» » » онлайн чтение - страница 4

Текст книги "Свидание в Самарре"


  • Текст добавлен: 4 октября 2013, 00:41


Автор книги: Джон О`Хара


Жанр: Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Сначала Аль жил в отеле «Горни», который считался не самым плохим отелем в Гиббсвилле. К дому, где обитала его семья, он и близко не подходил, а встречая своих братьев и сестер на улице, не останавливался. Они, в свою очередь, тоже не пытались уговорить его вернуться в родные пенаты. Когда им до зарезу нужны были деньги, они посылали кого-нибудь из младших в бильярдную, и Аль расставался с пятеркой или десяткой, но не слишком охотно. Это выводило его из равновесия. Отдав пятерку или десятку, он старался возместить эти деньги с удвоенной энергией и, как правило, проигрывал. Пусть старик сам содержит свою семью. Вместе с Анжело, Джо и Томом. Что он, старше их, что ли? Марии пора замуж, да и остальным тоже незачем всю жизнь ходить в школу. Он-то не ходил. Старик радоваться должен, что не работает в шахте. Аль знал, что отец с радостью пошел бы на шахту, где платят больше, чем в других местах, но, кроме как рыть землю, ничего не умел. Все равно, пусть радуется, что трудится на свежем воздухе, а не вывозит породу из штрека, не ставит опоры и не рубит уголь. Тяжкий это хлеб. По крайней мере, Аль так считал. Сам он никогда не был в шахте и, насколько от него зависит, не будет.

В один прекрасный день Джо Стайнмец не явился на работу. Джо был убежденным противником телефонов, которые, по его мнению, нарушали покой, поэтому когда он и на следующий день не пришел в бильярдную, Аль отправился в Пойнт-Маунтин, где Джо жил с женой. На двери он увидел черный бант. Алю ужасно не хотелось входить, но он понимал, что нужно… Да, это был Джо. Когда у Джо случился сердечный приступ, в доме никого не оказалось, кроме миссис Стайнмец, которая не могла отойти от мужа и лишь попросила соседа вызвать доктора. Доктору же только и оставалось, что прислать гробовщика, потому что к его появлению труп Джо уже успел окоченеть.

Джо оставил все жене. Она пожелала, чтобы Аль продолжал работать у нее, заправлять бильярдной, и сначала он решил, что это неплохая мысль. Но после того как ему пришлось ежевечерне в течение нескольких дней подряд возить к ней домой всю выручку, он понял, что работать на нее не будет. Она предложила ему купить бильярдную вместе со всем оборудованием за пять тысяч долларов, но у Аля сроду таких денег не бывало, а взять взаймы можно было лишь в банке да у Эда Чарни. Но с банками и с людьми, которые там работали, ему не хотелось иметь дело, а просить у Эда было неловко. Он не считал себя достаточно близким знакомым Эда, чтобы просить у него деньги. Во всяком случае, не пять тысяч долларов. Поэтому бильярдная перешла к греку Майку Минасу, приятелю Джорджа Папаса, а Аль стал работать на Эда Чарни. Он пошел к Эду и спросил: «Эд, найдется у вас работенка для меня?» – и Эд ответил: да, подумать только, он сам уже давно собирался предложить Алю работу. Они столковались на пятидесяти долларах в неделю, и Аль приступил к своим обязанностям. Сначала он просто возил Эда по делам и на развлечения, потом ему поручили более ответственную работу: сопровождать грузовики со спиртным. В «нэше», которым он обычно пользовался в таких поездках, он ехал за двумя-тремя фургонами со спиртным, и, если грузовики останавливала полиция или федеральные шпики, Аль обязан был тоже остановиться. Дело это было непростое, за него можно было и в тюрьму угодить. Остановившись, он должен был ухитриться сунуть полиции взятку. Дело это было непростое и потому, что при нем всегда было наличными до десяти тысяч долларов, принадлежащих Эду. Как подкупить полицию, должен был решать он сам на месте. Кое-кто не брал денег, но большинство поступало разумно, если, конечно, их не посылали специально задержать пару грузовиков для острастки. Предлагая взятку, следовало действовать тонко. Некоторые из полицейских были готовы взять все, начиная с золотого зуба и кончая десятью тысячами долларов, но очень нервничали, если к ним применялся неверный подход. Несколько раз, когда полиция отказывалась от взятки, Алю приходилось бежать к ближайшему телефону, звонить Эду и подключать к делу адвоката Эда Джерома Монтгомери. Аль ни разу не был арестован за попытку дать взятку. По правде говоря, он так ловко действовал, что Эд снял его с сопровождения грузовиков и поручил собирать деньги. Эд доверял и симпатизировал ему и дал заработать кучу денег, или, вернее, платил ему кучу денег. Сидя за столом в эту рождественскую ночь, Аль Греко вполне мог выписать чек на четыре с лишним тысячи долларов, а кроме того, в сейфе банка у него хранилось тридцать две тысячедолларовые купюры. Для двадцатишестилетнего парня дела его шли совсем неплохо.

Вдруг перед столом снова появился Кубок.

– Тебя к телефону, – сказал он.

– Кто? Женщина? – спросил Аль.

– Не прикидывайся, – сказал Кубок. – Я знаю, ты дамами не интересуешься. Нет, сказали не то Джарни, не то Чарни. Да, точно, Чарни.

– Очень остроумно, – заметил Аль, вставая. – Уши тебе отрезать. Эд, что ли?

– Ага, – ответил Кубок, – только голос у него что-то не рождественский.

– Злой? – Аль быстро пошел к телефону. – С рождеством, босс, – сказал он.

– Тебя тоже, – мрачно отозвался Эд. – Послушай, Аль, мой парень сломал себе руку…

– Господи! Как это случилось?

– Упал с тележки, которую я, черт бы меня побрал, ему подарил. Придется сидеть здесь, пока ему не наложат гипс, поэтому не знаю, когда попаду в город. Энни вся в слезах, орет на весь дом… Заткнись, Христа ради! Ты что, не видишь, я разговариваю по телефону? Значит так, я буду дома. Послушай, Аль, ты сегодня занят?

– Не очень, – сказал Аль, которому вообще нечего было делать. – Я вроде договорился, но, если вам нужно, она подождет.

– Мне очень неловко тебя беспокоить, но вот какая к тебе просьба: поезжай в «Дилижанс», посиди там до закрытия, понаблюдай, понятно? И скажи Элен, что я, если сумею, приеду, но ты все равно сиди там, ладно? А поскольку я сорвал тебе свидание, за мной пятьдесят монет? Идет?

– Идет, – ответил Аль. – Всегда рад служить вам, Эд.

– Вот и отлично, – сказал Эд. – Сиди там и наблюдай. – И повесил трубку.

Аль знал, что имеет в виду Эд. Элен при случае любила выпить. По правде говоря, Эд даже поощрял ее в этом. Выпив, она становилась более забавной. Но сегодня, поскольку был праздник, она вполне могла напиться, а Эду вовсе не хотелось, чтобы она творила безрассудства, вешаясь на мужчин.

3

В Гиббсвилле все, у кого были деньги, заработали их на угле, на антраците. Жителям Гиббсвилла, когда они куда-нибудь выезжали, всегда трудно было объяснить, где они живут. «Я живу там, где добывают уголь», – говорили они, и собеседники обычно отзывались: «А, значит, возле Питтсбурга». Тогда гиббсвиллцы вдавались в подробности. Люди, которые обитают за пределами Пенсильвании, и понятия не имеют, что на свете существует два сорта угля: антрацит и битумный уголь, разработка которых тоже ведется совсем по-разному. Регион антрацита находится примерно между Скрантоном на севере и Гиббсвиллом на юге. Пойнт-Маунтин, где когда-то были созданы первые поселения, из которых потом вырос Гиббсвилл, – истинная радость для геологов, прибывавших сюда даже из Германии для изучения гиббсвиллского конгломерата, горной породы уникального формирования. Когда произошел геологический сдвиг, или как там называется это явление, когда обнажаются залежи угля, то он не распространился южнее Пойнт-Маунтин, поэтому уголь разрабатывается на северном склоне горы, а не на южном; а на восточном фасаде расположен гиббсвиллский конгломерат. Самые богатые в мире залежи антрацита находятся в тридцати милях от Гиббсвилла, и когда эти залежи разрабатываются, город процветает. Когда же шахты простаивают, город скучнеет, и начинаются разговоры о бесплатных столовых.

