту экстаза, лишь ему было ведомо, когда она чересчур расходилась, грустно ли ей или весело до безумия – сама она этого не знала. Но это отнюдь не означало, что он знает ее. Вовсе нет. Это значило только, что он ей ближе всех, когда они близки, но (эта мысль пришла к нему впервые), быть может, дальше, чем остальные в другие минуты. Именно так казалось сейчас. «Какая же я сволочь!» – сказал он себе.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации