Текст книги "Большие деньги"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bolshie-dengi-11479.jpg)
Автор книги: Джон Пассос
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Но они ведь рабочий класс, Гас.
– Само собой. Если бы нам только удалось хоть что-то вбить в их пустые головы. Знаешь, у меня есть брат, так он по сей день ходит в штрейкбрехерах.
– Может, ему нужно позаботиться о жене, семье?
– Я бы сам позаботился о нем, если бы он попался мне в руки. Рабочий человек не имеет права ни на жену, ни на семью.
– Но у него может быть девушка… – голос ее замер.
Она слышала, как сильно бьется ее сердце, и, шагая рядом с ним по неровному тротуару, опасалась, как бы он не услыхал этого стука.
– Девушек сколько влезет! – засмеялся Гас. – Они такие легкодоступные, свободные, эти польские девушки. В этом единственное достоинство.
– Мне хотелось бы… – начала Мэри против своей воли.
– Ну, спокойной ночи. Отдохни как следует, а то видок у тебя еще тот!
Похлопав ее по плечу, он, резко повернувшись, зашагал большими, шаркающими шагами прочь. Она стояла у двери своего дома. Войдя в комнату, бросилась на кровать и горько заплакала.
Через несколько недель Гаса Московски арестовали, когда он распространял листовки в Брэдроке. Она видела, как его притащили в грязную комнату суда, забитую до отказа полицейскими в серой форме, и судья приговорил его к пяти годам тюрьмы. Одна рука у него была в гипсе, кровь запеклась на затылке в светлых волосах. Его голубые глаза нашли ее в толпе, и он, широко улыбнувшись, дружески помахал ей своей большой рукой.
– Ах вон оно что! – грубо зарычал кто-то рядом с ней. – Больше этот парнишка тебе не воткнет!
Рядом с ней стояли два рослых полицейских. Они выволокли ее из здания суда, довели до остановки трамвая. Она молчала, но не могла сдержать слез.
– Разве могут мужчины так разговаривать с женщинами? – возмущалась она.
– Пошли, пошли, успокойся, мы со Стивом такие мужики, каких ты и не видела… Нужно было прежде хорошенько подумать, прежде чем раздвигать ноги перед этим мерзавцем.
Наконец, подошел питтсбургский трамвай, и они посадили ее в вагон, предупредив, что если снова увидят ее здесь, в Брэддоке, то арестуют за приставание к мужчинам. Трамвай отъехал от остановки, и она видела, как они, довольные, похлопывают друг дружку по спине и заливисто хохочут.
Она сидела с посеревшим лицом на заднем сиденье вагона, скорчившись от боли в желудке. Вернувшись в офис, только и сказала, что эти казаки[20]20
Так в двадцатые годы в Америке рабочие называли полицейских, разгонявших митинги и забастовки. (Примеч. пер.)
[Закрыть] выволокли ее из суда.
Услыхав, что в городе находится Джордж Берроу с Комиссией сената по расследованиям, она немедленно отправилась к нему. Она ждала его в холле отеля «Шенли». Этот зимний вечер, казалось, был частицей беспросветной ледяной черной бездны. Мэри дрожала в своем легком пальтишке. Она уже забыла, когда спала, может, несколько недель назад. В просторном большом холле отеля было тепло, и через свои тоненькие, как бумажный лист, подошвы она чувствовала жесткий ворс ковра.
По-видимому, где-то здесь играли в бридж, потому что через холл то и дело проходили стайками пожилые, хорошо одетые женщины, очень похожие на ее мать. Она, забившись поглубже в кресло у радиатора, сразу же задремала.
– Ах, моя маленькая, дорогая девочка, вижу, тебе пришлось изрядно потрудиться… Это тебе не работа в социальной среде. Готов поклясться…
Она открыла глаза. Перед ней стоял Джордж – в пальто на меховой подкладке с пушистым меховым воротником, из которого высовывалась на тонкой шее голова с бугорчатым лицом, очень похожая на голову аиста-марабу. Она встала.
– Ах, мистер Берроу, то есть Джордж…
Он, сжав ее ладошку, другой рукой мягко похлопал ее по плечу.
– Теперь я знаю, что такое передовая, – сказала она и, не в силах перенести его комичный вид, искренне засмеялась.
– Ты, вероятно, смеешься над моим меховым пальто… Но какая польза сегодняшнему профсоюзу, если я подхвачу воспаление легких? Ах, моя сладкая Мэри Френч… Почему у тебя нет теплого зимнего пальто?… Как мне хотелось увидеть здесь именно тебя… Может, поднимемся ко мне? Тыне против? Тут говорить неудобно, слишком много любопытных ушей.
Наверху, в его теплом квадратном номере с розовыми шторами и розовыми абажурами, он помог ей снять пальто. Взвесив его на руке, нахмурился.
– Нужно купить зимнее пальто, – назидательно сказал он.
Заказав официанту чай, он нарочно оставил дверь в коридор открытой. Они устроились за маленьким столиком подле кровати, заваленном газетами и напечатанными на машинке страничками.
– Ну-ну, – начал он. – Какое великое удовольствие выпало такому старому одинокому чудаку, как я. Не хочешь ли пообедать с сенатором? Что скажешь? Ну хотя бы для того чтобы увидеть, как живет вторая половина человечества…
Они говорили, говорили без умолку. Он то и дело подливал ей в чашку немного виски. Он был так добр к ней, говорил, убеждал, что, мол, он на все сто процентов уверен, что всех ребят выпустят из тюрьмы, как только с забастовкой будет все улажено, и это произойдет, конечно, очень-очень скоро. Он только что разговаривал с Фитцпатриком. Ему, кажется, удалось того убедить, что нужно вернуть забастовщиков на их рабочие места, и сделать это в первую очередь. Главный судья в Гэри заверил его, что не допустит никакой дискриминации, и эксперты работают в данный момент над законом о восьмичасовом рабочем дне. Как только будут устранены все технические трудности, вся картина жизни сталелитейщиков в стране радикальным образом изменится к лучшему.
Он то и дело предлагал взять Мэри Френч на работу в качестве своей секретарши. Он утверждал, что накопленный ею во время изучения условий жизни рабочего класса опыт окажется бесценным и непременно повлияет на новое законодательство. Усилия, предпринимаемые низкооплачиваемыми сталелитейщиками, не могут пропасть даром и обязательно должны найти свое отражение в законодательстве. Теперь главный центр борьбы перемещался в Вашингтон. Он чувствует, что в сенате все созрели для этого. Но ведь ее главная обязанность – это забастовочный комитет, возражала она.
– Мое дорогое, сладкое дитя, – сказал Берроу, нежно похлопывая ее по руке. – Через несколько дней никаких забастовочных комитетов и в помине не будет.
Сенатор оказался южанином с едва поседевшими на висках волосами стального цвета. Войдя в их номер, он смотрел на Мэри Френч с такой опаской, словно она собиралась засунуть бомбу прямо ему на брюхо, под жилетку кремового цвета, однако его уважительные, элегантные манеры обращения с женщиной и успокаивали и обнадеживали.
Они заказали обед в номер Джорджа. Сенатор навязчиво, высокопарно подтрунивал над ним, предостерегая от дружбы с опасными большевиками. Они налегали на виски, и вскоре уже синеватая от дыма комната пропиталась еще и резким запахом алкоголя.
Когда она уходила от них в свою контору, они самозабвенно говорили, словно принимая участие в каком-то бурлеске на сцене.
Коллеги ее были, как всегда, замотанные, с кислыми физиономиями. Когда Мэри рассказала им о предложении, сделанном ей Д.-Г. Берроу, они тут же воспрянули духом, советуя ей долго не раздумывать, немедленно соглашаться – ведь такие предложения на дороге не валяются. Во-первых, очень хорошо иметь своего человека непосредственно в Вашингтоне, а во-вторых, им не придется делиться с ней зарплатой. Дописав свой пресс-релиз, она с мрачным видом попрощалась со всеми.
В эту ночь она спала гораздо спокойнее, чем все эти долгие недели, хотя всю дорогу домой ее преследовали голубые глаза Гаса Московски и его белокурые волосы с запекшейся кровью на затылке, то, как их взгляды встретились там, в здании суда. Она решила, что лучший способ добиться освобождения ребят из тюрьмы – это ехать в Вашингтон с Джорджем.
На следующее утро Джордж позвонил ей, поинтересовался, что она думает по поводу работы. Она сказала, что согласна. Он сообщил, что для начала положил ей пятьдесят баксов в неделю, но в скором времени может увеличить ее жалованье до семидесяти пяти. Она призналась, что столько еще никогда в жизни не зарабатывала. Он попросил ее немедленно зайти к нему в отель, так как для нее есть одно важное поручение.
Он встретил ее в холле, в руках у него была зажата стодолларовая бумажка.
– Прежде всего, моя сладенькая, пойди и купи себе зимнее пальто. Это твой аванс за две недели… Для чего мне такая секретарша, если она в первый же день работы умрет от пневмонии?
По дороге в Вашингтон в салон-вагоне он передал ей два больших черных чемодана, до отказа набитых свидетельскими показаниями.
– И не думай даже ни секунды, что у тебя будет мало работы, – сказал он, выуживая один за другим пакеты из плотного манильского картона; в которых лежали убористо напечатанные на тонкой прозрачной бумаге листки. – Может, то твое дело было куда романтичнее, – продолжал он, оттачивая карандаш, – но это – куда полезнее, оно открывает перспективы на будущее.
– Интересно, – сказала Мэри.
– Мэри, дорогая, ты еще такая молодая и такая… милая. – Он долго глядел на нее своими глазами навыкате, сидя в кресле, обитом зеленым плюшем.
За окном пролетали покрытые снегом горы, окруженные скалами с зелеными проплешинами мха, опоясанные, словно черными кружевами, голыми ветвями деревьев.
– А что, если нам пожениться, когда приедем в Вашингтон? – вдруг выпалил он.
Мэри только отрицательно покачала головой и тут же вернулась к проблемам защиты забастовщиков. Она с улыбкой сказала ему, что пока не думает о браке и что он очень-очень к ней добр. Она считает его настоящим другом.
В Вашингтоне она устроилась в доме на Хай-стрит, в небольшой комнате, которая совсем недорого сдавалась в поднаем ее уезжающими куда-то владельцами, демократами. Там довольно часто ей приходилось готовить ужин для Джорджа. Прежде она никогда ничего не готовила, разве что в лагере, но Джордж был большим докой в кулинарии, знал, как готовить итальянские спагетти, мясо с острым чилийским перцем и похлебку из устриц, а также настоящую французскую буайбес, рыбную похлебку с чесноком и пряностями.
Он доставал вино в румынском посольстве, и после продолжительного рабочего дня в офисе они в уютной обстановке устраивали вкусные трапезы вдвоем. Он все время говорил, говорил, о любви, о важности здоровой сексуальной жизни для мужчин и для женщин, причем так убедительно, что в конце концов она ему отдалась. Он был с ней таким нежным, таким ласковым, что иногда ей казалось, уж не влюблена ли она в него на самом деле. Он все знал о контрацептивах и всегда очень мило шутил по этому поводу. Теперь она спала в одной постели с мужчиной, но, если честно говорить, это ничуть не изменило уклада ее привычной жизни, во всяком случае, не настолько, как она ожидала.
На следующий день после инаугурации Уоррена Гардинга[21]21
Гардинг Уоррен (1865–1923) – президент США (с 1921 г.); проводил политику экспансии на Дальнем Востоке и в Латинской Америке.
[Закрыть] в холл небольшого офиса Джорджа на Джи-стрит вошли два молодых человека с нездоровым цветом лица, в бесформенных серых кепках. Один из них был Гас Московски – грязный, уставший, осунувшийся, с запавшими щеками.
– Хелло, мисс Френч! – поздоровался он с ней. – Прошу познакомиться, мой младший брат. Не тот, не штрейкбрехер, другой… Ты, как всегда, отлично выглядишь.
– Ах, Гас! – воскликнула она. – Тебя выпустили!
Он кивнул.
– Был новый суд, дело закрыто… Но должен тебе сказать, что там, в этой холодной каталажке, не так уж и здорово.
Она повела их наверх, в кабинет Джорджа.
– Мистер Берроу непременно захочет получить всю информацию о положении сталелитейщиков из первых рук.
Гас сделал странный жест рукой, словно отталкивая от себя какого-то невидимку.
– Нет, ты ошибаешься, мы же теперь не сталелитейщики, мы обычные бродяги… Твои друзья сенаторы неплохо запродали нас. У любого сукина сына там, в Питтсбурге, есть в руках черный список. Моего старика взяли на работу обратно, но только платят ему сейчас по самым низким расценкам – пятьдесят центов в час, а не один доллар десять центов, как прежде. Да и то работу ему дали только после того, как поп заставил его поцеловать Библию и поклясться, что он никогда больше не вступит в профсоюз… Многие возвращаются на родину. Мы с братом тоже уехали в Балтимор, надеясь наняться там на какой-нибудь пароход, но там столько своих желающих стать матросами, что через эту толпу на пристани и не пробиться. Вот мы и подумали, почему бы не посмотреть на процедуру вступления в должность нового президента, не поглядеть, как выглядят эти жирующие здесь у вас парни.
Мэри пыталась уговорить их взять у нее немного денег, но они, покачав головами, ответили:
– Нам подачки не нужны, мы еще способны работать. Они уже готовы были уйти, когда вошел Джордж.
Кажется, он не очень обрадовался, увидев их, и тут же принялся читать им лекцию о неприятии насилия. Если забастовщики не угрожают насильственными действиями и не позволяют сбивать себя с панталыку кучке большевистских агитаторов, то те люди, которые на самом деле ведут серьезные переговоры по урегулированию конфликта, наверняка сумеют добиться для них более выгодных условий.
– Не собираюсь спорить с вами, мистер Берроу. По-вашему и отец Казински был красным, и Фэнни Селлерс проломила череп полицейскому. И после всего этого вы еще утверждаете, что стоите на стороне рабочего класса!
– К тому же, Джордж, – подхватила Мэри, – даже сенатский комитет был вынужден признать, что насилие было проявлено со стороны депутатов штата и полицейских… Да я и сама все видела, если хочешь.
– Само собой, юноши… я знаю, против чего вы выступаете, и не отстаиваю интересов индустриального треста… Но, пойми, Мэри, я хочу донести до сознания этих ребят только одно – когда происходит нечто подобное, то сам рабочий становится своим злейшим врагом.
– Рабочего человека постоянно обманывают со всех сторон, куда ни кинь, – сказал Гас, – сразу и не поймешь, кто же больше надувает его, друзья или враги… Ну да ладно, нам пора.
– Ребята, прошу извинить, но у меня очень много работы. Мне хотелось бы, конечно, послушать вас, проанализировать ваш опыт. Может, в другой раз, – сказал Джордж, усаживаясь за свой письменный стол.
Мэри Френч проводила их до двери. Там шепнула Гасу:
– Ну а как насчет инженерных курсов в Карнеги?
Глаза у него теперь были не такими голубыми, как тогда, до тюрьмы.
– Что насчет? – переспросил Гас, не глядя на нее и неслышно закрывая за собой стеклянную дверь.
Вечером, когда они ужинали, Мэри вдруг, вскочив на ноги, выпалила:
– Послушай, Джордж, мы с тобой несем такую же ответственность за предательство сталелитейщиков!
– Чепуха, Мэри, во всем вина их вожаков, которые выбрали неверный момент для объявления забастовки и сами вынудили боссов обвинить их в проповедовании идиотских революционных идей. Организованный рабочий класс каждый раз получает по зубам, как только начинает вмешиваться в политику. И им всем это отлично известно. Мы с тобой делали для них все что могли.
Мэри Френч принялась взволнованно ходить взад и вперед по комнате. Она вдруг почувствовала необъяснимый приступ ярости.
– Именно так говорили в Колорадо-Спрингс. Лучше мне вернуться к матери и заняться там благотворительностью – это честнее, чем жить за счет рабочего класса.
Она все расхаживала по комнате. А он сидел не двигаясь на своем месте за столом, который она старательно застелила свежей белой скатертью, поставив в центре вазочку с цветами. Мелкими глотками попивая вино, он клал небольшой кусочек масла на уголок крекера, на него – кусочек сыра рокфора, потом откусывал этот крохотный бутерброд, снова клал кусочек масла, снова кусочек сыра, снова откусывал и принимался тщательно все разжевывать. Она чувствовала, как он шарит своими глазами навыкате по ее телу.
– Мы с тобой просто притворщики – только делаем вид, что радеем о рабочем классе! – крикнула она ему в лицо и убежала к себе в спальню.
Он стоял над ней, все так же пережевывая крекер с маслом и сыром, нервно поглаживая ее по спине.
– Будет, будет… Ну для чего так злиться? Дитя мое, для чего эти истерики?… Ведь это далеко не первая забастовка, которая закончилась неудачно. Но все равно, даже сейчас есть кое-какой выигрыш, пусть маленький, но выигрыш. По всей стране люди с их фермерским мышлением пришли в ужас от беспощадного насилия, проявленного со стороны стальных королей. Это, несомненно, окажет свое воздействие на законодательство… Вернись за стол, давай выпьем по стаканчику вина… Послушай, Мэри, ну почему бы нам не пожениться? Глупо так жить. У меня есть кое-какие капиталовложения. На днях я присмотрел неплохой домик, выставленный на продажу в Джорджии. Сейчас как раз нужно покупать дома, так как цены на них падают. Во всех департаментах происходят сокращения персонала. В конце концов я уже достиг того возраста, когда мужчина имеет право обзавестись женой, родить детей… Для чего тянуть? Глядишь, будет уже поздно…
Мэри села, шмыгая носом.
– Ах, Джордж, о чем ты говоришь? У тебя еще полно времени впереди. Не знаю, почему я прихожу в ужас от одной мысли о браке… Сегодня, по-моему, меня все приводит в шоковое состояние.
– Бедная девочка, все дело, вероятно, в проклятии, – сказал он, целуя ее в лобик.
Когда он пошел к себе в отель, она решила съездить на несколько дней в Колорадо-Спрингс, навестить мать. Там можно попытаться поискать журналистскую работу. Но она только собиралась на Запад. Не успела оглянуться, а уже пролетел целый месяц. Она забеременела, и мысль о рождении ребенка не давала ей покоя, неотступно преследовала ее повсюду. Она не хотела говорить об этом Джорджу, потому что он будет еще настойчивее приставать к ней с женитьбой. Но и ждать было нельзя.
Она не знала ни одного врача, к которому можно было бы обратиться. Однажды поздно вечером она пошла на кухню, сунула голову в печку газовой плиты, пыталась включить газ, но у нее ничего не получалось. У нее так замерзли ступни ног от холодного линолеума, что она, отказавшись от своей затеи, вернулась в постель.
На следующий день она получила письмо от Ады Кон. В нем подруга взахлеб рассказывала ей, как весело живет в Нью-Йорке, какие у нее чудные апартаменты, какого успеха она добилась в игре на скрипке и как она старается, так что есть надежда, что на следующий сезон у нее состоится сольный концерт в Карнеги-холл.
Не дочитав письмо до конца, Мэри начала собирать вещи. Она вовремя добралась до вокзала, как раз к отходу десятичасового поезда на Нью-Йорк. Оттуда она послала Джорджу телеграмму: «ЗАБОЛЕЛА ПОДРУГА ВЫЗВАНА В НЬЮ-ЙОРК СКОРО НАПИШУ».
Она позвонила Аде, и та встретила ее на Пенсильванском вокзале Нью-Йорка, – такая красивая, богатая женщина. В такси Мэри спросила, не одолжит ли она ей денег на аборт. Ада расплакалась, сказала, что деньги она обязательно даст, но только к кому, черт возьми, ей обратиться? Честно говоря, ей не хотелось беспокоить по этому поводу доктора Кирштейна, потому что он друг отца и матери, которые ужасно расстроятся от такой новости.
– Нет, мне не нужен этот ребенок, мне не нужен этот ребенок, – твердила Мэри сквозь сжатые зубы.
У Ады в глубине высотного здания на Мэдисон-авеню была прекрасная трехкомнатная квартира, пол которой устилал желтовато-коричневый ковер. Здесь стоял рояль, и повсюду было множество горшков и ваз с цветами. Поужинав, обе они стали задумчиво ходить взад и вперед по гостиной, размышляя, что же можно в данном случае предпринять. Ада, сев за рояль, сыграла прелюдии Баха для успокоения нервов, как выразилась она, но Мэри была настолько расстроена, что вовсе не воспринимала музыку. Наконец она отправила экстренной почтой письмо Джорджу, спросив у него совета: что делать? Вечером следующего дня получила ответ. Джордж ужасно расстроился, но все же вложил в конверт листочек с адресом врача.
Мэри дала прочесть письмо Аде.
– Какое милое письмишко! Я ни в чем его не виню. По-моему, это чувствительная, прекрасная натура.
– Я его просто ненавижу, – призналась Мэри, впиваясь ногтями в ладони. – Ненавижу.
На следующий день она пошла одна к врачу и сделала аборт. Домой она вернулась на такси, и Ада сразу же уложила ее в постель. Ада, постоянно то выходившая на цыпочках из ее спальни, то входившая к ней снова с озабоченным сморщенным личиком, действовала ей на нервы. Приблизительно через неделю Мэри встала на ноги. Судя по всему, она неплохо себя чувствовала и сразу же отправилась бродить по Нью-Йорку в поисках работы.
Камера-обскура (46)
ходить по улицам ходить по улицам высматривая рекламу кока-колы и сигарет «Лаки страйк» ценники в витринах магазинов улавливая обрывки подслушанных разговоров обращая внимание на торчащие из уличных урн свертки вчерашних газет с заголовками набранными крупным шрифтом
в поисках набора цифр формулы действий адреса в котором до конца нет уверенности забытой улицы где-то в Бруклине поезда отправляющегося куда-то с пронзительным гудком парохода закладывающим уши работы притаившейся внутри агентства перед которым стоишь у входа
что-то предпринимать понимая что есть и другая жизнь кроме хождений по улицам торопиться в своем положении неудачника речь призывающая к действиям в переполненном зале аплодисменты дружеские похлопывания и улыбки стоящих рядом на платформе скрип стульев обычное ожидаемое – «ша» – глухие покашливания во время первой с заиканием попытки выложить правду-матку провозгласить первый лозунг к которому прислушиваются и потом легкое восхождение вперед от одного лозунга к другому чтобы сорвать аплодисменты если только кто-то не бросил в лицо ложь на Юнион-сквер
к этому времени много узнаешь разглядывая с ящика из-под мыла лица оживленные молодые упрямые старые безмолвствующие пожилые с плохо видящими глазами от постоянного чтения газет пытаясь сообщать им секретную информацию заставлять их смеяться говорить им то что они хотят слышать размахивать флагом слушать шепот о том что ты проникший в их ряды агитатор готовый пуститься во все тяжкие только чтобы добиться успеха внезапный срыв потное лицо заливает краска стыда почему не сказать этим людям стоящим переминаясь на злом ветру что мы стоим на зыбучих песках? Что сомнение это оселок понимания что оно гораздо лучше чем пикеты направленные против этого негодяя Джона Д. Рокфеллера и если полицейские оторвут вам башку трудно считать что это только способствует дальнейшему развитию человеческой расы трудно размышлять об этом по дороге домой где после рюмочки и хорошей горячей еды можно почитать эпиграммы Марциала поразмышлять над ходом истории о том какими рычагами можно оторвать присосавшихся к власти (чем я хуже Уолта Уитмена) и вернуть попранную демократию
и чувствовать постоянно в кармане письмо от студента колледжа который просит объяснить почему радикалы отстаивая правое дело в частной жизни такие говнюки
лежи на кровати неудачник (обгладывай луковицу сомнений) с непрочитанной книгой в руках проявляя нерешительность качались туда сюда как на качелях после может все же сможешь оказаться наверху делай
деньги понимая что он имеет в виду седобородого представителя старой партии сидящего возле стеклянной чернильницы за надраенным до блеска покрытом лаком письменным столом в своем офисе отделанном под орех в голосе которого гулко отдаются все голоса всех священнослужителей детства и пронзительно звучит осанна фальшиво исполняемая женским хором И вы говорите что все очень верно но еще существует такая вещь как продажа
А у меня дочери И вы тоже в конце концов будете думать иначе есть такая уверенность делай деньги в Нью-Йорке поцелуями слизывается помада с губ модно одетой пахнущей тонкими духами девушки в пять часов вечера в такси мчащемся вниз по Пятой авеню где в конце в конце каждой пересекающей ее стоит запад заслонен золотисто-белыми клубами дыма из дымоходов и труб многопалубных пароходов покидающими порт а небо все устлано зелеными клепальщики притихли грузовики промышленников отгоняются в боковые улицы
Доносится с каждого угла победная песня
треск зажигания шелест плавно работающих шарикоподшипников вспышки огней отражающихся в витринах кваканье клаксонов гудение рожков импортированных блестящих автомобилей миллионеров доллары чудятся в прическе ее шелковистых волос в мягкой дорогой ткани ее платья в хитроумно притороченных лепестках роз к которым вы прижимаетесь губами и они добавляют пикантности своим хрустом за обедом в ресторане с подпольной выпивкой сопровождаемой пронзительным звоном бокалов
пусть громче гремит музыка в шоу с гирляндами не умолкает смех в ресторанчике покачивайтесь в такт оркестра танцуйте шаркайте шаркайте ногами скребитесь настойчивее в дверной замок девушки пожелавшей вам спокойной ночи
если нет то почему нет? ходите по улицам тяжело опускайтесь на кровать не нужно больше жечь себе глаза обдирая одежки со спекулятивной луковицы сомнения если кто-то возник в вашей голове тот, кто наверху? тот кто внизу? не обвиняйте себя во лжи (и на Юнион-сквер)
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?