Регион антрацита в отличие от региона битумного угля – оплот профсоюзов. Профсоюз горнорабочих Америки – самая большая сила в этой стороне, и под его эгидой местный горняк живет жизнью цивилизованного человека по сравнению с горняком из районов, где уголь добывается открытым способом, как, например, возле Питтсбурга, в Западной Виргинии и в других западных штатах. После организации профсоюза горняков полиция на шахтах в бассейне антрацита стала столь маловажной, что о ней редко и упоминают. Кандидат в губернаторы штата Пенсильвания, если он хочет быть избранным, должен заручиться поддержкой профсоюза, а пенсильванскую полицию в регионе антрацита никогда не обзывают «черными казаками». Кандидат на любую политическую должность в этих местах не посмеет отдать в печать какие-либо плакаты или объявления, если на них не будет штампа профсоюза печатников. По инициативе профсоюза на шахтах Пенсильвании появилось лучшее в мире (хотя, по мнению профсоюзных руководителей, ему далеко до совершенства) законодательство по труду, а условия работы в 1930 году оставались вполне сносными, сохраняя то, чего удалось добиться во время забастовки 1925 года. Тогда профсоюз объявил забастовку, которая продолжалась 110 дней и была самой длительной забастовкой в истории горнодобывающей промышленности. Забастовка протекала мирно, если не считать нескольких мелких стычек, и шахтеры не голодали. Но сбыт антрацита резко упал, ибо внутренний рынок был нарушен навсегда. Тысячи домов стали обогреваться нефтью. Антрацит горит почти без дыма, и хозяева домов любили его, но во время забастовки он почти исчез, и раз уж установлен нефтяной обогреватель, зачем снова возвращаться к углю? Поэтому, когда после стодесятидневной забастовки 1925 года шахтеры антрацитовых шахт приступили к работе, спроса на уголь почти не было. В 1922 году тоже была затяжная забастовка, и после этих двух забастовок потребитель пришел к выводу, что на угольную промышленность нельзя надеяться. Казалось, в любой момент, когда профсоюзу заблагорассудится, будет объявлена забастовка, и уголь из продажи исчезнет.

Поэтому, когда в промышленности всей страны начался бум, в Гиббсвилле было относительно тихо. В благословенном 1929 году большинство шахт возле Гиббсвилла работало лишь три дня в неделю. Гудки каменноугольных шахт, более мощные, чем гудки пароходов, в пять и шесть утра теперь не ревели в долинах так, как до забастовки 1925 года. Добыча антрацита завершала свое существование.

Тем не менее в Гиббсвилле в 1930 году еще у многих водились деньги. По-настоящему богатые люди, в семьях которых всегда были деньги, продолжали их иметь. А торговцы, банкиры, врачи, адвокаты и дантисты, которые зарабатывали достаточно прилично, играли на бирже и ничего не откладывали. Мистер Гувер был инженером, а в краю угля инженеров уважают. Мужчины я женщины, которые покупали и продавали акции, верили его холодной толстой и морщинистой физиономии, как до этого верили холодной худой и морщинистой физиономии мистера Кулиджа, и в 1930 году 29 октября 1929 года продолжало считаться днем серьезных осложнений в делах.

II

Уильям Дилуорт Инглиш (степень бакалавра – колледж Лафайет, медицинское образование – университет штата Пенсильвания), отец Джулиана Мак-Генри Инглиша, как главный врач гиббсвиллской больницы получал 12.000 долларов в год. На эти деньги он и жил, доллар в доллар. Частная практика давала ему еще около 10.000 долларов, и обе эти суммы составляли больше, чем он мог потратить в течение года, конечно, если тратить благоразумно. Кроме того, у его жены Элизабет Мак-Генри Инглиш тоже был капитал, который в 1930 году дал доход около 6.000 долларов. В прежние годы доход был больше, но доктор Инглиш, вкладывая деньги жены в акции, оказался не прозорливее других мужчин, у жен которых нашлись деньги для игры на бирже.

