Читать книгу "Русский дневник"

Хмарский мрачно кивнул головой и согласился с нами. Это был практически первый случай, когда мы о чем-нибудь договорились.

– Если бы, напротив, она была красива, – продолжали мы, – то вполне могли бы найтись смягчающие обстоятельства. – Скажем, в этом деле могла бы обнаружиться некоторая социальная несправедливость. Если бы она была красива, то мы бы выступили за расследование ее прошлого, чтобы выяснить, какие социальные трудности принудили ее стать публичной женщиной, а может быть, попытались бы побудить ее обратиться к частному предпринимательству.

Хмарский с любопытством и подозрением на нас покосился. Было видно, что он не сильно нам доверяет.

Несмотря на то что мы сидели к публичной женщине спиной, нам все-таки удалось взглянуть на нее и убедиться, что Хмарский прав: она была некрасива. Правда, так и осталось непонятным, удалось ли объявить ее вне закона или нет.

В Тбилиси стояли прекрасные летние ночи; воздух был мягок, легок и сух. Молодые люди и девушки бесцельно бродили по улицам, наслаждаясь обществом друг друга. Юноши одеваются здесь весьма своеобразно: китель, иногда из тяжелого белого шелка, на талии – ремень, узкие длинные брюки и мягкие черные туфли. Красивые они люди, эти грузины!

С высоких балконов старых домов слышалось в ночи тихое пение, доносилась странные звуки какого-то щипкового инструмента, который походил на мандолину, а иногда в темноте улицы звучала флейта.

В общем, люди в Грузии показалась нам более спокойными, раскованными, горячими и радостным, чем все советские граждане, которых мы видели до сих пор. Может быть, именно поэтому русские ими так восхищаются? Может, они тоже хотят такими быть?

Над западными горами взошла огромная луна, и город стал казаться еще более загадочным и древним. На фоне луны на утесе виднелся огромный черный замок. И если только в мире существуют призраки, то в эту ночь они наверняка соберутся здесь, и призрак царицы Тамары будет бродить по горам в эту лунную ночь.

8

Тбилисский союз писателей пригласил нас на небольшой прием. Надо признаться, что мы были немного напуганы этим предложением, потому что подобные собрания обычно превращаются в нечто крайне литературное, а мы – люди не очень литературные. Кроме того, мы уже знали, что грузины очень серьезно относятся к своей литературе: их поэзия и музыка значительно обогатили мировую культуру, и притом поэзия у них очень древняя. Стихи здесь читают все – не только отдельные ценители. Осматривая места захоронений на холме, мы поняли, что поэтов здесь хоронят рядом с царями, и нередко поэта помнят даже тогда, когда царь давно забыт. А одного древнего поэта, Руставели, написавшего пространную эпическую поэму под названием «Витязь в тигровой шкуре», в Грузии почитают как национального героя. Его стихи читают и помнят наизусть даже дети, а портреты Руставели можно видеть повсюду.

Итак, мы опасались, что встреча с писателями будет для нас весьма утомительной, но все же пошли. Нас ожидали двадцать мужчин и три женщины. Мы зашли в большую комнату, сели в кресла, поставленные в круг, и начали рассматривать друг друга. Сначала прозвучала приветственная речь в нашу честь, а потом без всякого перехода ведущий сказал: «А теперь господин такой-то сделает краткий обзор грузинской литературы».

Человек, сидевший справа от меня, достал кипу страниц, и я увидел, что все они заполнены текстом, напечатанным через один интервал. Он начал читать. Я настроился на перевод, однако после того, как он прочитал один абзац, вдруг понял, что говорит он по-английски. Я пришел в полный восторг, потому что понимал примерно одно слово из десяти. У оратора было столь любопытное произношение, что, хотя все слова были английскими, в его устах их звучание и отдаленно не напоминало английский язык. Так он прочитал двадцать машинописных страниц.

Потом я взял рукопись и просмотрел ее – это действительно было краткое и четкое изложение истории литературы в Грузии с древнейших времен до наших дней.

Поскольку большинство людей, сидевших в комнате, вообще не говорили по-английски, они сидели и благосклонно улыбались, ведь им казалось, что их коллега читал доклад на превосходном английском языке. Когда он закончил, ведущий обратился к присутствующим:

– Какие есть вопросы?

Поскольку я очень мало понял из того, что говорилось, то был вынужден признать, что никаких вопросов у меня нет.

В комнате было довольно жарко, а у нас с Капой разболелись животы, поэтому нам стало немного не по себе.

Затем с места поднялась женщина, которая тоже держала в руках кипу бумаг.

– А теперь, – сказала она, – я почитаю вам переводы на английский язык некоторых грузинских стихотворных произведений.

Она хорошо говорила по-английски, но у меня совсем разболелся живот, и потому я запротестовал. Я сказал ей, что предпочитаю читать стихи сам, поскольку так лучше их воспринимаю (что, кстати, правда). Я попросил ее оставить мне стихи, чтобы я смог их прочитать и оценить по достоинству. Наверное, это больно ранило ее чувства – хотя, надеюсь, что не очень больно. Несмотря на то что я говорил правду, я чувствовал себя ужасно. В свою очередь, ее ответ был несколько резковатым. Она сказала, что это у нее единственный экземпляр и что она не хотела бы с ним расставаться.

Как водится, снова посыпались вопросы об американской литературе. И, как обычно, мы почувствовали себя совершенно неподготовленными. Если бы перед отъездом мы знали, что нам будут задавать такие вопросы, то, конечно, немного подучились бы. А так… Нас спрашивали о новых именах, начинающих авторах, и мы промямлили что-то о Джоне Херси и Джоне Хорне Бёрнсе, который написал «Галерею», а также о Билле Молдине, который вроде бы вырисовывается как романист. В этих вещах мы оказались абсолютными профанами, поскольку мало что читали из современной художественной литературы. Тогда один из хозяев спросил нас, кого из грузин знают в Америке. Единственные имена, кого мы могли вспомнить, кроме хореографа Джорджа Баланчина, были три брата, которые получили миллионные состояния, женившись на богатых американках. Но фамилия Мдивани почему-то не вызвала большого энтузиазма у современных грузинских писателей.

Они очень строги и возвышенны, эти грузинские писатели, и нам было очень трудно объяснить им, что, хоть Сталин и назвал писателя инженером человеческих душ, в Америке писатель никогда не считался инженером чего бы то ни было. Там писателя вообще еле терпят, а когда он умирает, его тщательно пытаются забыть лет этак на двадцать пять.

Ни в чем другом так не проявляется разница между американцами и советскими людьми, как в их отношении к писателям и в отношении писателей к своей системе. В Советском Союзе работа писателя заключается в том, чтобы поддерживать, прославлять, объяснять и всячески укреплять советский строй, а в Америке и в Англии хороший писатель – это сторожевой пес общества. Его задача – высмеивать глупость, бороться с несправедливостью, клеймить ошибки. Вот почему в Америке и общество, и правительство не очень-то любят писателей. В двух нынешних системах исповедуются полностью противоположные подходы к литературе. Надо сказать, что во времена великих русских писателей – Толстого, Достоевского, Тургенева, Чехова и раннего Горького – то же самое, что об американских, можно было сказать и о русских писателях. Только время покажет, сможет ли политика в отношении писателей как «инженеров человеческих душ» дать такую же великую литературу, как политика «сторожевых псов общества». Пока что, надо признать, «инженерная школа» великих литературных произведений не породила.

К тому времени как закончилась наша встреча с писателями, в комнате стало уже так жарко, что в промежутках между рукопожатиями приходилось вытирать ладони о брюки, потому что с нас буквально лил пот.

Задали нам и еще один вопрос, о котором захотелось мне поразмыслить позже:

– Любят ли американцы поэзию?

Нам пришлось ответить, что в Америке единственным показателем отношения к тому или иному виду литературы служит то, как расходятся книги, а поэзию не очень раскупают. Поэтому мы вынуждены были ответить, что американцы, похоже, поэзию не любят.

И тогда нас спросили:

– Это потому, что американские поэты далеки от народа?

Но это тоже неверно, поскольку американские поэты примерно так же близки к народу, как американские романисты. Вроде бы Уолт Уитмен или Карл Сэндберг совсем недалеки от народа – просто этот народ не очень читает их стихи. Мы также сказали, что не имеет особого значение, любят американцы поэзию или нет. Наверное, для грузин с их традиционной любовью к поэзии не любить поэзию – это почти преступление.

Как ни стар Тбилиси, это – новая столица Грузии. Полторы тысячи лет тому назад центр власти находился на расстоянии тридцати километров к северу от Тбилиси. Именно туда, в старую столицу, отвез нас после обеда кавалерист на своем джипе. Вверх вела хорошая дорога со щебеночным покрытием, но она была забита маленькими тележками, которые тянули ослики, армейскими грузовиками и солдатами на немецких мотоциклах с колясками. На холмах по обе стороны дороги возвышались крепости и древние церкви, к которым было практически невозможно подъехать. Какое-то общее ощущение древности исходило из этих ущелий, которые охраняли людей от нашествий в течение трех тысяч лет. Дорога шла вдоль реки, на которой стояли две гидроэлектростанции, но когда Капа захотел их сфотографировать, он мгновенно получил отказ. Чуть выше плотины мы видели остатки моста, который построил Помпей, когда в это ущелье пришли римляне. Одна из центральных опор моста до сих пор стоит посреди реки.

Древняя столица Грузии называется Мцхета – я это слово пока произносить не научился. Над городом, на высокой горе, стоит храм пятого века – даже полуразрушенный, он производит очень сильное впечатление. Чтобы добраться до него, нужно карабкаться по козьей тропе. В самом городе, за высокими стенами, тоже была воздвигнута красивая церковь. И эти зубчатые стены тоже были построены для обороны.

На огромном дворе, который окружали эти стены, росла трава. Стены были выстроены уступами – так воинам в старину было легче охранять церковь. Железная дверь церкви была заперта на гигантский замок. Мы увидели здесь много маленьких свечей, прилипших к каменной стене. Прикрепляют их к стене так: сначала зажигают один конец свечи, и пока она горит, прижимают ее к камню так, чтобы она прилипла. Затем зажигают другой конец свечи – и в результате горящая свеча держится на каменной стене храма.

Сухой горячий ветер с ревом преодолевал перевал, на котором стоит старый город, и со свистом обдувал церковь. В одном из углов двора мы наблюдали любопытную сцену. Длинный, худой, жилистый мужчина, одетый в лохмотья, кружился в танце. Он был из тех, кого принято называть «юродивый». В костлявой руке он держал большое перо. Размахивая пером, мужчина что-то громко доказывал трем козам. Козы смотрели на него и задумчиво жевали. Тогда он взмахнул пером, остановил поток слов и двинулся к козам. Те пренебрежительно отошли в сторону, как боксеры на ринге, а потом остановились и снова стали смотреть на человека, который с ними разговаривал.

СССР. Грузия. Мцхета. Лето 1974. Хранительница церкви

Наконец появился смотритель церкви – смуглая женщина с орлиным профилем. Она была одета в черный костюм и черный головной платок, обернутый вокруг шеи так, что было видно только ее лицо. У нее были темные и задумчивые глаза – глаза, если можно так сказать, светской монахини. Женщина взяла большой ключ, повернула его в навесном замке, открыла церковь, и мы вошли в полумрак древнего здания.

Стенные росписи оказались грубыми, старыми, примитивными и выгоревшими. Более поздние иконы в золотых рамах под золотой филигранью тоже показались нам темными. Хранительница начала рассказывать нам об истории церкви.

Здесь мы впервые столкнулись с «перепасовкой» перевода. Женщина говорила по-грузински. Хмарский по-грузински не понимал, поэтому обращалась она к нашему грузинскому спутнику, который переводил сказанное на русский язык, после чего Хмарский переводил его слова на английский. В общем, все это занимало гораздо больше времени, чем обычный рассказ.

Женщина в темном рассказала, что строительство этого храма была закончено в пятом веке, но началось оно задолго до этого времени. А еще она поведала нам любопытную историю об основании храма – это одна из тех невероятных историй, которые на Востоке можно услышать довольно часто.

Жили-были два брата и сестра. И услышали они от неба или от ветра, что Иисус Христос родился и достиг возраста зрелости. И были им предзнаменования и видения, которые рассказывали о нем. Наконец, два брата отправились в Иерусалим, оставив сестру дома. И пришли они туда в день распятия, так что увидели Иисуса только мертвым. Брата из ущелья в горах Грузии были так убиты горем, что попросили кусок ткани из одеяния Иисуса и принесли его домой сестре. Услышав скорбную весть о распятии, она схватила ткань и умерла от горя, а рука умершей прижимала ткань к ее сердцу. Когда братья попытались высвободить ткань, рука ее не отпустила, и не смогли они отсоединить ткань от нее. Так, с куском хитона в руке, ее и похоронили в том месте, где сейчас стоит церковь. Почти сразу же над ее могилой вырос гигантский кедр. Много лет спустя люди захотели построить здесь церковь в память об этих событиях. Но когда дровосеки попытались срубить дерево, после первых же ударов их топоры разлетелись вдребезги. Многие потом пытались срубить дерево, но не смогли сделать на нем ни одной зарубки. Наконец появились два ангела, срубили это дерево, и на этом месте была воздвигнута церковь. Женщина в темном указала нам на характерное образование из глины, напоминавшее шатер. По ее словам, оно отмечает то место, где была могила бедной сестры и где росло это дерево. А под глиняным шатром, несомненно, до сих пор покоилось тело святой женщины, все еще сжимавшей в руке кусок ткани из одеяния Иисуса.

Суровым скрипучим голосом женщина в черном рассказала и другие легенды, но история о строительстве церкви понравилась нам больше других.

Рассказ женщины прерывал только вой ветра за скрипучей железной дверью. По ее словам, хотя сейчас здесь никого нет, но бывают дни, когда у церкви собираются тысячи людей. Тогда двор переполняется настолько, что никто не может не только пройти по нему, но даже присесть, и люди взбираются на стены. Во время таких праздников в древней церкви идет служба, на которую стекаются паломники, проделавшие очень долгий путь. А церковь, к стенам которой прикреплены маленькие горящие свечки, светится в ночи.

Мы вышли из церкви, женщина опять заперла железную дверь на замок, а в углу двора юродивый по-прежнему размахивал пером, обращаясь с проповедью к козам.

Потом мы заглянули в расположенный на окраине города монастырь, где до сих пор в кельях обитает монашеская братия.

Христианство пришло в эти места еще в те времена, когда Франция, Германия и Англия оставались языческими. И христианские легенды имеют здесь свой аромат.

Длинное ущелье, расположенное к северу от Тбилиси, – подлинный рай для археолога, ибо хранит следы цивилизаций, существовавших здесь в течение тысяч лет. Высоко на скалах видны квадратные отверстия – это остатки древних захоронений. Здесь постоянно работают археологи. Совсем недавно они нашли гигантский кувшин для масла, наполненный золотыми монетами, – это были деньги, предназначенные для выплаты войскам древнего правителя, который был убит в бою и похоронен здесь. Каждый день археологи находят предметы, которые отодвигают историю Грузии все дальше в глубь веков, к истокам немыслимо древних цивилизаций. На фоне такой древности мост Помпея кажется сравнительно новым сооружением, а здание гидроэлектростанции – вообще юнцом.

Капа выстроил композицию, которая должна была объединить в одном кадре четыре объекта: плотину ГЭС, памятник Ленину, церковь пятого века и квадратное отверстие шумерской могилы. Но ему не позволили сделать этот кадр, поскольку главную роль в нем играла плотина гидроэлектростанции, фотографировать которую было нельзя.

К вечеру мы стали обладателями обветренных лиц и заболевших желудков. Они расстроились и у Капы, и у Хмарского, и у меня. Дело в том, что мы пили минеральную воду под названием «Боржоми», которая имела приятный щелочной вкус. Другую ее особенность мы обнаружили только после того, как она начала выполнять свою функцию мягкого слабительного средства – а в количествах, которые мы выпили, это было нечто гораздо больше, чем мягкое слабительное. В общем, пока мы выяснили причины нездоровья, мы уже достаточно ослабли. В Америке есть не одна сотня домов, где ночевал Джордж Вашингтон. В России существует множество мест, в которых побывал Иосиф Сталин. На внешней стене железнодорожных мастерских в Тбилиси тоже висит украшенная цветами гигантская мемориальная доска, сообщающая о том, что здесь когда-то работал Иосиф Сталин. Сталин – грузин по происхождению, и его родина, город Гори, расположенный примерно в семидесяти километрах от Тбилиси, уже стал национальной святыней. Мы решили туда съездить.

Езда в джипе всегда создает ощущение большей скорости, чем на самом деле, но путь все равно показался довольно долгим. Мы снова проехали через продуваемый ветрами перевал, через ущелья и наконец прибыли в город Гори, который со всех сторон окружают горы. В центре города возвышается так называемая меса, столовая гора, – высокая уединенная и округлая. На ней стоит большая крепость, которая не однажды защищала город и становилась убежищем для его жителей, а ныне находится в руинах. Гори – это город, где Сталин родился и провел годы ранней юности.

Место, где родился Сталин, сохранено в первозданном виде, только закрыто огромным куполом для защиты от непогоды. Верх этого купола сделан из цветного стекла. Сталин родился в крошечном одноэтажном домике, построенном из оштукатуренных камней. Дом состоит из двух комнат и маленькой веранды, которая идет по всему фасаду. Семья Сталина была так бедна, что занимала только половину этого домика – все теснились в одной комнате. Через дверь протянут шнур, но каждый может заглянуть внутрь, увидеть кровать, небольшой платяной шкаф, маленький стол, самовар, кривую лампу. Эта комната служила и гостиной, и кухней, и спальней. Купол из цветного стекла опирается на золотистые мраморные колонны. Все это сооружение находится в большом розарии. За цветником расположен музей Сталина. Здесь сохраняется все, что только можно было найти из предметов, связанных с его детством и юностью, – ранние фотографии, картины, написанные на сюжеты о его жизни и деятельности, снимок, сделанный полицией при его аресте. Он был очень красивым молодым человеком с дикими, горящими глазами. На стене висит огромная карта, где отмечены его путешествия, тюрьмы, в которых он находился в заключении, и места его ссылок в Сибири. Здесь же его книги, бумаги и передовые статьи, которые он писал для маленьких газет. Его жизнь последовательна – от начала до сегодняшнего дня.

Во всей истории примечательно то, что мы не найдем человека, которого бы так почитали при его жизни. В этом отношении можно вспомнить разве что Августа Цезаря, но мы сомневаемся в том, что он при жизни имел такой авторитет, такое поклонение и такую огромную власть над людьми. То, что говорит Сталин, – для них истина, даже если это противоречит законам природы. Его родина уже превратилась в место паломничества. В музее Сталина мы наблюдали, что посетители говорят шепотом и ходят на цыпочках. В тот день ответственной по музею была хорошенькая молодая девушка. После экскурсии, которую она провела для нашей группы, девушка зашла в сад, срезала розы и преподнесла каждому из нас по бутону. Все осторожно спрятали цветы, чтобы сберечь их как сокровище на память о посещении святого места. Нет, во всей человеческой истории мы не сможем найти ничего похожего!

Если Сталин при жизни обладает такой властью, то чем он станет, когда уйдет? Во многих речах, которые нам пришлось слышать в России, ораторы приводили цитаты из Сталина в качестве главного доказательства справедливости своей мысли – так для средневековых схоластов последним аргументом была цитата из Аристотеля. В России слово Сталина – это истина в последней инстанции; что бы он ни сказал, никто не возразит. Чем бы ни пытались это объяснить – пропагандой, воспитанием, постоянными упоминаниями, вездесущими портретами – это непреложный факт. Мощь этого давления можно ощутить, только когда услышишь, как это слышали мы много раз: «Сталин никогда не ошибался. За всю свою жизнь он ни разу не ошибся». И человек, который это говорит, преподносит это безапелляционным тоном. Тут спорить не о чем, он изрекает это как абсолютную истину, не подлежащую сомнениям.

Мы снова сели в джип, и наш кавалерист повез нас в одну из соседних долин, поскольку мы хотели увидеть виноградники, дававшие знаменитые грузинские вина. Мы въехали в узкое ущелье, и снова по склонам замелькали крепости; часто встречались и маленькие фермы. В виноградниках, которые карабкались вверх по склонам гор, уже начинал поспевать виноград. Встречались здесь и фруктовые сады, в которых росли апельсины, яблоки, сливы и черешни. Дорога была узкая и неровная, во многих местах ее пересекали горные ручьи. Наш водитель вопил от радости – ему такая езда очень нравилась. Он мчался по узкой дороге на бешеной скорости и одновременно внимательно наблюдал за пассажирами: страшно нам или нет. А нам было страшно; приходилось держаться обеими руками за сиденья, чтобы не вылететь из джипа, как ковбой из седла. Он врезался в потоки на такой скорости, что вода перехлестывала через машину и заливала нас. Мы проехали через несколько ухоженных долин, разделенных горными перевалами, и на каждом перевале стояли укрепления, в которых в старину крестьяне спасались от нападения врагов.

Наконец мы остановились у домов, примыкавших к горному винограднику, – здесь был запланирован обед. Около одного из домов спокойно стояло около сотни человек, одетых в явно лучшие наряды. Вскоре четверо мужчин вошли в этот дом и вынесли из него… гроб. Вся группа двинулась вверх по склону, петляя то влево, то вправо. Покойника провожали к месту его последнего успокоения, которое находилось где-то высоко на склоне. Мы еще долго смотрели им вслед; фигурки людей, поднимавшихся по извилистой тропинке к горному кладбищу, становились все меньше и меньше.

Мы зашли в виноградник и съели чудовищных размеров обед, привезенный с собой: черную икру и колбасу, жареное седло барашка, свежие помидоры, вино и черный хлеб. Мы рвали уже созревший виноград и запихивали его в рот. И все это, кстати, не порадовало наши ослабевшие желудки. Маленькая долина буйно зеленела, а воздух был восхитительно теплым, напитанным ароматом зелени. Еще немного – и мы снова сели в джип и по той же дороге рванули вниз, в Гори.

Гостю американского города всегда показывают торговую палату, аэродром, новое здание суда, бассейн и арсенал. В России его ведут в музей и в парк культуры и отдыха. Парки культуры и отдыха есть в каждом городе, и мы уже к ним привыкли. Скамейки, длинные цветочные клумбы, статуи Сталина и Ленина, каменные памятники героям революции. Отказ пойти в местный парк культуры и отдыха считается такой же бестактностью, как отказ осмотреть в американском городке районы новой жилой застройки. Мы устали, нас едва ли не до смерти растрясло в джипе, мы обгорели на солнце, потому что не взяли шляпы. Ну и что? Нам все равно пришлось идти в парк культуры и отдыха города Гори.

Мы брели по посыпанным гравием дорожкам, разглядывая цветы, как вдруг услышали странную музыку, которая доносилась из глубины парка. Было похоже, что играют на волынках и барабанах. Мы пошли на звук и увидели трио: двое мужчин играли на флейтах, а один – на маленьком барабане. Вскоре мы поняли, почему музыка напоминала игру на волынке: флейтисты надували щеки, а когда переводили дыхание, то из-за того, что щеки были надуты, флейта звучала без перерыва. Музыка показалась нам какой-то варварской, дикой. Музыканты стояли у входа на площадку, окруженную высоким дощатым забором. Деревья вокруг забора были облеплены детьми, которые с интересом заглядывали за ограждение. Тут мы обрадовались, что оказались в парке, потому что в этот день здесь проходил финал национальных состязаний по грузинской борьбе. Эти соревнования шли уже три дня, и сегодня должны были определиться чемпионы республики.

Оказывается, дощатый забор окружал нечто вроде арены с сиденьями для зрителей. Сам борцовский круг, засыпанный толстым слоем опилок, имел в диаметре около тридцати пяти футов (чуть более десяти метров). Возле него стоял судейский стол, а позади стола находился маленький домик – раздевалка для участников.

СССР. Грузия. 1947. Состязания по грузинской борьбе

Нас встретили как очень дорогих гостей: освободили место на скамейке и проход, чтобы Капа мог фотографировать участников состязания.

Музыканты уселись в первом ряду, затем были вызваны участники. Они были одеты в странные костюмы: короткая холщовая куртка без рукавов, холщовые ремни, короткие трусы. Обуви на них не было.

Бойцы попарно подходили к судейскому столу, отмечалась, а потом становились друг против друга по разные стороны круга. В этот момент музыканты начинали играть свою дикую мелодию, сопровождаемую громким барабанным боем. Соперники подходили друг к другу – и завязывалась схватка.

Это была любопытная борьба. Мне показалось, что более всего она походила на джиу-джитсу. Участникам не разрешается прикасаться к телу соперника, хвататься можно только за куртку и ремень. После фиксации захвата в дело идут подножки, перенос центра тяжести с целью вывести соперника из положения равновесия, броски и туше. На протяжении всей схватки звучит та самая дикая музыка. Она прекращается только тогда, когда одному из борцов объявляется поражение. Поединки были недолгими: для того чтобы один из борцов оказался на земле, хватало одной минуты. В тот момент, когда поединок заканчивался, к столу судей подходила и отмечалась другая пара. Этот вид спорта требует невероятных скорости, силы и техники. Некоторые атаки были настолько яростными и быстрыми, что соперник пролетал по дуге и приземлялся на спину.

СССР. Грузия. 1947. Болельщики на состязании по грузинской борьбе

Соревнования продолжались, и по мере того, как участников становилось все меньше и меньше, публика возбуждалась все сильнее. Но нам пора было уходить. Нужно было успеть на вечерний поезд к Черному морю, а перед этим мы были приглашены на открытие Тбилисской оперы. Правда, до начала этого мероприятия нам предстояло еще преодолеть семьдесят километров, а нашему верному коню седло стерло спину. Проще говоря, в джипе что-то не заладилось с подачей горючего, и весь обратный путь мы плелись, хромая и ковыляя, и то и дело останавливались, чтобы продуть бензопровод.

К тому времени, как мы добрались до Тбилиси, мы очень устали – устали так, что отказались идти на открытие оперы. Моему поврежденному колену сильно досталось во время гонки в безумном джипе, так что я вообще еле ходил. Хотелось полежать часок в горячей воде, чтобы снять боль в разбитом суставе.

На железнодорожной станции, куда мы в конце концов приехали, было жарко и людно. Мы долго шли вдоль переполненного состава, пока наконец не добрались до своего вагона. Это был доброй памяти wagon-lit, спальный вагон первого класса 1912 года выпуска. Его зеленый бархат был таким же зеленым, каким он сохранился в нашей памяти. Мы сразу же вспомнили и отполированное замаслившееся темное дерево, и блестящий металл, и затхлый запах. Интересно, где носило вагон все эти годы? Бельгийцы, выпускавшие эти вагоны много лет назад, делали их на века. Сорок лет назад это был лучший железнодорожный вагон в мире, но он и сейчас удобен, и до сих пор в хорошем состоянии. Его темное дерево с каждым годом становится все темнее, а зеленый бархат – зеленее. Вот оно, наследие эпохи великолепия и величия!

В поезде было очень жарко, и мы открыли в нашем купе окно. Сразу же появился проводник, хмуро посмотрел на нас и окно закрыл. Как только он ушел, мы снова открыли окно, но он явно почувствовал, что мы готовим мятеж, тут же вернулся, закрыл окно и, размахивая пальцем перед нашими лицами, прочитал по-русски целую нотацию. Он так рассердился на нас из-за этого окна, что мы больше не осмелились его открыть, хотя и задыхались от жары. Нам перевели его гневную речь. Оказывается, ночью мы будем проходить через множество туннелей, а если окно открыто, то паровозный дым попадает в вагон и пачкает зеленую обивку. Мы стали умолять проводника позволить нам оставить окно открытым, стали убеждать его, что поможем отчистить обивку, но он еще строже погрозил нам пальцем и прочитал еще одну нотацию. Да, если уж в России установлено правило, то никаких исключений из него нет и быть не может.

Это напомнило нам историю, которую рассказал один американский военный в Москве. Однажды во время войны, когда американский самолет, на котором он должен был лететь, приземлился в Москве, к нему был приставлен часовой, получивший приказ никого в самолет не пускать. По словам американского военного, за попытку пройти в салон его чуть не застрелили – и это несмотря на все его пропуска и удостоверения. В конце концов проблема была решена, причем приказ остался в силе – просто сменили часового! Старший офицер объяснил, что если приказ дан, то легче сменить часового, чем отменить приказ. Часовой № 2 получил приказ пускать людей в самолет, часовой № 1 имел приказ никого в самолет не пускать. Два приказа или отмена приказа только запутывают солдата, гораздо проще сменить его. Да и с точки зрения воинской дисциплины это гораздо лучше: человек, которому дан один приказ, выполнит его четче, чем тот, кому придется выбирать между двумя приказами.

То же и в этом случае: не должно было быть никаких сомнений в том, что проводник нашего поезда ни за что не позволит нам открыть окно. Пусть мы задохнемся, это дела не меняет. Мы не знали, какое наказание полагалось за открытое окно в купе во время поездки, но судя по строгости, с которой проводник к этому относился, мы решили, что проступок тянет по меньшей мере лет на десять лишения свободы.

Наш поезд наконец тронулся, и мы стали устраиваться на ночь в нашем маленьком, пропахшем потом «ящичке». Однако почти сразу после начала движения поезд остановился – и так он останавливался через каждые две мили всю ночь. Обливаясь пóтом, мы в конце концов уснули и стали смотреть сны о том, как нас завалило в угольной шахте.