Читать книгу "Русский дневник"

Как и все туристы, мы съездили в маленький городок Клин, который находится в семидесяти километрах от Москвы, и посетили дом Чайковского. Этот симпатичный дом расположен в большом саду. Нижние этажи в настоящее время используются как библиотека, как хранилище нотных рукописей, а также как музей. Но на верхнем этаже, где жил композитор, все остается в том же виде, что при Чайковском. В его спальне все – как было при хозяине: рядом с узкой железной кроватью висит широкий халат, около самого окна стоит небольшой письменный стол. В углу – богато украшенный туалетный столик и задрапированное шалью зеркало, подаренное ему поклонницей, на столике все еще стоит флакон со средством для укрепления волос. В гостиной, которая тоже осталась в неизменном виде, – большой рояль, это единственный инструмент, который принадлежал Чайковскому. В вазочке на письменном столе стоят маленькие сигары, здесь же лежат трубки и огрызки карандашей. На стенах висят семейные фотографии, а на маленькой застекленной веранде, где Чайковский пил чай, виден чистый лист нотной бумаги. Хранителем музея служит его племянник – красивый пожилой человек.

– Мы хотим, чтобы дом Чайковского выглядел так, как будто он только что вышел на прогулку и скоро вернется, – пояснил хранитель.

Этот старик живет в основном прошлым. Он говорил с нами о музыкальных гигантах так, как будто все они были живы – и Мусоргский, и Римский-Корсаков, и Чайковский, и остальные представители когорты великих. Действительно, в этом доме очень чувствовалось присутствие композитора. Раз в год здесь настраивают рояль и на нем играют лучшие пианисты страны, эти концерты записываются. Господин Чайковский, племянник композитора, немного поиграл для нас на его рояле. Звук был сочным и ярким, но инструмент оказался немного расстроенным.

В библиотеке мы осмотрели рукописи. Ноты в них были буквально нацарапаны, они нервно пересекали нотные линейки, а целые куски рукописей были просто перечеркнуты. На некоторых страницах оставлено только восемь тактов, остальное было безжалостно вычеркнуто карандашом. После этого мы взглянули на рукописи других композиторов: аккуратные прописи, выведенные чернилами, ни одна нота не зачеркнута. Но Чайковский писал так, как будто каждый его день и каждая нота могли оказаться последними. Он спешил записать свою музыку.

Потом мы сидели со стариком в саду и говорили о современных композиторах.

– Люди знающие?

– Да, – отвечал он с легкой грустью.

– Хорошие мастера?

– Да.

– Честные и интеллигентные люди?

– Да. Но не гении, нет, не гении… – И он смотрел на сад, где каждый день, зимой и летом, закончив работу, гулял Чайковский.

Этот приятный дом оккупанты превратили в гараж, а в саду поставили танки. Но племянник успел до прихода немцев убрать ценные рукописи из библиотеки, спрятать картины и даже рояль. Теперь все возвращено на свои места. Из окна домика хранителя послышались звуки пианино – словно там, запинаясь и останавливаясь, играл ребенок. Отчаянное одиночество маленького человечка, жившего исключительно музыкой, окутало сад.

Повторяю: у нас оставалось очень мало времени. Наша жизнь пошла рывками. Мы бросались из одного места в другое, стараясь за несколько последних дней увидеть как можно больше. Мы посетили Московский университет, где старшекурсники оказались очень похожи на наших. Они толпились в коридорах, смеялись, носились из аудитории в аудиторию. Они ходили парами, юноши с девушками, как ходят наши. Во время войны в университет попадали бомбы, но студенты восстановили здание еще до ее окончания, поэтому он не закрывался.

СССР. Москва. Сентябрь 1947

Начались балетные спектакли, и мы ходили на них почти каждый вечер. Это был самый замечательный балет, который мы только видели. Спектакль обычно начинался в семь тридцать и продолжался до начала двенадцатого. Труппы были огромны. Конечно, коммерческий театр не может себе позволить содержать такой балет. Исполнение, репетиции, декорации и оркестр нужно субсидировать, без этого труппа не выживет. Окупить подобные пышные постановки только продажей билетов просто невозможно.

Мы также сходили в Московский художественный театр и посмотрели пьесу Симонова «Русский вопрос». Может быть, мы чего-то не поняли, может быть, это была не лучшая постановка, но, на наш взгляд, пьеса шаржирована, актеры переигрывали, и спектакль получился далеким от реальности и стилизованным – а если одним словом, то напыщенным.

СССР. Москва. Сентябрь 1947. Большой театр

Над персонажем, изображавшим американского издателя, американская аудитория просто покатилась бы со смеху, а представление русских об американских газетчиках лишь ненамного уступало фантазиям голливудского сценариста Бена Хехта. Но самое удивительное – эта пьеса имела бешеный успех, а нарисованные в ней картины жизни американских журналистов почти все зрители воспринимали абсолютно всерьез! Конечно, надо было бы посмотреть другие спектакли, другие постановки, чтобы понять, все ли они выполнены в такой манере, но у нас не было на это времени. Мы можем только сказать, что по нью-йоркским меркам «Русский вопрос» – это плохая пьеса.

СССР. Москва. Сентябрь 1947. Балет в Большом театре

Сегодня господин Симонов, без сомнения, – самый популярный писатель Советского Союза. Его стихи все читают и знают наизусть. Его военные репортажи читали в России так же, как репортажи Эрни Пайла в Америке. Сам Симонов – очень обаятельный человек. Он пригласил нас в свой загородный дом. Простой, удобный домик, в котором он уединенно живет со своей женой, стоит посреди большого сада. Дом совсем не роскошный, в нем все очень просто. Мы прекрасно пообедали. Писатель любит хорошие машины, у него есть «Кадиллак» и джип. На столе – продукты из его сада, огорода, птичника. Нам показалось, что он живет хорошей, простой, комфортной жизнью. Конечно, у него есть враги – при такой популярности их просто не может не быть. Он любимец правительства, его много раз награждали, да и народ, в общем, его любит.

Он и его жена обаятельны и добры. Нам они очень понравились. И, как это всегда бывает среди профессионалов, наша критика его пьесы никак не коснулась его личных качеств. Мы играли в дартс, танцевали, пели – и вернулись в Москву поздней ночью. Москва все еще пребывала в состоянии возбуждения и бурной деятельности – надо было быстро снять все эти огромные портреты, флаги и полотнища до начала дождей, иначе с них потечет краска. Все это снова понадобится при праздновании тридцатой годовщины революции.

Да, для Москвы это знаменательный год, год больших праздников. Кстати, лампочки на всех зданиях, на Кремле и на мостах оставили, поскольку дождь им повредить не мог. Потом, на седьмое ноября, они еще пригодятся.

Мы давно хотели посмотреть внутреннее убранство Кремля – это всякому интересно. Нам также хотелось пофотографировать. В конце концов мы получили разрешение на посещение, однако снимать в Кремле было запрещено: нельзя было ни фотографировать, ни даже проносить туда фотоаппараты. Для нас не стали организовывать специальную экскурсию, а присоединили к обычной туристической группе – а это было именно то, что нам нужно. Нас снова сопровождал господин Хмарский, который, как ни странно, в Кремле никогда не был – разрешение на это не так-то легко получить.

Мы подошли к длинному хорошо охраняемому пандусу. На входе стояли солдаты. У нас спросили фамилии, тщательно проверили пропуска, потом зазвенел звонок, и в сопровождении людей в форме нас провели через ворота. Мы пошли не в ту сторону, где расположены государственные учреждения, а вышли на большую площадь, миновали древние соборы и через музеи попали в гигантский дворец, в котором жило много царей, начиная с Ивана Грозного. Мы побывали в крошечной спальне, где ночевал Иван, в маленьких комнатках с задергивающимися занавесками и в частных часовнях. Все они показались нам очень красивыми, странными и древними, тем более что эти комнаты сохраняются в первозданном виде. Мы осмотрели музей, где хранятся доспехи, металлическая посуда, оружие, фарфоровые сервизы, костюмы и царские подарки за пятьсот лет. Здесь были огромные короны, усыпанные бриллиантами и изумрудами, и большие сани Екатерины Великой. Мы видели меховые одежды и удивительное оружие бояр. Здесь же находятся подарки, присланные царям представителями других правящих домов: огромная серебряная собака – дар королевы Елизаветы; изделия из немецкого серебра и фарфора – подарки Екатерине от Фридриха Великого, всякие декоративные мечи, в общем, все эти показные символы монархии.

После посещения царских покоев нам стало очевидно, что царственным особам хороший вкус не только не нужен – он им просто абсолютно противопоказан. Мы увидели расписанный зал для воинов Ивана, куда не разрешалось входить женщинам. Мы прошли целые мили по царским лестницам и заглянули в огромные зеркальные залы. Мы увидели помещения, в которых обитал царь со своей семьей. Это были неудобные комнаты, в которых было слишком много мебели, слишком много украшений и слишком много темного полированного дерева. Из ребенка, которому приходится расти среди этой чудовищной коллекции абсурда, может получиться только один определенный тип взрослого. Легко понять, каким будет этот тип, если представить себе, какая жизнь была у ребенка среди всего этого хлама. Допустим, маленький царевич захотел ружье. Разве могли бы ему дать винтовку двадцать второго калибра? Нет, ему бы дали какой-нибудь маленький серебряный мушкетон ручной работы с инкрустацией из слоновой кости и драгоценными камнями, который в XX веке является полным анахронизмом. Да и на зайцев ему не дали бы поохотиться: он сидел бы на лужайке и стрелял в лебедей, которых к нему подгоняли.

Всего два часа пробыли мы в царском дворце, а вышли из него настолько подавленными, что не могли прийти в себя целый день. А если всю жизнь там провести?! Но во всяком случае мы это видели, и хорошо, что побывали там. Но больше нас туда и на аркане не затянешь! Это самое мрачное место в мире. Проходя по этим залам и лестницам, нетрудно себе представить, как легко здесь решиться на убийство, как отец мог убить сына, а сын – отца, и какой далекой и призрачной казалась отсюда реальная жизнь, проходившая за пределами дворца. Из дворцовых окон мы видели город, лежавший за стенами Кремля, и могли себе представить, что чувствовали по отношению к городу запертые во дворце монархи. Прямо под нами на Красной площади стояло большое мраморное возвышение, на котором обычно рубили головы подданным – скорее всего, из страха перед ними. Мы спустились по длинному пандусу и с облегчением вышли через хорошо охраняемые ворота.

Мы изо всех сил побежали от этого места, заскочили в бюро Herald Tribune в гостинице «Метрополь», схватили Суит-Джо Ньюмана и отправились в кафе, где заказали четыреста граммов водки и большой обед. Но от чувства, которое осталось у нас после посещения Кремля, мы избавились еще не скоро.

Мы не видели в Кремле государственных учреждений – они расположены в другой его стороне. В них никогда не водят туристов, и мы не поняли, как они выглядят, потому что видели только крыши зданий за стеной. Но нам сказали, что там обитает целая община кремлевцев. Там, внутри Кремля, находятся квартиры некоторых высших государственных чиновников и их обслуги, туда приходят уборщицы, ремонтники, охранники. Сталин, как нам сказали, в Кремле не живет, но у него где-то там есть квартира, хотя никто не знает, где, да никто и не стремится это узнать. Говорят, что теперь большую часть времени он живет на побережье Черного моря в атмосфере вечного лета.

Один из американских корреспондентов рассказал, что однажды видел, как по улице проезжал Сталин; он сидел на втором сиденье, за шофером, сильно запрокинувшись назад, и выглядел при этом очень неестественно.

– Я тогда еще засомневался, – сказал корреспондент, – сам ли это Сталин или манекен. Выглядел он весьма ненатурально.

Капа каждое утро кудахтал над своими пленками. Почти ежедневно мы звонили в ВОКС и спрашивали, как нам вывезти эти пленки, а нам отвечали, что вопрос прорабатывается и волноваться не стоит. Но мы все равно волновались, потому что слышали истории о том, как пленки частично конфисковывали или полностью запрещали к вывозу. Мы слышали эти рассказы и подсознательно в них верили. В то же время господин Караганов из ВОКСа еще ни разу нас не подводил и ни разу не сказал нам неправду. Поэтому мы полагались на него.

Теперь нас пригласило на ужин Московское отделение Союза писателей, и это беспокоило нас, поскольку там должны были быть все интеллектуалы, все писатели – все те, кого Сталин назвал «инженерами человеческих душ». Такая перспектива нас ужасала.

Теперь, когда наша поездка подошла к концу, мы почувствовали некоторую напряженность. Мы не понимали, увидели ли мы все то, за чем сюда приехали. С другой стороны, всего ведь все равно не осмотреть и не переделать. Языковые трудности доводили нас до сумасшествия. Мы общались со многими русскими, но получили ли мы ответы на те вопросы, которые действительно нас интересовали? Я записывал все разговоры, все детали, даже прогнозы погоды, чтобы выбрать потом необходимое. Пока мы еще находились слишком близко к событиям, не понимали, что у нас в руках. Мы не узнали ничего такого, о чем вопили американские газеты. Приготовления русских к войне, исследования атома, рабский труд, политическое надувательство, которым занимается Кремль, – ничего об этом мы не узнали. Правда, мы видели множество немецких пленных, расчищающих завалы – последствия войны, которую развязала их страна, но нам их труд не показался очень уж несправедливым. К тому же эти пленные не выглядели изнуренными работой или недокормленными. Хотя никаких данных на этот счет у нас, естественно, не было. Может, здесь и велись какие-то крупные приготовления к военным действиям, но мы их не видели, хотя военных действительно было много. С другой стороны, мы же не шпионить сюда приехали.

Напоследок мы старались увидеть в Москве все, что только можно. Мы забегáли в школы, мы разговаривали с деловыми женщинами, актрисами, студентами. Мы заходили в магазины, в которых за всем выстраивались очереди. Например, если объявлялась продажа грампластинок, то тут же выстраивалась очередь, и за пару часов пластинки распродавались подчистую. То же самое случалось, когда в продажу поступала новая книга. Нам показалось, что даже за те два месяца, которые мы здесь пробыли, люди стали лучше одеваться. Московские газеты объявили о снижении цен на хлеб, овощи, картофель и некоторые ткани. В магазинах все время было столпотворение, скупали буквально все, что предлагалось. Экономика Советского Союза, которая была почти полностью ориентирована на военную продукцию, постепенно переходила на продукцию мирного времени. Люди, которые были лишены потребительских товаров – как товаров первой необходимости, так и предметов роскоши, – теперь стремились их купить. Когда в магазин завозили мороженое, очередь за ним выстраивалась на много кварталов. Продавца с ящиком мороженого моментально окружали, и его товар распродавался так быстро, что он не успевал брать деньги. Русские любят мороженое, и его им всегда не хватает.

СССР. Москва. Сентябрь 1947

Капа каждый день спрашивал о своих фотоснимках. У него скопилось почти четыре тысячи негативов, и он волновался за их судьбу так, что едва не заболел. Но каждый день нам говорили, что все будет хорошо, что решение этого вопроса уже близко.

Ужин, на который нас пригласили московские писатели, проходил в грузинском ресторане. На нем присутствовали около тридцати писателей и официальных лиц Союза писателей, среди них Константин Симонов и Илья Эренбург. К этому времени я достиг той точки, в которой мой организм восстал против водки – я вообще не мог ее пить. Но сухие грузинские вина были великолепны. Каждое вино имело свой номер. Таким образом, приходилось все время помнить, что № 62 – это плотное красное вино, а № 33 – это легкое белое. Эти цифры я назвал для примера, а на самом деле мы действительно обнаружили, что нам подходит № 45 – легкое сухое красное вино с замечательным букетом – и всегда заказывали его. Еще было сравнительно неплохое сухое шампанское. В ресторане играл грузинский оркестр, была группа танцоров, а еда была такая же, как в Грузии, то есть, на наш вкус, самая вкусная в России.

Мы надели наши лучшие костюмы, но все равно они выглядели довольно неряшливыми и потрепанными. Да что там – мы смотрелись просто позорно, и Суит-Лане даже стало за нас немного стыдно. Но у нас не было вечерних костюмов. Честно говоря, в тех кругах, где мы вращались, мы вообще никогда не видели вечерних костюмов. Может, они есть у дипломатов, не знаем.

На этот раз застольные речи были долгими и сложными. Большинство людей, собравшихся за столом, знали, кроме русского, другие языки – английский, французский или немецкий. Они выразили надежду, что мы получили те сведения, за которыми приехали. Они снова и снова пили за наше здоровье. Мы ответили, что приехали не изучать политическую систему, а посмотреть на простых русских людей, и что мы встретились в Советском Союзе с множеством людей и надеемся, что сможем объективно рассказать правду обо всем виденном. Эренбург встал и сказал, что если нам удастся это сделать, то они будут более чем счастливы. Потом поднялся человек, который сидел в конце стола, и сказал, что существует несколько видов правды и что мы должны сказать такую правду, которая способствовала бы дальнейшему развитию хороших отношений между нашими народами.

Вот тут и началась битва. Вскочил Эренбург и произнес яростную речь. Он заявил, что указывать писателю, что писать, – это оскорбление. Он сказал, что если у писателя репутация правдивого человека, то ему не нужны никакие советы. Он погрозил пальцем своему коллеге и фактически заявил, что у того плохие манеры. Эренбурга тут же поддержал Симонов, тоже выступивший против человека, который дал нам совет. Тот вяло отбивался. Господин Хмарский попытался было произнести тост, но спор продолжался, и Хмарского никто не слушал. Нам всегда рассказывали, что партийная линия в среде писателей проводится настолько жестко, что споры в их среде не дозволяются. Атмосфера этого ужина показала нам, что это совсем не так. В конце концов господин Караганов произнес примирительную речь, и ужин пошел своим чередом.

Мой отказ пить водку во время тостов и замена ее вином сильно помогли желудку. Наверное, меня посчитали слабаком, но если я и был слабаком, то становился все сильнее. Водка просто не умела со мной договариваться. Ужин завершился на хорошей ноте около одиннадцати часов вечера. Никто больше не рискнул рассказывать нам о том, что писать.

Уже были заказаны билеты. Через три дня мы улетали, а ясности с фотографиями до сих пор не было. Капу одолевали грустные думы. Люди из американского посольства и корреспонденты были так добры к нам, что мы почувствовали: необходимо устроить прощальный коктейль. Несчастный Стивенс из Christian Science Monitor! Он один из немногих жил в Москве в своем доме; остальные обитали в гостиницах. Не удивительно, что именно Стивенс был обречен устраивать эту вечеринку. Впрочем, он все равно ничего не смог бы с этим поделать, даже если бы очень захотел. Мы составили список гостей и обнаружили, что должны пригласить по крайней мере сто человек, тогда как в гостиной Стивенса могли более-менее удобно разместиться только человек двадцать. Но с этим тоже уже ничего нельзя было поделать. Мы думали, что, может быть, кто-то не придет, но ошибались: пришли сто пятьдесят человек! Да, вечеринки в Москве пользуются большой популярностью. Наша тоже оказалась достаточно веселой, только вот пили мы мало. В комнате было так тесно, что человек не мог поднести бокал ко рту, не говоря уже о том, чтобы потом опустить руку. Стивенс большую часть устроенной им вечеринки пропустил: уже в самом начале его затерли в углу, из которого он так и не смог выбраться.

Хочется выразить нашу глубокую благодарность сотрудникам посольства и корреспондентам, которые оказали нам всевозможную помощь и поддержку. Нам представляется, что они очень хорошо делают свою работу в трудных условиях, а главное – они не теряют головы, как это сделало уже множество людей в мире. Наверное, здесь сегодня находится самое политически насыщенное место в мире, и место это далеко не самое приятное. Наши благодарности – всем, от посла до команды Т/5, которая меняла проводку в посольстве.

В воскресенье утром мы должны были уезжать, а вечером в пятницу пошли в Большой театр на балет. Когда мы вернулись, неожиданно раздался телефонный звонок. Это был Караганов из ВОКСа. Он наконец-то получил известие из Министерства иностранных дел! Оказывается, прежде чем можно будет вывезти пленки из страны, их все следует проявить и каждую будут внимательно смотреть. Караганов предложил выделить целую группу специалистов, чтобы их проявить, – это ведь несколько тысяч снимков!

Интересно, как это можно было бы сделать в последний момент? Они не знали, что пленки уже проявлены. Капа упаковал все свои негативы, и рано утром в субботу за ними пришел курьер. Капа мучился целый день. Он шагал взад-вперед по комнате и кудахтал, как клуша, которая потеряла своих цыплят. Он строил разные планы, он говорил, что без пленок не уедет из страны. Он откажется от билета. Он не согласится, чтобы ему прислали пленки позже. Он ворчал и ходил по комнате туда-сюда. Он дважды или трижды вымыл голову, но забыл принять ванну. Наверное, половины затраченных сил и страданий ему хватило бы на то, чтобы родить ребенка. Мои записи никто не затребовал. Да если бы и затребовали, никто бы их прочитать не сумел. Я сам с трудом разбираю свой почерк.

Весь день мы ходили по гостям, щедро раздавая обещания прислать разным людям нужные им вещи. Нам показалось, что Суит-Джо было немного грустно с нами расставаться. Мы таскали у него сигареты и книги, мы носили его одежду, мы пользовались его мылом и туалетной бумагой, мы уничтожили его скудный запас виски, мы всеми возможными способами злоупотребляли его гостеприимством. И все-таки нам почему-то казалось, что ему было жалко прощаться с нами.

Половину времени Капа составлял планы контрреволюции на тот случай, если что-нибудь случится с его пленками, вторую половину – рассматривал несложные варианты самоубийства. Он интересовался, в частности, нельзя ли самому себе отрубить голову на том месте, что отведено для казни на Красной площади. Вечером в «Гранд-отеле» у нас был довольно грустный ужин. Громче обычного играла музыка, и еще медленнее, чем обычно, двигалась барменша, которую мы прозвали мисс Сичас («Бегу-бегу!»).

Было еще темно, когда мы проснулись, чтобы в последний раз поехать в аэропорт. Последний раз мы сидели под портретом Сталина, и нам показалось, что он посмеивается над своими медалями. Мы выпили свой обычный чай, и Капу начало трясти. А потом вдруг появился курьер и вручил ему коробку. Это была коробка из плотного картона, перевязанная бечевкой, на узлах которой виднелись маленькие свинцовые печати. Печати нельзя было трогать до того момента, как мы вылетим из Киева, последней остановки перед Прагой.

Нас провожали господин Караганов, господин Хмарский, Суит-Лана и Суит-Джо Ньюман. Наш багаж стал намного легче, потому что мы раздали все лишнее – костюмы, пиджаки, часть фотоаппаратов, все оставшиеся вспышки и чистые пленки. Мы поднялись в самолет и заняли свои места. До Киева было четыре часа лета. Все это время Капа держал на руках картонную коробку, которую ему запретили открывать: если печати будут нарушены, то ее не пропустят. Он все время прикидывал, сколько она весит.

– Легкая, – жалостливым голосом говорил он. – Вполовину легче, чем раньше.

– А, может, они туда камней наложили, может, там вообще нет никаких пленок?

Он потряс коробку.

– Гремят, как пленки, – произнес он.

– А, может, это старые газеты? – заметил я.

– Ах ты сукин сын! – возопил он.

Тут он стал говорить сам с собой:

– Ну что они могли забрать? Ведь там же нет ничего плохого.

– Может, им просто не понравились, как снимает Капа? – предположил я.

Самолет летел над огромными равнинами, над лесами, полями и серебристой извилистой рекой. День был ясным, только низко над землей висела голубая осенняя дымка. Бортпроводница отнесла экипажу лимонад, вернулась и откупорила бутылку – себе.

В полдень мы приземлились в Киеве. Таможенники весьма поверхностно осмотрели наш багаж, но выхватили из него коробку. Наверняка им о ней сообщили. Пока таможенник разрезал веревки, Капа все время смотрел на него, как баран перед закланием. Потом чиновники улыбнулись, пожали нам руки и ушли. Дверь закрылась, заработали моторы. Капа трясущимися руками открыл коробку. На первый взгляд все пленки были на месте. Капа улыбнулся, откинул голову назад и уснул еще до того, как самолет поднялся в воздух. Потом оказалась, что кое-какие негативы они все-таки забрали, но их было немного. Забрали пленки с топографическими подробностями, исчез снятый телеобъективом портрет безумной девушки из Сталинграда, пропали фотографии пленных, но больше ничего существенного не изъяли. Хозяйства, а главное лица людей оказались на месте – а именно за ними мы в первую очередь сюда и ехали.

Самолет пересек границу, во второй половине дня мы приземлились в Праге – и мне пришлось будить Капу.

Ну вот и все. Вот примерно за этим мы и ездили. Как и ожидалось, мы увидели, что русские – это тоже люди, и, как и все остальные, они очень хорошие. Те, с кем мы встречались, ненавидят войну, а хотят они того, чего хотят все: жить хорошо, со все большим комфортом, в безопасном мире.

Мы знаем, что этот дневник не удовлетворит никого – ни истых левых, ни вульгарных правых. Первые скажут, что он антирусский, вторые – что он прорусский. Конечно, этот дневник несколько поверхностен, но разве он мог быть другим? Мы не будем делать никаких выводов, за исключением одного: русские люди похожи на всех других людей на Земле. Конечно, есть среди них и плохие, но хороших намного больше.