Доктор Инглиш принадлежал к известнейшим семьям в Гиббсвилле. Его предки принимали участие в американской революции. На пальце он носил кольцо с едва различимым на нем шлемом, которое снимал во время операции. Адам Инглиш, один из его предков, появился в Гиббсвилле в 1804 году, через два года после вторичного основания города. (Насколько было известно, Гиббсвилл был заложен шведами в 1750 году, но шведы погибли от рук индейцев-делаваров, и не сохранилось даже шведского названия поселения.) Старый Адам Инглиш – как величал его доктор Инглиш, ведь он и вправду был бы изрядно стар, доживи он до 1930 года, – родился и вырос в Филадельфии, а в американской революции принимал участие не его отец, а еще дед.

Инглиши к шахтам прямого отношения не имели. Они, скорей, были связаны с железной дорогой между Филадельфией и Редингом. Когда-то железная дорога и уголь принадлежали одной компании. Что, по утверждению доктора Инглиша, было гораздо лучше, ибо в те дни, если человек имел отношение либо к железной дороге, либо к шахтам, всей семье разрешалось бесплатно пользоваться железнодорожным сообщением. Но доктор Инглиш не мечтал о возврате к тем дням, ибо это были дни, когда он учился в колледже и в университете. (Если гиббсвиллец упоминает об университете, значит, он имеет в виду только Пенсильванский университет и никакой другой.) Он редко вспоминал о тех днях, потому что, по его словам, лишь мраком и горечью были для него те времена, которые должны были бы считаться самыми счастливыми в его жизни. Он намекал, по-видимому, на лето после вручения ему диплома врача, когда его отец Джордж Инглиш вложил себе в рот ствол дробовика и голова его разлетелась по всему сеновалу. Доктор Инглиш считал отца трусом. Несколько раз в течение своей супружеской жизни доктор Инглиш говорил жене: «Не будь Джордж Инглиш трусом, он пошел бы к директорам и сказал бы им, как полагается мужчине: „Джентльмены, я пользовался банковскими деньгами для собственных нужд. Я готов работать не покладая рук, чтобы возместить эти деньги“. Уверен, что директоры оценили бы такое признание и они дали бы ему возможность искупить свою вину. Однако…» И супруга доктора, сочувствуя ему, пыталась его утешить, хотя и знала, что ее отец, например, постарался бы упрятать Джорджа Инглиша в тюрьму. Во всяком случае, он был против ее брака с Билли Инглишем. «Может, он и неплохой человек, – говорил ее отец, – не знаю. Но его образование оплачено ворованными деньгами. И этого для меня достаточно…» «Но откуда Билли было знать об этом?» – возражала она. «Он знает об этом сейчас», – не сдавался ее отец. «Да, знает, – соглашалась она, – и с нетерпением ждет возможности открыть частную практику, чтобы возместить каждую копейку». И он так и сделал. В течение десяти лет после окончания университета Билли Инглиш выплачивал деньги, которые его отец украл из банка. Жизнь их была нелегкой, особенно с появлением на свет маленького Джулиана. Правда, благодаря ее собственным деньгам, Джулиану не пришлось терпеть каких-либо лишений. Несмотря на то что мрак и горечь окутывали студенческие дни доктора Инглиша, Джулиана, хотя он и выражал желание учиться в Йельском университете, тоже отправили в Лафайет. И, по-видимому, из духа противоречия Джулиан не принял приглашения вступить в студенческий клуб, к которому принадлежал его отец, а стал членом совсем другого. К этому времени доктор Инглиш отказался от надежды, что Джулиан будет заниматься медициной. Он пытался внушить Джулиану, что «когда я умру, ты получишь практику, которую я создавал в течение многих лет. Не понимаю. Многие молодые люди в нашем городе лишились бы правой руки, только бы заиметь такую возможность». Бедный доктор Инглиш, говорили люди, такое трудное было у него начало, такая беда за спиной, а его единственный сын не желает воспользоваться предоставленной ему возможностью. Неудивительно, что у доктора такой суровый вид. И правда, у каждого свои беды.

Доктор был членом всех обществ в округе: окружного медицинского общества, медицинского клуба Филадельфии, гиббсвиллской торговой палаты, городского казначейства (директор), ассоциации детских приютов (пожизненный жертвователь), ассоциации христианской молодежи (директор), общества по изучению истории округа Лантененго, городского клуба (член правления), загородного клуба (член правления), гиббсвиллской Ассамблеи (приемная комиссия), объединения приходов Филадельфии, общества древних и арабских рыцарских орденов, ложи шотландских масонов и почетным членом еще какого-то сектантского общества. Кроме того, он был одним из директоров городского банка, гиббсвиллской компании по выдаче займов для строительства, городского отделения фирмы «Кадиллак», окружной лесозаготовительной компании и гиббсвиллской инструментальной фирмы. Он принадлежал к епископальной церкви, был членом республиканской партии, увлекался гольфом и стрельбой по летящей мишени. И все это помимо работы в больнице и частной практики. Конечно, частная практика у него теперь была меньше, чем прежде. Он сам мало-помалу отказывался от нее и специализировался в хирургии. Обычные недуги, а также принятие родов и удаление гланд он передал молодым врачам, которые только начинали свою деятельность.

Единственное, что он любил, кроме жены и сына, это – хирургию. Он занимался ею в течение многих лет, еще в те времена, когда вместо машин «скорой помощи» на шахтах были высокие черные фургоны, открывающиеся сзади и запряженные двумя черными мулами. От шахт до больницы фургон тащился почти целый день. Порой раненый истекал кровью и умирал в пути, несмотря на оказанную ему первую помощь. А иногда столько времени фургон трясся по ухабам, что обычный перелом осложнялся гангреной. Но если это случалось, доктор Инглиш приступал к ампутации. Даже когда гангрена была под сомнением, доктор Инглиш делал ампутацию. Он не любил сомнений. Если же случалась черепная травма и доктор Инглиш вовремя об этом узнавал, он обращался к человеку, которого ненавидел больше всех на свете: «Послушайте, доктор Мэллой, я велел подготовить операционную к пяти часам. Из Кольеривилла привезли человека со сложной черепной травмой. По-моему, это очень интересный случай, и было бы желательно, чтобы вы, если у вас есть время, тоже присутствовали». И Майк Мэллой во времена существования запряженных мулами фургонов «скорой помощи» обычно учтиво отвечал доктору Инглишу, что с радостью будет присутствовать. Доктор Мэллой облачался в белый халат, следовал за доктором Инглишем в операционную и фразами вроде: «Мне кажется так, доктор Инглиш» – или: «Мне думается этак, доктор Инглиш», направлял действия доктора Инглиша во время трепанации черепа. И так шло до той поры, пока доктор Инглиш не услышал, как одна хирургическая сестра сказала другой: «Сегодня будет трепанация черепа. Дай бог, чтобы Мэллой был поблизости, если Инглиш будет делать операцию». Сестру потом уволили, застав ее полуодетой в комнате практиканта. Подобное преступление она совершала много раз, но на него смотрели сквозь пальцы, потому что она разбиралась в медицине не хуже, по крайней мере, половины врачей в больнице, а в хирургии лучше многих хирургов. Но и без ее помощи доктор Инглиш из года в год продолжал оперировать, и несколько человек даже остались живы после трепанации черепа. Увольнение сестры имело одно последствие: доктор Мэллой перестал разговаривать с доктором Инглишем. «Ну, что тут можно сказать?» – спросил доктор Инглиш, рассказывая жене о странном поведении доктора Мэллоя.

III

С первого взгляда на отца Джулиан понял, что старик ничего не слышал про ссору в курительной загородного клуба. Доктор поздоровался с ним почти как обычно, коротко поздравив с рождеством, но Джулиан иного и не ждал. Все в порядке, подумал он, увидев, что белые усы старика не топорщатся, а вокруг глаз, укрытых за стеклами очков в роговой оправе, сбежались морщинки в улыбке, предназначенной только Кэролайн.

– Ну-с, Кэролайн, – сказал доктор, взяв одной рукой ее за руку, а другую положив ей на плечо, – позвольте мне помочь вам раздеться.

