» » » онлайн чтение - страница 3

Текст книги "Свидание в Самарре"


  • Текст добавлен: 4 октября 2013, 00:41


Автор книги: Джон О`Хара


Жанр: Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Шрифт:
- 100% +

II

На первой странице утренней газеты «Гиббсвилл-сан» разместилось на ширину двух колонок взятое в рамки и украшенное Санта Клаусом и рождественскими шариками длинное стихотворение.

– Ну, наконец-то Мервин Шворц добился того, что искал.

– Чего? – спросила Ирма.

– Пули в лоб в борделе вчера вечером, – ответил ее муж.

– Что? – воскликнула Ирма. – О чем ты говоришь?

– Пожалуйста, – сказал ее муж, – вот здесь на первой странице. Мервин Шворц, тридцати пяти лет от роду, житель Гиббсвилла, был убит в «Капле росы»…

– Ну-ка покажи, – сказала Ирма и вырвала газету из рук мужа. – Где?.. Да ну тебя! – рассердилась она и бросила в него газету.

Он смеялся, чуть захлебываясь и повизгивая.

– Думаешь, смешно? – спросила она. – Нашел, чем шутить, когда тебя могут услышать дети.

Продолжая смеяться, он подобрал газету и принялся читать рождественские стихи Мервина Шворца, который прежде все свои праздничные опусы (по случаю рождества, дня рождения Вашингтона, пасхи, Дня поминовения, Дня независимости, Дня перемирия) отдавал в вечернюю газету «Стэндард». Но «Стэндард» в день перемирия не поместил его стихи на первой странице, поэтому теперь он сотрудничал в «Гиббсвилл-сан». Первую строфу Лют Флиглер прочитал вслух нараспев и сюсюкая.

– В котором часу подавать обед? – спросила Ирма.

– Как только будет готов, – ответил Лют.

– Ты только час назад завтракал. Зачем тебе обедать так рано? Я думала, часа в два.

– Не возражаю, – согласился он. – Я не очень голоден.

– Откуда тебе быть голодным? – спросила она. – После такого завтрака. Пойду застелю постели, а миссис Линч тем временем поставит индейку, и мы сможем пообедать в два или в половине третьего.

– Не возражаю.

– Дети не очень проголодаются. Кэрли пихал в себя конфеты до тех пор, пока я не забрала коробку.

– Пусть ест, – разрешил Лют. – Рождество бывает раз в году.

– И слава богу. Ладно, я дам им конфеты, но с одним условием: ночью, если у них разболится живот, вставать будешь ты.

– С удовольствием. Иди, дай им конфеты. Пусть едят до отвалу, а Тедди и Бетти поднеси еще и по стаканчику. – Словно раздумывая, он притворно нахмурился и потер подбородок. – Не уверен только насчет Кэрли. Он еще, пожалуй, мал, но думаю, и ему вреда не будет. А может, угостить его сигарой?

– Перестань, – сказала она.

– Да-а-а, давай, пожалуй, дадим Кэрли сигару. Между прочим, я намерен отвести Тедди в публичный дом нынче вечером. Пусть…

– Лют! Перестань болтать! Вдруг кто-нибудь из детей спустился сверху и слышит, что ты говоришь? Они и так скоро будут все знать. Помнишь, что сказала Бетти прошлым летом?

– Ерунда! Сколько Тедди лет? Шесть?

– Шесть с половиной, – ответила Ирма.

– Когда мне было столько, сколько Тедди, я уже переспал с четырьмя девочками.

– Перестань, Лют. Прекрати сейчас же. Ты даже не представляешь, как дети все подхватывают, одно слово там, другое здесь. Они куда умнее, чем ты думаешь. Тебе сегодня никуда не надо, а?

– Нет. А что? – Он достал пачку сигарет из нижнего правого кармана жилета и закурил.

– Просто так. Помнишь, на прошлое рождество тебе пришлось ехать в Рединг?

– То было в прошлом году, а нынче почти никто не дарит «кадиллаки». Я помню ту поездку. Это была спортивная машина, «ла-саль», а не настоящий «кадиллак». Вез я его Полу Дейвинису, поляку-гробовщику, что живет на горе. Ему хотелось получить машину к рождеству, но так, чтобы его сын ее не видел, поэтому мы и держали ее в Рединге. А когда доставили, оказалось, что парень давно знает, какой его ждет подарок. Мать ему сказала. И под Новый год он ее уже разбил.

– Ты мне об этом никогда не рассказывал, – сказала Ирма.

– Ты меня не спрашивала, как заявила заклинательница змей своему мужу. Между прочим, миссис Линч согласилась побыть с ребятами сегодня вечером?

– Ага.

– Тогда я, пожалуй, позвоню Уилларду и скажу ему, что мы едем. Я возьму «студебеккер». В нем мы вшестером свободно разместимся. Семь пассажирских мест, и мы сядем трое впереди и трое сзади, не откидывая боковых сидений. Сколько всего будет народу?

– По-моему, двенадцать. Десять или двенадцать. Пока неизвестно. Если родители Эмили приедут из Шамокина, то они с Харви не смогут быть. Но это не имеет значения. Они собирались ехать в автомобиле Уолтера, поэтому, если они не поедут, в его машине будет четверо.

– Позвоню-ка я лучше в гараж, договорюсь насчет «студебеккера». – Он подошел к телефону. – Алло, это говорит Лют Флиглер. С рождеством тебя. Послушай, этот «студебеккер», черный, что мы получили в обмен от доктора Лури… Да, старая машина доктора Лури. Послушай, не давай его никому, ладно? Я спрашивал босса, можно ли мне взять эту машину на сегодня, и он сказал, можно, понятно? Я просто решил предупредить, чтобы никто из вас ее не утащил. Если тебе нужно куда-нибудь поехать, возьми мой «роллс». Серьезно, Джо, если хочешь сделать мне одолжение, поставь цепи на «студебеккер». Ладно? Прекрасно. – Он повесил трубку и сказал Ирме: – Все в порядке.

– Уилларду можешь позвонить попозже, – посоветовала она. – Я сказала ему, что мы позвоним, если не сможем поехать. Поэтому, раз не звоним, он считает, что мы едем.

– А как со спиртным? – спросил Лют.

– Вечеринку же устраивает Уиллард. Должно быть, и спиртное он обеспечивает.

– Да? А ты знаешь, сколько стоит в «Дилижансе» выпивка? Семьдесят пять центов рюмка, девочка, и не всем его продают. Не думаю, что Уиллард собирается поить нас вином, да еще по такой цене. Приготовлю-ка я, пожалуй, джину и возьму с собой бутыль на всякий случай. Не можем же мы заставлять Уилларда платить за все, что выпьют и съедят двенадцать человек.

– Может, не двенадцать, а десять.

– Пусть десять. Какая разница? По полтора, а то и по два доллара нужно платить при входе, что уже двадцать без лимонада, сельтерской и сэндвичей. А знаешь, сколько дерут в «Дилижансе» за обычный сэндвич с курятиной? Целый доллар. Если Уилларду все это дело обойдется в сорок долларов, не считая спиртного, ему, можно сказать, повезло. Нет, приготовлю-ка я джин. Хотя обожди, босс подарил мне целую кварту хлебной водки. Я хотел было припрятать ее, но может, взять ее с собой?

– Обойдемся и джином. У тебя получается отличный джин, все говорят.

– Я знаю, но джин – это джин. Могу я раз в жизни быть честным и взять с собой водку? Глядишь, и другие чего-нибудь принесут, тогда выпьем не всю бутыль.

– Ты только, пожалуйста, не пей много, если собираешься вести машину, – сказала Ирма.

– Не беспокойся. На здешних дорогах не страшно, я их знаю. Я разолью водку в бутылки поменьше и, когда подъедем к «Дилижансу», одну из них оставлю в пальто. Тогда все решат, что у меня всего лишь небольшая бутылка, и будут поосмотрительнее. Но мне кажется, все, если они хоть чего-то соображают, притащат с собой.

– Наверное, – согласилась она. – Пойду-ка я наверх стелить постели. Надо посмотреть, не погладить ли брюки от твоего смокинга.

– Правильно. А обязательно его надевать?

– Ладно, ладно, не прикидывайся. Ты в нем хорошо выглядишь, и тебе это известно. Ты любишь его надевать, не притворяйся.

– Да я и не отказываюсь, – сказал он. – Я просто о тебе забочусь. Ты же будешь ревновать, когда другие женщины увидят меня в смокинге и начнут зазывать на веранду. Я просто не хочу испортить тебе вечер, вот и все.

– Глупости, – возмутилась Ирма.

– Боишься сказать, что думаешь на самом деле?

– Не твое дело, мистер похабник. – И она ушла.

«Что за женщина!» – подумал он и снова принялся за газету. На рождество Гувер примет корреспондентов…

III

Было около двух часов ночи, когда Аль Греко появился в дверях ресторана «Аполлон». «Аполлон», собственно, был и ресторан и гостиница. Гостиница эта существовала почти сто лет, но семья пенсильванских немцев, которые владели рестораном до того, как его купил Джордж Папас, гостиницей не занималась, и она была закрыта. Когда же Джордж Папас, который по приезде в Гиббсвилл еще ходил в белых греческих юбках, начал зарабатывать на ресторане деньги, кто-то поведал ему, что почти столетие в этом же здании была и гостиница, и Джордж, потратив уйму денег, снова ее открыл. Номера там были маленькие и выглядели несгораемыми благодаря железным кроватям и прочей мебели, но отличались чистотой и стоили недорого, а поэтому «Аполлон» пользовался большим успехом у заезжих коммивояжеров, которые существуют за счет мелкого надувательства. Им большой «Джон Гибб-отель» был не по карману.

Аль Греко принадлежал к тем немногим, кто постоянно жил в «Аполлоне». У него была там комната, за которую он ничего не платил. Между Эдом Чарни и Джорджем Папасом существовала некая договоренность, согласно которой деньги из рук в руки не переходили. Эд поселил Аля в «Аполлоне», чтобы он всегда был под рукой. Когда в город наведывались по своим делам пришлые гангстеры или друзья, они всегда искали Эда в «Аполлоне». И если его там не было, пусть будет там кто-то другой; этим другим обычно и был Аль Греко.

Шляпу Аль не снял, но свое темно-синее пальто нес на руке. Ресторан был пуст, только у мраморной стойки сидел и пил кофе Смитти, водитель такси и сводник с твердой таксой в один доллар пятьдесят центов, но Смитти постоянно торчал у стойки с чашкой кофе в руках. За прилавком, где обычно торговали сигарами, стоял сам Джордж Папас. Казалось, будто он сидит, но Аль-то знал, что Джордж стоит. Сложив на груди свои толстые руки, он опирался ими о прилавок, а вид у него был такой, словно он испытывает сильную боль. У Джорджа всегда был такой вид, будто час назад он объелся и сейчас страдает от несварения желудка. Однажды Аль видел, как Джордж кидал кости пятнадцать раз подряд, выиграл больше двенадцати тысяч долларов, а выглядел все равно так, будто жутко мучился от боли.

За стойкой стоял Кубок. Он, по-видимому, в эту ночь остался единственным официантом на весь ресторан. Кубку было лет двадцать, может, меньше. Небольшого роста, с дурным цветом лица и отвратительным запахом изо рта, он получил свое прозвище из-за больших, в треть головы, ушей, к тому же оттопыренных, которые служили предметом постоянных шуток. Предметом шуток служило и отсутствие у Кубка интереса к женщинам, но однажды его затащили в «Каплю росы», заплатив за него, и, когда он спустился вниз, Мими сказала: «Знаете что, умники? Этот парень стоит всех вас. Он единственный настоящий мужчина среди всей вашей братии. Что скажете, а?» И Кубок слушал ее слова с удовольствием, его маленькие глазки блестели и зло щурились. С тех пор никто не смеялся над ним и над его пристрастием к одиночеству. Его по-прежнему называли Кубком, а также Бертой, но относились с известным уважением.

Аль не разговаривал с Джорджем Папасом. Они презирали друг друга. Джордж презирал Аля за то, что Аль был всего лишь рядовым членом шайки, а Аль – Джорджа за то, что Джордж совсем не принадлежал к ней. Они общались только за игрой в кости, где их беседа сводилась к замечаниям вроде: «Что, прокатился?» – и тому подобное. Аль повесил пальто на вешалку и обеими руками взялся за шляпу, чтобы не потревожить прическу.

Он подобрал газету «Филадельфия паблик леджер», которая лежала на прилавке перед Джорджем, и сел за стол, отведенный компании Эда. Стол этот находился в самой передней части зала, в углу возле окна, где в аквариуме копошились различные ракообразные. Аль посмотрел первую страницу: Гувер собирается устроить на рождество прием для представителей прессы. Он перелистал газету и нашел новости спорта.

– Здорово, – раздался голос. Это был Кубок.

– Здорово, Кубок, – ответил Аль.

– Двойное виски? Бекон с корочкой? Кофе? – спросил Кубок.

– Нет, – ответил Аль. – Подай мне меню.

– Для чего? – спросил Кубок. – Читай лучше газету.

– Черт бы тебя побрал! Подай мне меню, пока я тебя не прирезал.

– Ладно, ладно, – сказал Кубок, убегая. Он вернулся с меню в руках и положил его справа от Аля. – Пожалуйста.

– Ты еврей, что ли? Тебе что, не сказали, что сегодня рождество, или в тех местах, откуда ты родом, рождество не справляют? Между прочим, откуда ты, милок?

– Не твое дело, – ответил Кубок. – Индейка у нас неплохая. Хочешь кусок? Я было подумал, что ты уже пришел завтракать.

– Сегодня рождество, ты, ухо, – заметил Аль.

– Знаю, – сказал Кубок. – Ну, решил, что будешь есть, или я должен торчать тут целый день, пока ты родишь?

– Большой ты шутник, Кубок, – сказал Аль. – Давай мне ужин за полтора доллара.

– Какой суп будешь есть?

– Не нужен мне никакой суп, – ответил Аль.

– Суп входит в этот ужин, за него не платят дополнительно. Я принесу тебе томатный суп. Я только что видел, как шеф в него плевал.

Он отскочил, потому что Аль привстал было со стула, и, захлебываясь от смеха, побежал на кухню.

Аль продолжал читать газету. В Индианаполисе опять дрался какой-то бездельник из Фарго. Каждый раз, когда принимаешься за газету и смотришь результаты бокса, почему-то всегда встречаешь кого-нибудь из Фарго на чужом ринге. Либо в Фарго все боксеры, либо просто пользуются названием города, а сами вовсе не оттуда, вроде «Гиббсвиллских шахтеров», которые были, правда, янки, но до того, как стали играть в футбол за Гиббсвилл, сроду не слыхали про такой город. Разговаривали они на манер О'Нила Змеиный Глаз, который был уроженцем Джерси-сити. Змеиный Глаз никогда не произносил звука «р»: «долла'», «фо'д» и так далее. Звука «р» для него не существовало. Интересно, где находится Фарго, подумал Аль. Где-то за Чикаго. Это он знал. Есть у них оттуда один хороший малый. Петроль. Билли Петроль из Фарго. Но остальные! Шарлатаны! Интересно, почему так много боксеров именно из Фарго? Может, Эд знает. Эд обычно находит ответ на все его вопросы.

Эд сказал, что придет не раньше четырех. Одному богу известно почему, но он должен провести сочельник с женой и ребенком. Аль не любил думать про Энни Чарни. А малыш у них отличный: шесть лет, толстый и крепкий на вид. Сейчас он больше похож на Энни, чем на Эда. Она тоже толстая, крепкая и светловолосая, как большинство поляков. Эд разлюбил ее. Алю это было известно. Эд любил Элен Хольман, которая пела в «Дилижансе» популярные сентиментальные песенки на манер Либи Хольман. Эд был по-настоящему влюблен в Элен. Он волочился и за другими, но Аль знал, что Эд любит Элен и она отвечает ему взаимностью. К пей, правда, и не лезли, ибо никто не осмеливался даже бросить взгляд на Элен, пока ею интересуется Эд, но дело не только в этом. Аль знал, что Элен и вправду неравнодушна к Эду. И оказывает на него хорошее влияние. Сразу чувствуется, когда Эд побывал у Элен. Тогда с Эдом куда легче ладить. Нынче ночью или завтра днем, когда Эд появится в «Аполлоне», он, вероятно, будет в дурном настроении. Так действует на него Энни. А если он проведет день с Элен, то будет в хорошем настроении. Но Аль понимал, что Эду и в голову не пришло бы провести сочельник с Элен. Эд был человеком семейным в полном смысле слова, и этот единственный в году день он обязательно сидит дома с ребенком.

– Прошу, – сказал Кубок.

Аль посмотрел на голубую тарелку.

– За доллар пятьдесят могли бы положить индейки побольше, – заметил он.

– В чем дело, мистер Греко? – спросил Кубок. – По вашему мнению, порция мала?

– Мала? Сохрани бог. Вот только как быть с белым мясом? За доллар пятьдесят я бы хотел белое мясо, а то это, черт бы его побрал, темное.

– Прикажете унести?

– Конечно, унеси, – сказал Аль. – Хотя нет, обожди минуту. Черт с ней, с этой индейкой, и с тобой тоже. Ты ведь будешь ходить целых два часа.

– Совершенно справедливо, мистер Греко. Сегодня праздник, как вы сами изволили заметить минуту назад.

– Проваливай, бездельник, – посоветовал ему Аль.

Кубок сделал вид, что пропустил это мимо ушей, и принялся сметать крошки со стола, но уголком глаза следил за Алем и, когда тот попытался схватить его за руку, отпрянул и, хихикая, побежал за стойку.

Аль в это время обычно если не спал, то плотно ел. На завтрак он брал яичницу с беконом, в семь вечера – небольшой кусок мяса или что-нибудь вроде этого и только после полуночи садился за так называемый ужин: толстый кусок мяса с вареным картофелем, кусок пирога и бесчисленное количество чашек кофе. Ростом он был в ботинках на толстом каблуке около ста шестидесяти восьми сантиметров и весил в одежде килограммов шестьдесят. Ел он регулярно вот уже четыре года, но в весе так и не прибавил. Сохранял примерно один и тот же вес. У него была тонкая кость, поэтому он и выглядел маленьким и худеньким. Родился он в Гиббсвилле, в семье итальянцев. Отец его работал землекопом и кормил шестерых детей, из которых Аль был третьим. Звали Аля вовсе не Аль, и фамилия у него была другая. По-настоящему его звали Антони Джозеф Мураско, или Тони Мураско, и с этим именем он прожил до восемнадцати лет. В четырнадцать лет его вышвырнули из приходского училища за то, что он ударил монахиню, потом он разносил газеты, воровал, был уборщиком в бильярдной, сидел год в тюрьме за кражу из ирландской католической церкви денег, собранных для бедняков, и еще несколько раз попадал в руки полиции: один раз – когда кто-то нарочно включил сирену тревоги (у него было стопроцентное алиби); второй – за попытку к изнасилованию (из шести подозреваемых у пострадавшей не было сомнений только в отношении двоих); еще раз – за срыв пломб с товарного вагона (железнодорожные детективы вняли мольбам его отца и, поскольку у них были неопровержимые улики против четырех других мальчишек, оказали любезность старику, не став возбуждать дело против Тони); затем он в ссоре пырнул ножом своего приятеля по бильярдной (но никто, в том числе и сам пострадавший, не мог под присягой показать, что это дело рук Тони, да и ранение-то было поверхностным).

В восемнадцать лет, в тот самый год, когда он попал в окружную тюрьму, его стали звать Алем Греко. В это время он решил сделаться профессиональным боксером и, хотя долго не мог избавиться от гонореи, начал тренироваться и вкушать сладость спортивной науки у Пэки Мак-Гаверна, главного и единственного в Гиббсвилле импресарио боксеров. Пэки заявил, что Тони – прирожденный боксер, что у него сердце истинного бойца и что гонорея ничуть не страшнее сильной простуды. Он заставил Тони отказаться от женщин, спиртного и сигарет и работать с утра до вечера с грушей. Он показал, как держать локти, как ставить правую ногу в такое положение, чтобы можно было отодвинуться, не делая ни единого шага назад – это была целая наука. Он научил Тони царапать противнику глаза перчаткой, пользоваться большим пальцем и бить головой. Разумеется, он не преминул дать полную инструкцию по поводу того, что, выходя на ринг, сначала нужно нанести несколько ударов по алюминиевому щитку, защищающему боксера от запрещенных ударов. А вдруг придется пожаловаться, что тебе нанесли запрещенный удар? Но если на щитке нет вмятины, ни один доктор не осмелится подтвердить жалобу. И вскоре Тони Мураско, который до той поры был известен лишь как строптивый итальяшка, был заявлен для участия в предварительных поединках в зале Мак-Гаверна.

Случилось так, что статью об этих поединках поручили написать Лидии Фоне Брауни. Лидия Фоне Брауни не была уроженкой Гиббсвилла. Она приехала из Колумбуса в штате Огайо и прожила в Гиббсвилле пять лет, а потом ее бросил муж. Он был моложе миссис Брауни, которой к тому времени исполнилось сорок девять лет, и уехал, оставив не только Лидию, но и большой неоплаченный долг в загородном клубе, второй долг в городском клубе и еще несколько долгов.

Первое время миссис Брауни умудрялась сводить концы с концами и потихоньку рассчитываться за мужа, обучая жен евреев-лавочников игре в бридж, но в конце концов уговорила Боба Хукера, редактора «Стэндарда», взять ее на работу. Она польстила ему, сказав, что только настоящий человек мог написать такой некролог, какой написал он, о своей умершей собаке. Лидию терпеть не могли в редакции, но Боб Хукер, который считал себя гиббсвиллским Уильямом Алленом Уайтом, Эдом Хауи и Джозефом Пулитцером, пророчил ей большое будущее. Он видел в Лидии местную Софи Айрин Леб и платил ей тридцать пять долларов в неделю. Только трое журналистов в городе зарабатывали больше.

Лидию обычно посылали то в шахты – к большому неудовольствию шахтеров, которые считали, что появление женщины под землей приносит несчастье, – то в путешествие на паровозе, то на ночь в тюрьму либо брать интервью у заезжих знаменитостей, как, например, у Джорджа Лакса (который потом интересовался, где это умудрились ее откопать), у раввина Стивена А.Уайза и у Гиффорда Пинчота (пять раз). В душе Лидия считала себя проницательной и все то время, что не спала, ходила с проницательным видом. Она испытывала жалость к проституткам, требовала, чтобы молоко для младенцев было стерильным, считала, что не одна Германия виновата в том, что началась мировая война, и не верила в сухой закон («Никакого от него толку», – утверждала она). Она курила сигареты одну за другой, не заботясь о том, что думают о ней соседи, и, выйдя из редакции, через пять минут начинала говорить на газетном жаргоне, не всегда правильном. И мучилась над правописанием имен и фамилий.

На бокс она отправилась в сопровождении спортивного обозревателя «Стэндарда» Дуга Кэмпбелла. Приличные женщины в Гиббсвилле на бокс не ходили – в Нью-Йорке пусть делают что хотят, – поэтому на следующий день статья Лидии начиналась так:

...

«Вчера вечером я ходила на бокс. Я пошла на бокс и, должна сказать совершенно честно и откровенно, отлично провела время. Что это за выдуманная мужчинами условность, которая запрещает женщинам ходить на состязания по боксу? Мужчины, по-видимому, эгоисты и не хотят поделиться с женщинами удовольствием лицезреть красоту, которую они видят во время поединка. Я употребляю слово „красота“ намеренно, после длительного и тщательного размышления. Ибо сама красота присутствовала в зале Мак-Гаверна вчера вечером. Но позвольте мне рассказать вам об этом подробно.

Сначала несколько слов объяснения для женщин, которым не разрешается посещать боксерские состязания в силу вышеупомянутого мужского запрета, наложенного на присутствие женщин на «драках». Главный поединок, как и все самое интересное, был отложен под занавес и назывался «финал». А перед ним имеют место знакомства с новыми боксерами, так называемые «предварительные поединки», как сказал мне мой друг мистер Дуг Кэмпбелл, известный спортивный обозреватель «Стэндарда», который сопровождал меня в Мак-Гаверн-холл и демонстрировал мне ринг. В предварительных поединках состязаются менее известные члены боксерского братства, и принимать участие в них считается менее почетным. Но именно в одном из предварительных поединков я и узрела истинную красоту.

Это был худенький юноша, только что вышедший из отроческого возраста, и зовут его Тони Мураско. Дуг Кэмпбелл объяснил мне, что Тони Мураско выступал впервые, и я искренно надеюсь, не в последний раз, ибо на ринге было олицетворение красоты и грации в каждом движении его гибкого юного тела, симметрия и ритм и быстрота, подобная той, с какой кобра обрушивается на беспомощного кролика. Красота! Знаете ли вы знаменитого испанского художника Эль Греко? Конечно, знаете. Так вот, на ринге был живой Эль Греко…»

Вот как Аль Греко заработал свое имя. Отделаться от него он был не в силах. Посетители бильярдной и тренировочного зала звали его не иначе как Эль Греко, и ради смеха Пэки Мак-Гаверн на очередной афише написал: Аль Греко. Имя это последовало за ним и в тюрьму, фактически оно ждало его там. Тюрьма округа Лантененго находилась под началом человека, который, не будучи знаком с новейшими теориями пенологии, тем не менее позволял своим подопечным, если они за это платили, пользоваться газетами, сигаретами, виски, деньгами, переданными с воли, и картами. Поэтому, когда Аля Греко посадили за кражу церковных денег, про него в «Каменной одиночке», как называли тюрьму, уже слышали.

Отсидев свой срок, Аль вышел с намерением зажить честной жизнью. Он решил быть честным, потому что во всех кинофильмах у заключенных по выходе из тюрьмы было два пути: либо стать честным, либо отомстить человеку, из-за которого пришлось отбыть срок. Мстить отцу Бернсу, помощнику приходского священника, который поймал его, когда он взломал ящик с деньгами, он не мог, ибо, во-первых, напасть на священнослужителя считалось кощунством, а во-вторых, отца Бернса давно перевели в другой приход. Поэтому Аль решил стать честным. Но прежде ему хотелось удовлетворить два своих заветных желания, которые он не мог осуществить в тюрьме по причине отсутствия денег: ему их никто не передавал. Из тюремных заработков ему удалось отложить около десяти долларов, но, чтобы провести вечер по-настоящему, их было явно недостаточно. Хорошо бы иметь двадцать. Он зашел в бильярдную, решив снова набить глаз и руку, и был приятно удивлен тем, что не утратил сноровки. Это придало ему уверенности, и он ввязался в игру на деньги. Он спустил все, что у него было, а Джо Стайнмец, калека, который был хозяином бильярдной, отказался дать ему взаймы. Стайнмец сказал, что готов дать ему работу, но не деньги на игру. И Аль ушел с желанием вздуть Джо как следует. Выйдя из бильярдной, которая находилась рядом с «Аполлоном», Аль увидел сидящего в «кадиллаке» Эда Чарни. Эд курил сигару и, по-видимому, кого-то ждал. Аль помахал рукой и сказал: «Здорово, Эд!» Все посетители бильярдной здоровались с Эдом, хотя тот не всегда отвечал. Но сейчас он поманил Аля к себе. В три прыжка Аль преодолел расстояние до машины.

– Привет, Эд! – еще раз поздоровался он.

– Когда ты вышел? Тебя что, взяли на поруки? – спросил Эд.

Он вынул сигару изо рта и благожелательно улыбнулся Алю. Аль был приятно удивлен тем, что Эд Чарни так много о нем знает.

– Нет, я отсидел срок, – ответил он. – И сегодня вышел. – Он оперся рукой на заднюю дверцу машины. – А я и понятия не имел, что вам про меня известно.

– Я считаю для себя необходимым знать про многих людей, – ответил Эд. – Хочешь заработать десятку?

– А кого нужно убрать? – спросил Аль.

Глаза Эда сверкнули, он сунул сигару в рот, но потом снова ее вынул.

– Не следует так говорить, парень. С таким разговором ты далеко не уйдешь. Разве что в тюрьму или… – Он щелкнул пальцами. – Никто никого не собирается убирать, и чем быстрее ты выбросишь эти мысли из головы, тем лучше для тебя.

– Вы правы, Эд, – согласился Аль.

– Я знаю, что прав. Я считаю для себя необходимым говорить правильные вещи. А теперь, если хочешь заработать десятку, нужно… Ты умеешь водить машину?

– Умею. Какую? Эту?

– Эту, – ответил Эд. – Отведи ее в «Гиббсвилл моторе» или как там его называют. В гараж Инглиша. Скажи, чтобы ее помыли, а сам подожди там и пригони ее сюда обратно. – Он достал из кармана пачку денег и отделил десятидолларовую купюру. – Держи.

– За это десятку? А за мытье заплатить?

– Нет. Пусть запишут на меня. Я даю тебе десятку, потому что ты только что вышел из тюрьмы. И держись от нее подальше. – Эд Чарни вылез из автомобиля. – Ключи в машине, – сказал он и пошел было в «Аполлон», но, сделав несколько шагов, остановился. – Послушай, – сказал он. – Какой идиот внушил тебе, что ты можешь быть профессиональным боксером?

Аль рассмеялся. Вот это человек! Эда Чарни знали все от Гиббсвилла и до Рединга, от Гиббсвилла и до Уилкс-Барре. А может, и во всем штате. Вот это да! Носа не задирает. Дал десять долларов ни за что, совершенно ни за что. Считает необходимым все про тебя знать. В этот вечер Аль Греко напился, но не так, как мечтал. Он подождал до следующего вечера, когда выиграл в кости тридцать долларов. Вот в тот вечер он напился как следует, и его вышвырнули на улицу за то, что он избил одну из девиц. И на следующий день он начал работать у Джо Стайнмеца.

Три года более-менее регулярно он работал на Джо Стайнмеца. Никто не мог выиграть у него на бильярде, он очень ловко и удачливо орудовал кием в любой игре на деньги. Раза два в неделю он встречал Эда Чарни, и Эд, здороваясь, называл его по имени. Эд редко играл на бильярде, потому что в бильярдной было всего шесть столов, и, хотя он мог выбрать любой стол, только намекнув, что хочет играть, он никогда не пользовался своей властью. Когда он играл, противником у него обычно был О'Нил Змеиный Глаз, шутник и весельчак из Джерси-сити, который всегда был при Эде и, как говорили, служил у него телохранителем. Змеиный Глаз, или Змей, как называл его Эд, носил в кармане револьвер, какого Аль сроду не видывал. Револьвер этот был похож на обычный, только у него почти не было дула. Змей всегда что-то напевал или мурлыкал про себя. Слов песни он не знал, разве уж если она была совсем старой, поэтому обычно издавал звуки вроде: «Там-та-там, тра-ля-ля, тра-та-та-та-та». Змеиным Глазом его прозвали вовсе не потому, что у него были глаза, как у змеи. Вовсе нет. Это был термин из игры в кости. У О'Нила были большие улыбчивые карие глаза. Высокий и худощавый, он, по мнению Аля, одевался лучше всех. Один раз Аль подсчитал, что у О'Нила было, по крайней мере, четырнадцать костюмов, сшитых на Бродвее по последней нью-йоркской моде. Эд Чарни таким щегольством не отличался. У Эда тоже было несколько костюмов, но он их так часто не менял, порой ходил в мятых брюках, а шляпу иногда надевал так, что бант на ленте оказывался с другой стороны. Лацканы его пиджака были в сигарном пепле. Зато, как знал Аль, нижнее белье у Эда было шелковое. Аль сам видел.

В последний год его работы у Джо Стайнмеца Аль частенько сиживал за столом Эда в «Аполлоне». К тому времени Аль уже так хорошо играл на бильярде, что Джо стал платить ему процент от недельной выручки в бильярдной, и Алю разрешалось, участвуя в игре, пользоваться хозяйскими деньгами. Ему исполнился всего двадцать один год, а он уже подумывал о том, чтобы войти в половинную долю к Джо. Он много тратил, но в зарабатывал немало: от пятидесяти до двухсот долларов в неделю. У него появилась машина – двухместный «шевроле». Он купил фрак. Ездил в Филадельфию на гастроли театра музыкальной комедии, познакомился там с девицей, которая выступала в ночных клубах и варьете, и она спала с ним, если он предупреждал ее о своем приезде. Ему нравилось, что его зовут Аль Греко, и он забыл о том, что когда-то был Тони Мураско. Те, кто сидел за столом Эда Чарни, и не поняли бы, о ком идет речь, если бы упомянули Тони Мураско. Они считали Аля Греко славным малым, которого Эд, по-видимому, жаловал, раз время от времени приглашал к своему столу. Аль Греко не был надоедлив и без приглашения в компанию не набивался. И никогда ни о чем не просил. Он был единственным из сидящих за столом, кто не имел ничего общего с биржей, и от этого уже становилось легче. Все остальные, начиная с Эда Чарни, играли на бирже и лишь на время выбывали из строя.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации