Текст книги "Большие деньги"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bolshie-dengi-11479.jpg)
Автор книги: Джон Пассос
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Он старался держаться подальше от Эвелин. Во-первых, она слишком далеко живет, в даунтауне, да к тому же теперь ему эта связь была ни к чему, так как один из приятелей-продавцов дал ему номер телефона апартаментов некой миссис Дарлинг. Она занималась организацией любовных встреч с приятными на вид молодыми женщинами, но ее следовало предупреждать о своем визите загодя, в течение дня, лучше, конечно, пораньше. Это удовольствие стоило довольно дорого – двадцать пять баксов, но девушки все были чистые, молоденькие, и никакие последствия ему не грозили. Сам факт, что он может запросто выбросить четвертной, наполнял его гордостью, заставлял чувствовать себя на высоте, но эти развлечения все же значительно сокращали его карточные выигрыши.
Как-то после такого вечерка, проведенного с одной из девиц, телефон которой ему дала услужливая миссис Дарлинг, он вернулся домой расстроенный и удрученный. Ему было противно. Все эти девушки хороши, ничего не скажешь, но с ними он не получал такого удовольствия, как с Эвелин или даже с Эмиской. Он все время думал о Дорис и однажды твердо сказал себе: все, черт возьми, он должен найти себе постоянную девушку.
Время шло, одна неделя сменялась другой, а он все меньше внимания уделял продаже подержанных автомобилей, а все больше – игре в покер. И когда получил от Джо Эскью телеграмму, извещавшую о его приезде в город на следующий день, работа его уже висела на волоске. Он, конечно, отдавал себе отчет, что если менеджер до сих пор его не уволил, то только потому, что был другом Джима.
Как на грех, началась полоса невезения в карты и ему пришлось снять все деньги со своего счета. На вокзал встречать Джо он пришел с раскалывающейся головой и с пшиком в кармане – накануне вечером партнеры выпотрошили его до последнего цента.
Джо был таким же как всегда, только сильно похудел, да усы стали длиннее.
– Ну, как высший пилотаж?
Чарли взял у Джо второй чемодан, и они пошли по перрону к выходу.
– Беда с низкими потолками, там полно воздушных ям.
– Так оно и есть, готов побиться об заклад. Послушай, Чарли, у тебя такой вид, будто тебя накануне основательно измордовали. Остается только надеяться, что ты все же способен взяться за работу.
– Само собой… Все зависит от достойного командира. Разве я по твоему приказу не посещал вечерние курсы?
– Да, посещал, разрази меня гром!
– Ну, как себя чувствуешь, Джо?
– Теперь-то все в порядке. Со всей этой суетой я чуть не угодил в дурдом. Какое паршивое все же было лето… А что ты поделываешь, завзятый бродяга?
– Ну, собирал информацию по теории взятки карт одной масти. И о женщинах… не хочешь ли узнать, что мне стало о них известно? Ну да ладно, шутки в сторону. Как там жена, дети?
– Все отлично… Как-нибудь тебя с ними со всеми познакомлю. На эту зиму я собираюсь снять здесь квартиру… Знаешь, на них нужно давить, не давать спуска. К нам присоединяется Энди Мерритт… Ты с ним познакомишься сегодня днем. Где можно найти комнату?
– Ну, я лично живу в общежитии христианской молодежи на Тридцать восьмой улице.
– Ничего, сойдет.
В такси Джо, похлопав его по коленке и наклонившись к нему, спросил с добродушной широкой ухмылкой:
– Ну, когда готов приступить к производству?
– Завтра, в восемь утра. Старика Виглоу постигла неудача в его Лонг-Айленд-Сити. Я видел его цех. Чтобы привести его в порядок, потребуется совсем немного средств.
– Съездим туда сегодня же. Он может потребовать себе часть акций.
Чарли решительно замотал головой.
– Акции скоро станут надежными деньгами, Джо… дай ему наличными, банковскими билетами, в общем, что-то в этом роде. Последний раз я там был, когда пытался получить место механика. Боже, надеюсь, что эти дни канули в прошлое… Вся загвоздка со мной, Джо, в том, что я хочу жениться, а женитьба для такого человека, как я, на практике означает кучу денег под рукой… Видишь ли, я влюбился… хочешь верь, хочешь нет…
– Весь кордебалет в местном варьете, полагаю… Ну ты и загнул… он хочет жениться! – Джо так громко захохотал, что, казалось, вот-вот лопнет.
Джо поднялся в его комнату, чтобы привести себя в порядок, а Чарли пошел в аптеку на углу за бутылкой сельтерской.
На ланч в Йельском клубе они пригласили Мерритта, молодого человека с невыразительным землистым лицом и с квадратной челюстью. У Чарли все еще раскалывалась голова, он находился в легком состоянии грогги и поэтому вряд ли мог произвести на кого-либо благоприятное впечатление. Он сидел не открывая рта, предоставив полное право разговаривать только Джо. Тот без умолку говорил с Мерриттом о Вашингтоне, о военном министерстве, о военно-морском департаменте. Они оперировали такими запредельными цифрами, что Чарли приходилось то и дело больно щипать себя, чтобы убедиться, уж не спит ли он часом.
После ланча Мерритт отвез их в Лонг-Айленд-Сити на спортивном автомобиле с открывающимся верхом «пирс-эрроу». Когда они ходили по заводу, по его длинным замусоренным цехам, разглядывая станки, электродвигатели, прессы и оборудование для изготовления пресс-форм, Чарли вдруг понял, что он здесь гораздо лучше ориентируется, нежели они. Вытащив листок бумаги, начал делать какие-то записи. Для того чтобы произвести на Мерритта лучшее впечатление, он делал все больше и больше заметок, испещрил ими почти весь лист. Тогда Джо тоже начал кое-что записывать. Глядя на них, Мерритт, чтобы не отставать, вытащил маленькую записную книжку и также стал в ней что-то черкать. Теперь Чарли был доволен – он правильно поступил, проявив такую инициативу.
Обедали они тоже с Мерриттом и вообще провели с ним весь вечер. Это было нелегким испытанием, ибо Мерритт был из тех проницательных людей, которые могли с первого взгляда оценить по достоинству любого человека, а он явно пытался выяснить, что из себя представляет он, Чарли. Они пообедали в дорогом французском ресторане и потом, после кофе, еще долго сидели за столиком, попивая коньячок с содовой. Мерритт оказался большим мастаком составлять списки служащих с должностными окладами, и на листиках бумаги появлялись такие мудреные слова, как «капитализация», «амортизация», «износ», а за ними следовали крупные цифры с кучей нулей. Судя по всему, как догадался Чарли, он будет получать двести пятьдесят долларов в неделю, (выплачиваемых предпочтительно в акциях) и приступает к исполнению обязанностей инженера по надзору, а вопрос о проценте с аукционного капитала, который надлежит отчислять Джо и Чарли за их патенты, будет решен на заседании совета директоров на следующий день. Перед глазами Чарли все плыло, язык отяжелел от выпитого коньяка. Он не мог сказать ничего вразумительного, лишь упорно бормотал:
– Ребята, пока не напьемся в стельку, отсюда не выйдем!
– Доставив наконец Мерритта на его «пирс-эрроу» к Иельскому клубу, они с Джо облегченно вздохнули.
– Скажи откровенно, Джо, этот парень финансовый гений или же сумасшедший? Он говорит так, будто «зелененькие» растут на деревьях.
Он умеет их там выращивать. Если по-честному, – Джо, взяв его за руку, понизил голос до шепота, – этот парень станет Дюраном финансирования авиационной промышленности.
Но, как мне кажется, он не может отличить мотор типа «либерти» от заднего бампера.
– Зато он знаком с министром внутренних дел, а это гораздо важнее, черт подери!
Чарли громко расхохотался. Он хохотал, хохотал и никак не мог остановиться. На всем пути до Чаттертон-хаус он то и дело сталкивался с прохожими, так как ничего перед собой не видел, от смеха слезы застилали ему глаза. А он все смеялся и смеялся. Приступ не утихал. У стола дежурного они потребовали свою почту. Лицо у ошарашенного клерка вытянулось. Чарли озорно подтолкнул Джо локтем.
– Ну все, сегодня наша последняя ночь в этом похоронном бюро!
На следующее утро они пошли завтракать в фешенебельный «Бельмонт». Потом Джо отправил Чарли в магазин Нокса, чтобы перед выездом в даунтаун тот купил там модный котелок. Волосы у Чарли жесткие, как проволока, и котелок никак не смотрелся изящно на его голове, но зато на этом головном уборе была лента из дорогой, английской выделки кожи с типичным приятным запахом. В метро, когда они ехали в даунтаун, он все время снимал котелок и с удовольствием нюхал пахучую ленточку.
– Послушай, Джо, когда я получу свой первый конверт с жалованьем, ты повезешь меня по магазинам и приоденешь – фрак, смокинг, вечерний костюм и все такое прочее. Знаешь, девушкам нравится, когда парень расфуфырен…
– Вот что я хочу тебе сказать, парень, – недовольно проворчал в ответ Джо. – Могу дать тебе слово, что минимум полгода ты не вылезешь из рабочего халата, ни днем ни ночью. Нам придется дневать и ночевать на заводе, если только мы хотим, чтобы наша продукция оказалась хоть немного конкурентоспособной. Заруби это себе на носу!
– Конечно, Джо, о чем разговор! Я так шучу…
Они встретились снова в конторе адвоката по имени Лилиенталь. С того мгновения, когда они назвали свои имена элегантной, затянутой в шелка блондинке, Чарли почувствовал витающий здесь, будоражащий дух сделки. Блондинка, улыбнувшись, склонилась над трубочкой: «Да, конечно… мистер Андерсон и мистер Эскью». Тощий рассыльный немедленно проводил их в библиотеку, в темную продолговатую комнату, уставленную книгами по правовым вопросам в переплетах из телячьей кожи.
Они не успели даже присесть, как через стеклянную дверь к ним вошел мистер Лилиенталь собственной персоной. Смуглый человек, почти без шеи, с резкими манерами.
– Ну вот и наша парочка знаменитых асов, точно в назначенное время.
Джо представил всех друг другу, и адвокат задержал на несколько мгновений руку Чарли в своей гладкой, мягкой, пухлой ручке.
– Только что Энди Мерритт пел вам, молодой человек, славословия, утверждая, что вы грядущий посредник.
– А я только что напевал ему на ухо, что он у меня не выйдет за заводские ворота как минимум полгода. У этого парня и в самом деле чертовское чутье на моторы.
– Может, он имел в виду, что вы оба сгодитесь на такую роль? – сказал Лилиенталь, выгнув одну бровь.
Адвокат проводил их в просторный кабинет, устланный голубым китайским ковром, посередине которого стоял большой письменный стол красного дерева. Оказалось, что Мерритт с двумя своими коллегами уже здесь. Вся группа ужасно напоминала Чарли фигуры с рекламного плаката Куппенхеймера: три джентльмена в отлично пошитых темных костюмах стоят среди поднимающегося струйками сигаретного дыма, а сзади их освещает яркий свет из окна. Один из них – Джордж Холлис, бледный молодой человек с ровным пробором в волосах, а второй – долговязый смуглый ирландский адвокат, по имени Берке, старинный друг Джо Эскью, взявшийся обеспечить прохождение их патентов через дебри Вашингтона (так ему объяснил сам Джо). Все они согласились с тем, что Чарли потрясающий парень, но Чарли все время одергивал себя, старался не раскрывать напрасно рта – пусть говорит один Джо.
Они просидели вокруг письменного стола красного дерева все утро, выкуривая массу сигар и сигарет. За это время испортили столько бумаги, скрипя по ней перьями, что стол стал напоминать мусорную корзину, а сигареты «Лаки страйкс», как уже казалось Чарли, начали кислить. Мистер Лилиенталь то и дело звал к себе стенографистку, похожую на мышку невысокую девушку с большими серыми глазами, что-то диктовал ей, а потом отсылал назад. То и дело звонил телефон, и он, поднимая трубку, неизменно усталым голосом отвечал:
– Моя дорогая юная леди, вам не приходило в голову, что я могу быть на совещании?
Новый концерн будет называться «Эскью – Мерритт компани». Много времени они уделили обсуждению, на каких условиях объединяться, как будут продаваться акции, каким образом, по каким спискам будет составляться уставной капитал, как он будет затем делиться. Когда в конце концов совещание закончилось и все встали, чтобы идти на ланч, было уже два часа и голова у Чарли, как ему казалось, распухла. По дороге к лифту некоторые из участников зашли в туалет, и тут Чарли ухитрился оказаться рядом с писсуаром, у которого стоял Джо.
– Послушай, Джо, скажи мне, ради Христа, кто кого здесь надувает – мы их или они нас?
Джо ничего не ответил, только, скривившись, пожал плечами.
Новости дня L
Не сваливайте всю вину на Бродвей
за некоторыми исключениями наше правительство состояло и состоит из лиц честных и компетентных, финансовое положение страны вполне стабильное и находится под эффективным контролем, интересы бизнеса нации, в том числе интересы собственников, владельцев, менеджеров и служащих подчиняются благородным и патриотическим мотивациям, и нынешнее экономическое положение может служить надежным гарантом дальнейшего процветания и всеобщего доверия
Вините только самих себя И не позорьте имя нашего дорогого Бродвея
БОЛЬШОЕ ЖЮРИ БУДЕТ ПОДВЕРГАТЬ ДОПРОСУ ПОРТИВНЫХ ИГРОКОВ
ПОЯВИЛАСЬ НОВАЯ УЛУЧШЕННАЯ СИСТЕМА СМАЗКИ
ОБЕСПЕЧИВАЮЩАЯ ПОСТОЯННОЕ СМАЗЫВАНИЕ ВСЕХ ШАРИКОПОДШИПНИКОВ
В глубине сердца грызет меня тоска
По той старой банде отвалившей от нас
судостроительная корпорация «Дулинга» никогда не давала, никогда не соглашалась давать, и никогда не будет давать, прямо или косвенно, никаких взяток или каких-то сведений о любом служащем или представителе Совета по торговому судоходству Соединенных Штатов, корпорации флота по чрезвычайным ситуациям или любого другого правительственного агентства
ТЕЛО УБИТОГО БОГАЧА СОЖЖЕНО В ПОДВАЛЕ
Разве могу я забыть старый квартет
Который пел «Прекрасную Аделину»
Прощайте навсегда старые парни и девушки
Прощайте навсегда старые любимые и парни.
СКОНСТРУИРОВАННЫЕ НОВЫЕ КОРОБКИ СКОРОСТЕЙ БЕСПЕЧИВАЮТ НЕ ТОЛЬКО БОЛЬШУЮ ПРОЧНОСТЬ БОЛЕЕ ДЛИТЕЛЬНУЮ ЭКСПЛУАТАЦИЮ О И БОЛЬШУЮ ПЛАВНОСТЬ ПРИ ДВИЖЕНИИ
НОВЫЕ БОЛЬШИЕ ПО РАЗМЕРУ ПУЛЕЦИДНЫЕ ЛАМПЫ БЕСПЕЧИВАЮТ ГОРАЗДО БОЛЕЕ ЯРКОЕ ОСВЕЩЕНИЕ ЧЕМ КОГДА-ЛИБО ПРИ РАБОТЕ С ДВИГАТЕЛЕМ
ГЭРИ ВОЗЛАГАЕТ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ТРЕБОВАНИЕ ВЕДЕНИЯ ВОСЬМИЧАСОВОГО РАБОЧЕГО ДНЯ А РОМАНТИЧЕСКИ НАСТРОЕННУЮ БЩЕСТВЕННОСТЬ
цены назначаемые за продукцию консервных заводов. Официальные цифры свидетельствуют о том, что если цены на зерно должны подчиняться законам предложения и спроса
ПРОИЗВОДСТВО ЧУГУННЫХ ЧУШЕК ВЕСЬМА ОГРАНИЧЕНО
Если хочешь пообедать с незнакомцем
А красные огни твердят опасно ведь знакомство
Зачем винить во всем Бродвей?
Горький напиток
Веблен[12]12
Веблен Торстейн (1857–1929) – американский экономист и социолог.
[Закрыть]
неуклюжий человечек с землистым лицом, избалованный, презирающий все человек, сидит за своим письменным столом, подперев рукой щеку, тихо бормочет саркастические сложные фразы, исподволь, по-деловому вьет логически неизбежную веревку, на которой должно повеситься наше общество,
рассекает тело нашего века острым скальпелем, и делает это так точно, так уверенно, с таким комизмом, что профессора и студенты того времени – девятнадцатого века – даже и не отдавали себе отчета в этом процессе, а магнаты, уважаемые пустомели и срывающие громкие аплодисменты горлопаны-пустозвоны и не знали, что он, этот процесс, идет
Веблен
ему задавали столько вопросов, а он так страдал, что физически невозможно дать ответ на каждый из них
Сократ задавал вопросы, выпил горький напиток однажды ночью, когда пропел первый петух
но Веблен
пил его этот горький напиток маленькими глоточками всю свою долгую жизнь, пил в душных аудиториях, в покрытых пылью библиотеках, в затхлой атмосфере дешевых квартирок, которые только и может себе позволить бедный учитель. Он боролся, как мог, с жупелом – педантизмом, рутиной, лодырями за письменным столом, президентами колледжей, упитанными подхалимами – правящими бизнесменами, теплыми местечками, приберегаемыми для льстивых соглашателей, жалующихся на вечную нехватку денег, любителями укоротить любую рвущуюся ввысь мечту. Веблен пил свой горький напиток, пил не морщась, как и подобает.
Семья Вебленов была из рода фригольдеров, то есть свободных землевладельцев.
Фригольдеры, жившие в узких норвежских долинах, были упрямыми, выполнявшими тяжелую черную работу людьми, – фермеры, молочники, рыбаки, глубоко вросшие своими корнями в каменистую землю своих отцов, в старые фермы среди лесов, с режущим ухо гоготаньем гусей и кудахтаньем кур, в горные пастбища, на которых они летом пасли скот. От названий родных мест они получали свои имена.
В начале девятнадцатого столетия повсюду стали расти города. Всю Норвегию переполнили безземельные крестьяне, владельцы магазинчиков, шерифы, ростовщики, нотариусы в черных мантиях с жесткими накрахмаленными воротничками и с проемами под рукавами. Начинала развиваться промышленность. Городские жители начинали получать прибыль, они лишали фермеров привычной свободы на их узких делянках.
Слабые духом заменили сильных, заняли их места арендаторов, поденщиков, сильные ушли из страны
как ушли их отцы за столетия до того, когда Харальд Прекрасноволосый[13]13
Харальд I Хорфагер (Прекрасноволосый) (ок. 890–940) – норвежский конунг; впервые объединил страну.
[Закрыть] и Святой Олаф[14]14
Олаф I Святой (995 – 1030) – король Норвегии, завершил введение христианства в стране.
[Закрыть] лишили всех свобод норвежцев, этих северян, которые всегда были сами себе господами на своем участке земли, на своей речке, превратив их всех в христиан и подневольных крепостных,
только в те стародавние времена норвежцы отправлялись морем на запад – в Исландию, Гренландию, Вайнландию, а теперь местом великого переселения стала Америка.
И народ отца Торстейна Веблена, и народ его матери утратили свои фермерские хозяйства и вместе с ними свои имена, говорившие о том, что они свободные люди. Томас Андерсон пытался заработать себе на жизнь, работая бродячим плотником и столяром-краснодеревщиком, но в 1847 году он с женой Кари Торстейнсдаттер сели в Бремене на китобойное судно и отправились к своим друзьям в скандинавские колонии, расположившиеся вокруг Милуоки.
Через год к ним присоединился и его брат Хальдор.
Они работали не покладая рук, работали тяжело и через год скопили достаточно денег, чтобы подать заявку на приобретение государственного участка земли площадью сто шестьдесят акров в графстве Шибойган, штат Висконсин. Они получили наполовину расчищенный участок, который потом продали и перебрались в чисто норвежскую колонию в графстве Манитовок, возле Като, эта местность по имени долины называлась Валдерс, и сюда съезжались все норвежцы, прибывшие со своей родины;
там, в доме, который Томас Андерсон построил собственными руками, и родился Торстейн Веблен, шестой из двенадцати их детей.
Когда Торстейну исполнилось восемь лет, Томас Андерсон переехал на Запад, и обосновался на черноземных прериях Миннесоты, откуда всего несколько лет назад были изгнаны индейцы племени сиу вместе с буйволами. Свою новую ферму Томас Андерсон назвал так, как называлась старинная, та, в Норвегии, – Веблен.
Он был крепким фермером, строителем, ловким плотником, он первым импортировал сюда мериносов для разведения, сконструировал механическую жатку и сноповязалку; он был заметным человеком в норвежской колонии, фермеры которой трудились на самом краю американских прерий. Они сохранили свой родной язык, его наречия, образ жизни, традиции, существовавшие в их старых домах на родине, своих пастырей-лютеран, свою домотканую одежду, свой сыр и хлеб, свое упрямство и подозрительность к городским манерам и нравам.
Городскими жителями были преимущественно янки, ушлые, способные сделать два доллара там, где прежде получали только один, – владельцы магазинчиков, посредники, спекулянты, ростовщики, такие башковитые по части закладных и политики, – они презирали скандинавов, ковырявшихся в грязной земле, чьи дочери им прислуживали вместо жен.
Норвежцы свято верили, как верили прежде их отцы, что на свете для честного человека существуют только два призвания – фермерство и проповедь слова Божьего.
Торстейн рос, превратился в неуклюжего, неповоротливого парня, который очень быстро завоевал репутацию смышленого, но ужасно ленивого юноши. Он люто ненавидел скучную, постоянно повторяющуюся монотонную черную работу на ферме. Он только тогда испытывал истинное счастье, когда держал в руках книжку. Еще ему нравилось плотничать, возиться с механизмами на ферме. Лютеранские пастыри, приходившие к ним в дом, очень скоро заметили, что острый ум мальчика на ходу все схватывал, свободно освещал самые' темные закоулки их учения. У него был острый, язвительный язычок, и он ужасно любил придумывать разные смешные прозвища всем окружающим. Отец, понимая, что сделать из него фермера не удастся, решил направить его по стезе проповедника.
Когда парню исполнилось семнадцать, он покинул тот клочок земли, на котором работала его родня. Чемодан собран. Лошади запряжены. Отец отправлял сына в богословскую академию Карлтон в Норфилде, чтобы там его подготовить к поступлению в колледж.
Но в образовании нуждались еще семеро детей, и тогда отец построил им дом на пустыре рядом со студенческим городком. Пищу и одежду им присылали из дома. Денег они никогда не видели в глаза.
Торстейн всю жизнь говорил по-английски с акцентом. Он никогда не мог сказать «да» – это противоречило его натуре. Склад ума его сложился на основе норвежских саг, деловой хватки отца-фермера, на определении точных потребностей труда плотника и молотильщика.
Он никогда не проявлял особого интереса к богословию, социологии и экономике, преподаваемым в колледже Карлтон, где они в основном занимались приглаживанием обветшавших догматов устаревшей новоанглийской Библии и ее поучений, усвоенных торговцами. Их учили, как нужно делать по трафарету назидательные надписи, которые вывешивали на стенах своих контор купцы с лицензиями на право заниматься своей деятельностью.
Годы, проведенные Вебленом в колледже, были тем временем, когда дарвинские идеи развития человечества начинали разбивать обычные, застывшие представления о человеке, бытовавшие еще со времен всемирного потопа,
когда ибсеновские женщины срывали портьеры в викторианских гостиных,
когда мощная машина, запущенная Марксом, рвала на части привычную бухгалтерскую логику, уничтожая саму бухгалтерию.
Когда Веблен приезжал домой, на ферму, он обсуждал все эти темы с отцом, когда они вместе ходили с плугом взад-вперед по борозде, начинал спор, когда приходилось ждать новых снопов пшеницы для молотьбы. Томас Андерсон повидал и Норвегию, и Америку, у него был крепкий, рассудительный ум плотника и строителя, он разбирался в инструментах и очень ценил знания, накапливаемые в результате постоянной, из сезона в сезон, практики строителя и осмотрительного фермера. Отличный оселок для заточки острого, как булат, мозга Торстейна.
В колледже Карлтон все считали юного Веблена блестящим учеником, но в то же время непредсказуемым эксцентриком; никто там не мог понять, почему этот парнишка, с такими задатками и достижениями, не займется обычным повседневным бизнесом, то есть почему он не поощряет развитие собственности, стремящейся к получению прибылей, не разрабатывает из жалких остатков христианской этики и экономики восемнадцатого века, над которыми ломали себе головы его профессора, что-нибудь теоретически полезное, вместо этого подкладывает новые подпорки под священное, но готовое вот-вот рухнуть здание, пытаясь сохранить его при помощи прочных балочных ферм науки Герберта Спенсера,[15]15
Спенсер Герберт (1820–1903) – английский философ и социолог, один из родоначальников позитивизма, идеолог либерализма.
[Закрыть] которую тот разрабатывал ради выгоды боссов.
Сверстники постоянно жаловались на Веблена, что никогда не знаешь, шутит он или говорит серьезно.
В 1880 году Торстейн Веблен попытался зарабатывать себе на жизнь в качестве преподавателя. Но год, проведенный в академии в Мэдисоне, штат Висконсин, не принес ему успеха.
На следующий год они с братом Эндрю поступили в аспирантуру университета Джона Гопкинса. Там ему не понравилось, а дни, проведенные в пансионе, в старинном особняке среди разорившихся женщин-аристократок, породил в нем презрение к устаревшему, изъеденному молью этикету, ныне, в пору беспросветной праздности в поместьях плантаторов-рабовладельцев, принятой от галантных кавалеров и веселой Англии.
(Фермеры из долин всегда с презрением относились к заморским манерам.)
Куда приятнее ему было в Йеле, когда в Ноа-портер он отыскал такой крепкий гранит Новой Англии, ударяясь о который его норвежский гранит издавал звон, сильно смахивающий на диссидентство. Там он получил степень доктора философии. Но пока еще вопрос оставался открытым, в какой области научной жизни ему лучше и удобнее зарабатывать на жизнь. Он усидчиво читал Канта, писал эссе, приносившие ему награды. Но не мог найти себе работу. Как бы он ни старался, но не мог перебороть себя и сложить губы таким образом, чтобы произнести наконец столь ожидаемое от него «да». Он уехал в Миннесоту, накопив определенный крепкий, не идущий на уступки опыт высшего образования, доставлявший ему определенное удовольствие. К его легкому норвежскому акценту добавилось еще открытое «а».
Дома он бездельничал, бродил по ферме, паял, лудил, изобретал новые механизмы, читал труды по богословию и философии, затем долго обсуждал прочитанное с отцом. Цены на хлеб в скандинавских колониях падали вместе с популярностью веры в Бога и Святого Олафа. Фермеры на северо-востоке начинали свою заранее обреченную на неудачу борьбу против паразитов-бизнесменов, которые высасывали из них все соки. Фермы их, как правило, были заложены, нужно было выплачивать проценты по долгам, постоянно думать об удобрениях, о приобретении новых сельскохозяйственных машин для ускорения и увеличения производства, выкачивать природные богатства из жирной земли, на которой миллионы лет росла тучная трава для буйволов. Отец только брюзжал с язвительной ухмылкой по поводу своего даровитого бездельника, который не может заработать себе на жизнь.
Вернувшись домой, он снова встретился с возлюбленной подругой по колледжу Эллен Рольфе, племянницей президента колледжа, девушкой, в семье которой выросли многие железнодорожные магнаты и водились деньги. Жители Норфилда просто в ужас пришли, когда узнали, что одна из самых завидных невест собирается выйти замуж за этого привередливого, с невнятным произношением «книжного червя», этого постоянно плохо одетого норвежца, этого неумеху.
Семья девушки решила предложить ему работу экономиста на железной дороге в Санта-Фе, но как раз в этот, черт бы его побрал, момент дядя Эллен Рольфе утратил контроль над дорогой. Тогда молодая чета уехала жить в Стэсивилль, где оба они делали все что угодно, только не зарабатывали себе на жизнь. Они совершенствовали латынь и греческий, занимались изучением ботаники в лесах, их внимание постоянно привлекала сорная трава у заборов и придорожные пыльные кустарники. Они катались на лодке по реке, и Веблен начал работу над переводом «Lax daelavoga». Они читали «Глядя назад» и статьи Генри Джорджа. Они как бы глядели на свой собственный мир со стороны.
В 1891 году Веблен, накопив немного денег, поехал в Корнелл, чтобы поступить в аспирантуру. Он появился в кабинете декана экономического факультета в кепке из шкуры енота, в серых плисовых штанах и объявил низким голосом, саркастически растягивая слова:
– Я – Торстейн Веблен,
но лишь семь лет спустя, основавшись в новом Чикагском университете, он уверенно рос вместе со строительством Всемирной выставки и, наконец, опубликовал свою книгу «Теория праздного класса». Именно тогда, после того как Хоуэлл сообщил о нем в своем знаменитом журнале, научный мир узнал, кто такой Торстейн Веблен.
Даже в Чикаго, будучи уже блестящим молодым экономистом, он жил так, как живут первопроходцы. (Фермеры, жившие в долинах, с презрением относились к заморским манерам.) Его книги всегда лежали в ящиках, расставленных вдоль стен. Из экстравагантностей он позволял себе лишь курение русских папирос да иногда надевать красный кушак. О нем никогда не ходило никаких сплетен. Он читал лекции сидя, подперев рукой щеку, и бормотал длинные спиралевидные фразы, назидательно повторяя их, словно мифы о древнеисландских скальдах из Эдды. Его язык представлял собой причудливую смесь технических, механических терминов, научной латыни, сленга и цитат из «Сокровища» Роже. Другие профессора так говорить не могли, поэтому он так нравится девушкам.
Девушки в него влюблялись часто, и Эллен Рольфе не раз уходила от него. Летом он обычно путешествовал один, без жены. Однажды у супругов произошел жуткий скандал из-за девушки, с которой Торнстейн познакомился на океанском лайнере.
Злые языки настолько бойко перемывали его любовные похождения (Веблен был человеком, который никогда и никому не объяснял своего поведения; он не мог сложить свои губы так, чтобы наконец произнести всеми ожидаемое «да»; фермеры, жившие в долинах, всегда с презрением относились к заморским манерам и мнениям чужаков), что жена была вынуждена его оставить навсегда. Она уехала в Айдахо и жила теперь одна на лесной делянке, а президент университета потребовал, чтобы он подал в отставку.
Веблен, раскаявшись, поехал следом за женой в Айдахо, чтобы уговорить Эллен вернуться к нему и поехать с ним в Калифорнию, где ему удалось получить работу в Лиленд-Стэнфорде, с гораздо более высоким жалованьем. Но и там все пошло по-прежнему, как и в Чикаго. Он и сам страдал и от неприятностей с женщинами, и от своей физической неспособности сказать «да», и от своей склонности вращаться в среде рабочих, а не в обществе жадных бизнесменов, стремящихся к максимальной прибыли. Начались все те же жалобы, что, мол, курс его лекций малоконструктивен, малопривлекателен и не отвечает требованиям, предъявляемым получающему большие деньги; что он не даст возможности студентам в будущем зарабатывать себе не только на хлеб, но еще и на масло, стать членами престижного общества «Фи Бета Каппа», стать сливками академических иерархий. Жена снова покинула его, теперь уже на самом деле навсегда. Он писал своему другу: «Президент университета не одобряет моих домашних дел. Я тоже».
Разговаривая как-то на эту тему, он простодушно сказал: «Ну что я могу поделать, если женщина пристает?»
Он вновь уехал жить в развалюхе в лесах Айдахо.
Друзья пытались найти ему работу – то в исследовательской экспедиции на остров Крит, то кафедру в Пекинском университете, – но это всегда был тот же самый жупел, та же рутина, все те же лакейские занятия бизнесмена, только в университетских зданиях… и это предлагалось человеку, всю жизнь пьющему по капле горькую отраву.
Его друг Девенпорт выкроил для него место в университете штата Миссури. В Колумбийском он жил затворником в подвале, сам смастерил себе стол и стулья, помогал другу в домашней работе, ковырялся в земле на его участке. Он уже был пожилым человеком, с едким, землистым лицом, покрытым сеточкой тонких морщин, у него была маленькая, как у Ван Дейка, бородка и пожелтевшие зубы. Очень немногие из студентов понимали суть его лекций. Его коллеги по университету порой с завистью удивлялись, что приезжавшие к ним из Европы ученые всегда прежде всего выражают желание встретиться с Вебленом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?