– Спасибо, папа Инглиш, – ответила она и, сложив подарки на стол в холле, разрешила старику снять с нее норковую шубу.

Старик повесил шубу на вешалку под лестницей.

– Мы не виделись, наверное, недели две, – сказал он.

– Да. Готовились к рождеству…

– Знаю, знаю. А мы на сей раз не очень много покупали. Я подумал и сказал миссис Инглиш, что тем, кому удобно, лучше дать деньги, они им нынче больше пригодятся…

– Док-тор! – раздался голос.

– А вот и она, – сказал доктор.

– С рождеством! – крикнула Кэролайн.

– С рождеством, мама, – повторил Джулиан.

– Наконец-то явились, – сказала миссис Инглиш, спускаясь по лестнице. – А я только собралась сказать, что надо вам позвонить. Ну как, весело было в клубе?

Джулиан заметил, что у отца изменилось выражение лица. Миссис Инглиш поцеловала Кэролайн, а потом Джулиана.

– Сначала выпьем коктейль, – сказала миссис Инглиш, – а потом попросим Урсулу подавать, пока все горячее. Вы опоздали. Что вас задержало? Неужели так поздно явились вчера домой? Как прошли танцы?

– У меня машина не заводилась, – сказал Джулиан. – От холода.

– Что? Не заводилась? – переспросил старик. – А я-то думал, что тот прибор у тебя в гараже…

– Машина была не в гараже. Я оставил ее на улице на ночь, – сказал Джулиан.

– У нас замело выезд, – объяснила Кэролайн. – Мы ведь живем почти в деревне. Снегу намело до крыши.

– Вот как? – удивился доктор. – Что-то я никогда не слышал про такие сугробы. Удивительно. Мне мартини, пожалуйста. А вам, Кэролайн? Тоже мартини?

– С удовольствием, – ответила Кэролайн. – А ты что будешь пить, Джулиан?

– Можете не спрашивать, – сказал доктор. – Он пьет все, и вам это хорошо известно.

– Видели нашу елку? – спросила миссис Инглиш. – Одни палки, а сколько с ними хлопот. Мне нравится голубая ель, но с ней хлопот еще больше. Когда детей в доме нет, по-моему, не стоит устраивать елку.

– У нас тоже есть маленькая елочка, – сказала Кэролайн.

– Джулиан, ты помнишь елки, которые мы устраивали, когда ты был ребенком? И вы, Кэролайн, наверное, приходили к нам на елку?

– Нет, по-моему, не приходила. Джулиан меня тогда ненавидел, вы забыли?

– Забавно, правда? – откликнулась мать Джулиана. – Действительно, если припомнить, вы правы. Он не любил играть с вами, но о ненависти не могло быть и речи, помилуй бог. Он вас боялся. И мы тоже. И до сих пор испытываем страх.

Кэролайн обняла свою свекровь.

– Правда, правда, мама Инглиш, – сказала она, – Джулиан меня ненавидел. Может, потому что я была старше.

– Зато сейчас этого не скажешь, – ответила миссис Инглиш. – Не скажешь, что он вас ненавидел, и уж, конечно, не скажешь, что вы старше. Джулиан, почему бы тебе не походить в спортивный зал? Ну-ка, повернись. Да, у тебя растет второй подбородок.

– У меня и так много забот, мама, – сказал Джулиан.

– Прошу, Кэролайн, – сказал доктор. – Попробуйте этот коктейль, а перед тем как сесть за стол, мы с вами выпьем еще по стакану.

– Мы все выпьем еще по стакану, – сказала его жена, – а лучше давайте возьмем наши стаканы к столу. Мне бы не хотелось задерживать девушек. Но это вовсе не значит, что вы должны проглотить свой обед. Вредно для желудка.

– Расщепление питательных веществ… – начал было старик.

– Доктор, прошу вас забыть про медицину, – сказала его жена. – Пищу надо как следует жевать – вот и все. Кто скажет тост?

Доктор поднял свой стакан.

– Да благословит всех нас господь, – сказал он.

И на мгновенье посерьезнев, они в задумчивости выпили свой коктейль.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации