Текст книги "Большие деньги"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bolshie-dengi-11479.jpg)
Автор книги: Джон Пассос
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
В эти годы он осуществил свои главные труды. Он писал медленно, по ночам, писал фиолетовыми чернилами, пером собственного изобретения. Пытался опробовать свои идеи на студенческой аудитории. Когда он собирался публиковать свою книгу, то требовал гарантийное письмо от издателей.
В его «Теории предприятия», «Инстинкте рабочего мастерства», «Проценте на вкладываемый капитал и простом человеке»,
он разработал новую диаграмму общества, в котором доминирует
монополистический капитал,
рассказал с едкой иронией
о саботаже производства со стороны бизнеса,
о саботаже самой жизни из-за слепой жажды денег и прибылей, указал на возможные альтернативы: воинственно настроенное общество, удушаемое бюрократией монополий, к чему тех побуждает закон сокращения прибылей, стремится выжать все больше и больше из простого человека,
о новом, деловом, здравомыслящем обществе, с доминирующими потребностями людей, мужчин и женщин, открывающем невероятно широкие перспективы для создания гармоничного социального мира и всеобщего процветания, гарантированного технологическим прогрессом.
Это были годы, когда звучали пылкие речи Дебса,[16]16
Дебс Юджин Виктор (1855–1926) – деятель рабочего движения США. один из создателей профсоюзной организации «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ). Четырежды был кандидатом в президенты страны от социалистической партии.
[Закрыть] расширялись тред-юнионы, крепла профсоюзная организация «Индустриальные рабочие мира», это были годы, когда Веблен еще не терял надежды на то, что рабочий класс сумеет захватить в свои руки рычаги машины производства, до того как монополии снова погрузят западные нации в темную бездну.
Война опрокинула все: под маской борьбы с революционными фразами Вудро Вильсона,[17]17
Вильсон Томас Вудро (1856–1924) – 28-й президент Соединенных Штатов (1913–1921) от демократической партии; инициатор вступления США в первую мировую войну.
[Закрыть] их неприятия, монополии всей своей мощью обрушились на всех. Американская демократия была раздавлена.
По крайней мере, развязанная война дала возможность Веблену вырваться из душной теплицы академической жизни. Ему предложили работу в администрации по продовольствию. Он послал в департамент военно-морского флота чертежи устройства, позволяющего пленять подводные лодки противника тралами – прочной, раскручивающейся на бобине сетью из проволоки. (Тем не менее правительство считало его труды вводящими в заблуждение читателей. Почтовой службе было запрещено рассылать его книгу «Империалистическая Германия и индустриальная революция», но тем не менее различные агентства по пропаганде это делали, чтобы усилить ненависть американцев к «немецким варварам». Работники образования клеймили его «Природу мира», а эксперты в Вашингтоне выписывали фразы из нее, чтобы сделать еще плотнее дымовую завесу поклонников Вильсона.)
Для администрации по продовольствию Торстейн Веблен составил два доклада: в одном он требовал удовлетворить требования «Индустриальных рабочих мира» в качестве временной меры, вызванной войной, примириться с рабочим классом, а не избивать и не бросать в тюрьму их честных лидеров; в другом он указывал, что администрация по продовольствию вовсе не нацелена на организацию в стране эффективной производственной машины – это всего лишь рэкет бизнесменов. Он предложил государству в интересах более эффективного ведения войны выступить в роли посредника и обеспечивать всем необходимым фермеров в обмен на поставки продовольствия;
сокращение бизнеса по инициативе администрации – не та идея, которая могла бы сделать мир более безопасным и демократичным,
что, конечно, не понравилось руководству, и Веблен был вынужден подать в отставку.
Он подписывал протесты против суда над сто одним из членов профсоюзной организации «Индустриальные рабочие мира» в Чикаго.
После заключения перемирия он поехал в Нью-Йорк. Несмотря на гнетущую атмосферу военных лет в стране, там воздух становился все свежее. Из России революционный штормовой напор ширился, сметая границы, и теперь ветер перемен стремительно перемещался на Запад. Под воздействием мощных порывов, долетавших сюда с Востока, вновь заявили о себе воинственно настроенные толпы. В Версале союзники и противники, магнаты, генералы, продажные политики захлопывали ставни перед надвигавшейся бурей, перед всем новым, не пускали на порог домов людей надежду. Вдруг, пусть хоть на мгновение, в этой предгрозовой ярости стало ясно, что такое война и что такое мир.
В Америке, в Европе выиграли старые тенденции, прежние люди. Банкиры в своих офисах с облегчением вздохнули, увешанные бриллиантами пожилые леди из праздного класса вернулись к своему любимому занятию – стричь купоны в изысканной тиши подвалов с депозитными вкладами
последние озоновые разряды восстания прогоркли
под шепоток легко усваиваемых ресторанных аргументов.
Веблен писал для «Дейли», читал лекции в Новой школе социальных исследований.
Он все еще не расставался с надеждой, что инженеры, техники, образованные люди, чьи руки лежат на пульте управления, которые не ищут повсюду выгод и прибылей для себя, могут возобновить борьбу, которая не удалась рабочему классу. Он оказывал свое содействие при создании Технического альянса. Свою последнюю надежду он связывал с Британской всеобщей стачкой.
Разве нельзя найти группу смелых, решительных людей, способных взять на себя управление великолепной машиной производства, отняв рычаги у спекулянтов со свинячьими глазками и этих лизоблюдов соглашателей, сидящих в своих конторах за письменными столами? Ведь это они ее разрушили и вместе с ней убили надежду, питающую всех трудящихся на протяжении четырех веков.
На его лекции в Новой школе никто не ходил. С каждой его статьей в «Дейли» тираж еженедельника падал.
Нормальное положение вещей по Хардингу. Начиналась новая эра. Даже сам Веблен немного поиграл на бирже.
Он был старым, очень одиноким человеком.
Его вторая жена почти постоянно находилась в санатории Для душевнобольных, так как страдала манией преследования.
Казалось, нигде нет места для непокорного человека.
Веблен вернулся в Пало-Альто
где жил в своей развалюхе на городских холмах, наблюдая со стороны за последними судорожными позывами системы получения прибылей, за этой, как выразился он, манией преждевременного сумасшествия (dementia praekox).
Там он завершил свой перевод «Caxdaelasage».
Он уже был старым человеком. Он позволял крысам уносить из своей кладовки все, что им хотелось. Один скунс, который постоянно слонялся поблизости от его хибары, стал до того ручным, что, как кошка, безбоязненно терся о ногу Веблена.
Он рассказывал своему другу, что иногда слышит в тишине голоса своего детства, фразы на норвежском языке, да так отчетливо, как когда-то разговоры на ферме в Миннесоте, где он вырос. Друзья его говорили, что с ним все труднее общаться, что его все труднее чем-то заинтересовать. Жизнь постепенно, по капле покидала его. Он допивал последние глоточки горького напитка из чаши своего бытия.
Он умер 3 августа 1929 года.
Среди его бумаг была обнаружена записка, написанная карандашом.
«Я также выражаю пожелание в случае моей смерти кремировать меня без всякого погребального ритуала или церемонии, если только такая процедура удобна, необременительна и недорогая; пусть мой прах распылят над морем или над большой рекой, текущей к морю; я также желаю, чтобы в память обо мне не ставили никакого могильного камня, плиты, изображения, памятника, чтобы не было никаких эпитафий, табличек или надписей в каком бы то ни было месте в какое бы то ни было время и когда бы то ни было; я также не желаю никаких некрологов, памятных статей, портретов и написанных моих биографий; никакие мои письма, ни мои собственные, ни полученные мною, не должны быть обнародованы, опубликованы или в каком-то ином виде воспроизведены, скопированы и распространены»;
но память о нем все равно остается
она впаяна в его язык, отражающий как в призме
всю остроту его ясного ума.
Новости дня LI
Солнечный свет убежал с нашей аллеи
ПРЕДЛАГАЕТСЯ РАБОТА: ВОЗМОЖНО ПРОДВИЖЕНИЕ
места для активных, аккуратных, имеющих опыт молодых девушек и юношей, имеющих соответствующие рекомендации… хорошие шансы на продвижение по работе
И вот с того же дня
Сэлли от нас ушла
ДЕВУШКИ ДЕВУШКИ ДЕВУШКИ
страховые агенты… сиделки… кассирши… горничные… официантки… уборщицы… клерки в архивах… компаньонши… счетоводы… сборщицы денежных взносов… поварихи… операторы диктофона… горничные… операторы аппарата «Эллис Фишер»… операторы по оформлению вкладов… продавщицы перчаток… гувернантки… парикмахерши… модели… хорошие возможности для стильных молодых девушек… интеллигентные молодые женщины.
В больнице Святого Якова
Увидала на столе своего младенца
Весь бледный, худенький, замерзший
Куда мне с ним теперь деться.
Пойду к врачу
У НАС СОТНИ СВОБОДНЫХ МЕСТ
мы все горячо стремимся заполнить все вакансии, мы предлагаем хорошую зарплату, комиссионные, премии, надбавки, деловые возможности, профессиональную подготовку, повышение по службе, возможность повышать свое образование, медицинское обслуживание… комнаты отдыха, столовые с отличной пищей за меньшую плату.
Пусть идет, куда захочет,
Пусть идет, молись семья,
Свет весь белый захохочет
Такого парня нет как я
Мэри Френч
Бедняге-папочке никогда не удавалось улечься в постель сразу после ужина так, как ему нравилось, – зажженная лампа на ночном столике у правого плеча, очки на носу, газета в руках, душистая сигара во рту. Нет, обязательно зазвонит телефон или кто-нибудь постучит во входную дверь. Мать посылала открыть маленькую Мэри. Перед ней обычно стоял шахтер с побледневшим лицом, с черными от въевшейся угольной пыли ресницами и бровями и говорил, как обычно:
– Док Френч, пожалуйста… пошли со мной, поскорее.
Несчастный папочка вылезал, позевывая, из кровати в пижаме и халате, отбрасывая со лба седые пряди, просил Мэри сбегать в его кабинет, принести его сумку с инструментами и тут же уходил, поправляя на ходу галстук. Очень часто такие его визиты затягивались на всю ночь.
Еще хуже было, когда наступало время трапезы. Кажется, им никогда не удавалось сесть всем троим вместе за стол, чтобы в эту минуту не позвонил этот ужасный телефон. Папочка уходил по вызову, и они с мамой сидели одни, заканчивая обед или ужин, молча, не произнося ни единого слова. Маленькая Мэри, обвив своими ножками ножки стула, разглядывала картинку на обоях имбирного цвета, как раз над головой матери с гладко зачесанными волосами – две убитые дикие утки.
Мать убирала со стола, гремела на кухне посудой и цедила сквозь зубы, что если бы их несчастный папочка хотя бы наполовину сократил свои заботы о своих неурочных пациентах, этих нищих иностранцах и шахтерах, то давно разбогател бы и ей не приходилось бы надрываться, выполняя всю эту черную домашнюю работу. Мэри никогда не нравились такие жалобы матери на отца, она ее за это просто ненавидела.
Несчастный папочка не ладил с матерью. Мэри с трудом вспоминала то время, когда она была еще маленькой-маленькой, и все было иначе тогда. Тогда они жили в Денвере, в залитом солнцем доме, где во дворе росли цветущие кусты. Это было еще до того, как Господь забрал к себе ее брата, а папочка потерял все свое состояние. Когда кто-нибудь поблизости произносил название этого города – Денвер, она сразу вспоминала об их солнечном доме. Теперь они жили в Тринидаде, где повсюду было черно, как в угольной шахте, высокие облезлые холмы, бросающие тень на долину с ее рядами покрытых налетом сажи хибар и надшахтные сооружения; их окружали шахтеры, большинство которых американцев и еврейских лиц… эти ужасные салуны, дерущий горло дым от плавильных печей и маленькие черные вагонетки. В Денвере всегда сияло солнце, там жили белые, настоящие чистокровные американские дети, такие, как ее брат, которого забрал к себе Господь, и мать постоянно твердила, что если бы папочка больше заботился о собственной плоти и крови, а не об этих нищих иностранцах и шахтерах, то жизнь брата можно было бы спасти. Тогда мать повела ее в гостиную, она ужасно испугалась, но мать так сильно сжала ее ручку, что ей стало очень больно, но никто вокруг на это не обратил внимания, все думали, что она плачет не от боли, а оттого, что умер брат, а мать заставила ее смотреть на него. Он лежал в гробу под стеклом.
После похорон мать серьезно заболела, от нее ни днем, ни ночью не отходила сиделка, к ней не разрешали заходить, и Мэри приходилось одной играть во дворе дома. После того, как мама выздоровела, они с папочкой уже не ладили, как прежде, всегда спали в разных комнатах, а Мэри спала в маленькой прихожей между ними. Бедный папочка поседел и у него всегда был обеспокоенный вид. После этого он никогда не смеялся, расхаживал по дому, а когда произошло это несчастье с его капиталовложениями, они переехали на Тринидад и Мэри не разрешалось играть с детишками шахтеров, а когда она возвращалась из школы, то мама находила гнид у нее в волосах.
Мэри была близорука и носила очки, она хорошо училась и в двенадцать уже собиралась перейти в среднюю школу. Если она не делала уроки, то читала книжки. «Этот ребенок окончательно испортит себе зрение», – обычно заводила мать разговор о ней с папочкой за завтраком, когда он спускался из своей спальни с опухшими от недосыпания глазами, на скорую руку проглатывал свою еду и торопливо уходил по вызовам. Весной Мэри окончила восьмой класс и даже получила «отлично» по французскому, американской истории и английскому языку. Мисс Парсонс лично зашла к ним, чтобы сказать миссис Френч, какая у нее замечательная дочка, какая она прилежная ученица, не то что эти олухи, невежественные иностранцы, с которыми приходится столько возиться им, учителям.
– Моя дорогая, – перебила ее мать. – Неужели вы считаете, что я не знаю, как вам всем тяжело. – Потом вдруг добавила: – Мисс Парсонс, прошу вас, никому не говорите, что осенью будущего года мы уезжаем в Колорадо-Спрингс.
Мисс Парсонс только вздохнула.
– Ах, миссис Френч, "мы вас потеряем, но, несомненно, так будет лучше для вашего ребенка. Там в школах образование поставлено куда серьезнее, чем здесь.
Мисс Парсонс, подняв чашечку маленькой ручкой с оттопыренным кривым мизинчиком, поставила ее обратно на блюдечко, мелодично звякнув фарфором. Мэри наблюдала за ними, сидя у камина на обитой декоративной тканью табуретке.
– Мне всегда трудно говорить об этом, – продолжала мисс Парсонс, – так как я здесь родилась и выросла, но Тринидад не то место, где можно воспитывать такую милую, такую чистую маленькую американскую девочку.
Этой весной в Денвере умер дедушка Уилкинс, и мать стала главным распорядителем его страховки, поэтому она сразу же взяла быка за рога. Бедняга папочка совсем не хотел уезжать из Тринидада, и в присутствии Мэри Родители едва разговаривали друг с другом. Когда Мэри Уводила в библиотеку, они начинали зло ссориться на кухне, где на столе возвышалась гора грязной посуды. Иногда Мэри доводилось сидеть дома со старым томиком «Айвенго» в красном кожаном переплете и выслушивать их горькие препирательства. Их резкие голоса, срывающиеся в крик, доносились до ее ушей чрез тонкую деревянную перегородку.
– Ты разрушил мою жизнь, но я не позволю тебе разрушить еще и жизнь ребенка! – кричала мать истеричным тоном, от которого Мэри всегда становилось не по себе.
От отчаяния она начинала плакать над книжкой, но потом, когда слезы высыхали, она вновь возвращалась к чтению и, перелистав пару страничек, уже ничего вокруг себя не замечала – теперь перед ее глазами проходили йомены в Линкольн-грин, скакали на лошадях рыцари, мелькали красивые замки. В то лето, вместо поездки в лагерь в Йеллоустон, как планировал папочка, все они переехали в Колорадо-Спрингс.
Там на первых порах они жили в пансионате, а потом, когда из Тринидада пришла их мебель, переехали в зеленое бунгало, покрытое шифером, в котором им и предстояло отныне жить. Оно стояло довольно далеко от дороги, покрытой красноватым гравием, на небольшой лужайке среди высоких тополей.
В первый же день Мэри обнаружила в густой траве кое-какие сохранившиеся от прежних жильцов принадлежности из набора для игры в крикет. Пока папочка с матерью суетились возле фургона, из которого рабочие выгружали мебель, она носилась вокруг со сломанным деревянным молотком, нанося удары по старым треснутым шарам с местами облупившимися красными, зелеными, желтыми и голубыми полосками. Из дома вышел отец. Он, очевидно, очень устал, его растрепанные седые волосы падали ему на лоб. Подбежав к нему, размахивая молотком, она предложила ему сыграть с ней в крокет.
– У меня нет времени на игры! – отрезал он.
Мэри тут же ударилась в слезы, а он, подняв и посадив дочку себе на плечо, отнес ее за дом, к заднему крыльцу, и показал ей, что, если влезть на крышу маленькой кладовки для инструментов сразу за дверью кухни, можно вдали увидеть плоский холм, а за ним, у края бегущих лохматых облаков, – голубоватую горную гряду, протянувшуюся дальше, к высокому массиву гор, среди которых самый высокий пик – Пай.
– Как-нибудь мы поднимемся туда по специальной железной дороге, – сказал он своим теплым, таким уютным голосом прямо ей на ушко.
Горы, казалось, были от них далеко-далеко, а от быстро бегущих над головой облаков у нее закружилась голова.
– Только мы с тобой вдвоем, больше никого, – сказал он. – Но только если ты не будешь плакать, даешь слово? Все в школе станут завидовать тебе, Мэри…
В сентябре она пошла в среднюю школу. Как все же страшно идти в новую школу, где у тебя нет подруг. Все девочки в старшем классе, так хорошо одетые, показались ей ужасно чванливыми и заносчивыми. Гуляя по школьным коридорам, они только и говорили о вечеринках, о танцульках в клубе, о теннисных турнирах, о летних отелях, автомобилях, о своих дружках в последнем классе средних школ на Востоке. А Мэри, с ее очками, с пластинкой, которую по просьбе матери ей вставил зубной врач, чтобы выровнять ряд зубов, из-за чего она теперь пришепетывала, с ее веснушками на лице, не рыжими и не белокурыми, а песочного цвета волосами, чувствовала себя среди них несчастной иностранкой, как те дурно пахнущие, горластые черные детишки в Тринидаде.
Ей куда больше нравились мальчики. Один рыжеголовый ей иногда широко улыбался. По крайней мере, они к ней не приставали. В своем классе она была на хорошем счету, и ей нравились учителя. На уроках английского они читали «Району», и однажды Мэри, до смерти напуганная одиночеством, пошла на кладбище, чтобы посмотреть на могилу Элен Хант Джексон. Это был такой прекрасный, такой печальный день, и она провела его на кладбище Эвергрин. Когда она вырастет, то будет такой же, какой была Элен Хант Джексон, твердо решила она.
В доме у них была теперь горничная, шведка Анна, занимавшаяся всеми домашними делами. Когда Мэри возвращалась домой из школы, то редко заставала папочку или мать. У папочки был кабинет в даунтауне в новом билдинге, построенном специально для офисов, а мать либо была занята своей церковной деятельностью, либо сидела в библиотеке, просматривая газеты, которые доставляли в женские клубы. Почти всегда Мэри приходилось ужинать в полном одиночестве, затем читать книгу или делать уроки. Потом она шла на кухню, помогала там Анне прибраться и не отпускала ее из дома, так как боялась оставаться одна. Заслышав, как открывается Дверь, она стремглав летела в прихожую. Обычно это была мать, но иногда, очень редко, приходил папочка со своей привычной сигарой, как всегда усталый. От его одежды пахло табаком, йодоформом и карболкой. Порой перед сном ей удавалось уговорить его, и он, сидя в ногах ее кровати, рассказывал ей увлекательные истории о старине, о шахтерах, о геологах, о войне между пастухами и хозяевами ранчо.
В школе закадычной подружкой Мэри стала Ада Кон. Ее отец был знаменитым чикагским адвокатом, который уехал оттуда по состоянию здоровья. Мать делала все, что только могла, чтобы отбить у своей дочери охоту посещать дом Конов, прибегала к самым мерзким доводам, постоянно упрекала отца в мягкотелости и безволии, коли он позволяет своему ребенку якшаться только с евреями и с каким-то там Томом, Диком или Гарри. Почему он до сих пор не вступил в местный клуб и какой в таком случае прок от бурной деятельности, которую она развила в лоне церкви, в женских клубах и в общине только ради того, чтобы добиться для него достойного положения среди лучших представителей местного общества? Нет, он упрямо оставался доктором для бедняков, и все часто видят, как он шатается со всяким сбродом по бильярдным и местам похуже. Почему он не добьется для себя приличной врачебной практики в городе, где полно состоятельных пациентов? Почему не может отказаться от своих старых привычек, почему не оставил их там, в далеком Тринидаде?
– Но, Хильда, – отвечал папочка, – будь все же благоразумной. Ведь только благодаря дружбе Мэри с Адой ее родители стали моими пациентами, расширили мою практику. Они очень милые, добрые люди.
Мать, глядя на него в упор, только шипела в ответ сквозь зубы:
– Ах, если бы у тебя была хоть кроха честолюбия!
Мэри после таких сцен выбегала из-за стола со слезами, бросалась на кровать с книжкой в руках и лежала, прислушиваясь к их раздраженным голосам. Потом раздавались тяжелые, грузные шаги отца, стук захлопнутой им двери, шум заведенного мотора автомобиля. Он уезжал по своим вызовам. Довольно часто она лежала на кровати, стиснув зубы. Как ей хотелось в такие минуты, чтобы мать наконец умерла, оставила их с папочкой в покое – они бы с ним так мирно жили. От такой ужасной мысли у нее пробегали по спине мурашки и ей становилось не по себе. Да как она осмелилась! Она начинала читать, и на первых же страницах буквы у нее расплывались из-за слез, но понемногу она приходила в себя, и чтение захватывало ее целиком.
Мать с папочкой были согласны только в одном – оба они хотели отправить Мэри в хороший колледж на Востоке, в самом деле хороший. Еще за год до окончания школы она успешно сдала все экзамены, предлагаемые абитуриентам ученым советом колледжа, кроме стереометрии. Ей так хотелось туда поехать, она просто сходила с ума.
Если не считать нескольких дней, которые она проводила вместе с папочкой в кемпинге, и месяца ее летних каникул, она торчала все время дома, постоянно отвечала на телефонные звонки пациентов, сортировала их истории болезни, оформляла и рассылала отцовские счета в его кабинете – как ей осточертело все в этом Колорадо-Спрингс!
У нее был только один мальчик – молодой косолапый парень, которого звали Джо Денни, сын содержателя салуна в Колорадо-Сити. Он учился в колледже штата Колорадо. Сильный, с ужасно медлительной манерой разговаривать, с мелкими кудельками на голове, с выступающей вперед нижней челюстью, но настоящий кудесник в математике. Он больше всего на свете ненавидел спиртное и Джона Д. Рокфеллера. Ада и она с Джо иногда по воскресеньям выезжали на пикники в Гарденд-оф-Годс, или Остин-Блаффс, или в один из каньонов и там вместе читали стихи. Среди их любимых поэм были «Небесный пес» и «Город жутких ночей». Однажды Джо поразил девочек. Стоя на отвесной скале перед небольшим костром, на котором они жарили яйца с беконом, он стал торжественным тоном с завываниями читать «Человек с мотыгой», да так, что у них мурашки поползли по коже. Вначале они даже подумали, что он сам написал эти стихи.
Когда они возвращались домой, такие веселые, такие счастливые, загоревшие после целого дня, проведенного на открытом воздухе, Мэри иногда грустила. Почему и она не может свободно приглашать друзей в свой дом, как, например, Ада? Коны – такая милая, такая радушная семья, они всегда предлагали любому гостю остаться пообедать с ними, несмотря на то, что мистер Кон был очень больным человеком. Но Мэри не осмеливалась никого приглашать к себе, опасаясь, как бы мать при посторонних не выказала своей обычной грубости или как бы гости не стали случайно свидетелями громких перепалок, постоянно возникающих между отцом и матерью. В то лето, когда она должна была ехать в престижный Вассар,[18]18
Вассар – одно из старейших учебных заведений для женщин; основано в 1861 г. на пожертвования филантропа Мэтью Вассара.
[Закрыть] мать вообще не разговаривала с папочкой после ужасной дикой ссоры, после того, как отец сказал за ужином, что собирается в ноябре голосовать за Юджина В. Дебса.
Мэри знала, что в Вассаре девочки одеваются куда лучше, куда элегантнее, чем она, и ведут себя с таким высокомерием, словно они уже выпускницы. Но, как это ни странно, впервые в своей жизни она стала пользоваться популярностью среди сверстниц. Преподаватели любили ее за то, что она аккуратная, опрятная и серьезная девушка, всегда во всем откровенна, а ее одноклассницы говорили, что хотя она здесь, среди них, замарашка, но все равно очень-очень милая.
Все пошло насмарку на второй год учебы, когда в Вассар приехала Ада. Она была ее лучшей подругой, и Мэри ее очень любила, но вдруг пришла в ужас, поймав себя на мысли, что сожалеет о ее приезде сюда. Ада стала такой шумной, как истинная еврейка, пристрастилась к роскоши, носила очень дорогие наряды, которые ей, как правило, не шли. Они жили в одной комнате, и Ада покупала ей большую часть ее платьев и книг, так как стипендия у Мэри была совсем крохотная. После приезда Алы Мэри пришлось расстаться со своей былой популярностью, и все самостоятельные девушки теперь сторонились ее. Мэри и Ада решили специализироваться по социологии – они станут работниками социальной сферы.
Когда Мэри еще была на первом курсе, мать отправилась в Рино, где добилась развода с папочкой, приведя в качестве причин его злоупотребление спиртными напитками и психические расстройства, проявлявшиеся в его жестоком к ней отношении. Мэри никогда и в голову не приходило, что ее отец пьет. Она горько плакала, читая вырезку из газеты, обведенную красным карандашом, которую ей сюда прислал какой-то благожелатель из Колорадо-Спрингс. Она бросила газетную вырезку в камин, чтобы ее не увидела Ада, а когда та спросила, почему у нее такие красные глаза, ответила, что сильно плакала, так ей жаль несчастных американских солдатиков, умирающих там, на полях сражений в Европе. Ей было ужасно не по себе из-за того, что она солгала Аде, и всю ночь она от раскаяния не могла сомкнуть глаз, беспокойно ворочаясь в постели.
На следующее лето они обе поехали поработать на строительстве рабочих поселков в Чикаго, в Халл-хаус. Город был ужасно бедным, в нем почти ничего не было, и Ада не смогла доработать до конца. Она уехала в Мичиган, и там с ней приключился нервный припадок. Как все же плохо живут эти бедные люди!
Мэри тоже с жалостью глядела на потрескавшиеся, красные от стирки костяшки на руках женщин, на курчавые головки маленьких голодных детишек, которым приходилось переносить завывающий, холодный, кусающийся ветер на Саут-Хэлстед-стрит и вонь, доносящуюся сюда со стороны скотопригонных дворов. Вся обстановка напоминала ей годы, проведенные там, в Тринидаде, когда она еще была маленькой девочкой, в то лето, когда ей приходилось работать в кабинете папочки.
Когда она вернулась в Колорадо-Спрингс, чтобы провести там оставшиеся до начала нового учебного года в Вассаре две недели, она встретилась с матерью. Та очень уютно устроилась в небольших стильных апартаментах в «Бродмуре». Матери по наследству достался неплохой пакет акций американской плавильной и нефтеочистительной компании после того, как дядя Генри погиб в Денвере, попав под трамвай, и теперь ее годовой доход равнялся двадцати тысячам долларов. Она превратилась в завзятого азартного игрока в бридж и ездила по стране с выступлениями в женских клубах, призывая отменить право голоса для женщин. О папочке она говорила ледяным язвительным тоном, называя его «твой несчастный дорогой отец», и попеняла дочери за ее внешний вид – нужно, мол, одеваться получше и вообще снять эти уродующие ее очки.
Мэри отказалась взять у нее деньги, заявив, что ни за что не может претендовать на них, если они не заработаны ее собственным трудом, но все же позволила матери купить для нее новый, прекрасно сшитый твидовый костюмчик и дневное платье с кружевным воротничком и манжетами на рукавах. Хотя сейчас их отношения с матерью заметно улучшились, все равно между ними чувствовалась холодная неприязнь.
Мать сказала, что не знает, где сейчас живет папочка, поэтому, чтобы повидаться с ним, Мэри пошла к нему в офис. Его приемная оказалась еще более тусклой и грязной, чем она помнила ее, но в ней было полным-полно пациентов, в основном хмурые люди, глядевшие либо себе под ноги, либо в сторону, и ей пришлось дожидаться целый час, пока он наконец вышел к ней и повел на ланч.
Они ели, сидя на высоких стульях у стойки небольшой закусочной рядом с его работой. Теперь он был весь седой как лунь, все лицо в ужасных глубоких морщинах, большие темные мешки под глазами. Когда Мэри смотрела на него, к горлу ее подкатывал комок.
– Ах, папочка, думаю, тебе пора отдохнуть.
– Знаю… Нужно на какое-то время спуститься с высокогорья вниз. Мой старый насос работает уже не так активно, как прежде.
– Папочка, почему бы тебе не съездить на Рождество на Восток?
– Вполне возможно, но прежде нужно найти деньги и человека, который возьмет на месяц мою врачебную практику здесь.
Как ей нравился его глубокий, бархатистый бас.
– Такая поездка наверняка пойдет тебе на пользу… К тому же, когда мы с тобой путешествовали вместе в последний раз? Уж и не припомню.
Было уже поздно. В закусочной Кроме них да еще официантки с посиневшими от холода губами никого не было. Она тоже завтракала за столиком в глубине зала. Большие круглые, похожие на старое истертое человеческое лицо часы у них над головой. Когда неторопливый голос отца замолкал, они оглашали паузы своим громким тиканьем.
– У меня никогда и в мыслях не было не заботиться 6 своей дочери… Ты же сама знаешь… Но вот теперь так вышло… А как там мать?
– Ах, мать! Она, по-моему, завоевала весь мир! – засмеялась Мэри, сама чувствуя, какой у нее натянутый, ненатуральный смех. Она хотела сделать так, чтобы папочка чувствовал себя лучше – обычное милосердие, не больше.
– Ну, теперь все кончено… Я так и не смог стать хорошим мужем для нее, – сказал он.
На глазах у Мэри навернулись слезы.
– Папочка, когда я завершу учебу, ты доверишь мне свой офис? Эта ужасная мисс Хейленд такая неряха…
– Разве тебе нечем заняться? Знаешь, меня всегда удивляет, как много людей платят по своим счетам… Лично я не плачу…
– Папочка, я постараюсь взять тебя в руки.
– Конечно, доченька, кто в этом сомневается? Твоя работа на строительстве поселков – это подготовка для перевоспитания твоего старика, не так ли?
Она вспыхнула.
Ну вот, не успела она как следует посидеть с ним, как он уже торопится, бежит к роженице, которая вот уже пять дней никак не может разродиться. Как ей не хотелось сейчас возвращаться в «Бродмур», снова лицезреть этих мальчиков-рассыльных в коротких куртках и этих расфуфыренных старых куриц в холле.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?