Читать книгу "Русский дневник"

Наш поезд прибыл в Тбилиси около одиннадцати часов, и мы проспали почти до самой остановки. С трудом втиснувшись в свою одежду, мы поехали в гостиницу и еще немного поспали. Мы совсем не ели, не выпили даже чашки чая, потому что до отправления в Москву на следующее утро нам предстояло посетить еще одно мероприятие. Вечером интеллигенция и деятели культуры Тбилиси устраивали прием в нашу честь. Если вам показалось, что мы установили рекорд по обжорству, то знайте – вы абсолютно правы. Если у вас создалось впечатление, будто мы практически все время ели, то знайте – именно так оно и было.

Подобно тому, как пресыщенный организм становится невосприимчивым к изысканной еде и винам и перестает различать оттенки вкуса и букеты вин, так и голова, переполненная впечатлениями и информацией, перестает ощущать цвет и движение. А мы страдали разом и от переедания, и от перепоя, и от обилия увиденного. Говорят, что в незнакомой стране впечатления остро воспринимаются, а информация легко впитывается лишь в течение месяца, потом они начинают расплываться и снова становятся яркими только через пять лет. Поэтому в стране нужно оставаться или на месяц, или на пять лет. Итак, у нас было чувство, что мы уже не так остро воспринимаем окружающее. В тот вечер мы испытывали некоторый ужас перед ужином с грузинской интеллигенцией. Мы устали и не хотели слушать речи, в особенности умные речи. Нам не хотелось думать об искусстве, политике, экономике, международных отношениях, и главное, мы не хотели есть и пить. Больше всего нам хотелось лечь в кровать и проспать до отлета. Но грузины были так добры к нам и так приветливы, что мы знали: все равно придется пойти на прием. В конце концов, это была единственная официальная просьба, с которой они к нам обратились. Забегая вперед, скажу, что нам следовало бы больше доверять грузинам и их национальному духу, потому что ужин отнюдь не превратился в то, чего мы так боялись.

Наши костюмы пришли в ужасающее состояние. Мы не брали с собой много вещей – когда летишь самолетом, это просто невозможно. Наши брюки не встречались с утюгом с момента прибытия в Советский Союз. На пиджаках оставались следы пищи. Рубашки были чистыми, но плохо отутюженными. В общем, мы являли собой далеко не лучшее зрелище и не соответствовали стандартным представлениям о расфуфыренных американцах. Но Капа помыл голову (за нас двоих), мы губкой стерли с одежды пятна, которые поддались легче других, надели чистые рубашки и пришли в состояние готовности.

Нас подняли на фуникулере в большой ресторан на вершине горы, откуда была видна вся долина. Когда мы добрались туда, уже наступил вечер, и город под нами засверкал огнями, а за черными силуэтами кавказских вершин начало светиться золотом вечернее небо.

Это был большой прием. Стол, накрытый человек на восемьдесят, казалось, вытянулся на целую милю. Здесь были и грузинские танцоры, и певцы, и композиторы, и кинорежиссеры, и поэты, и писатели. Прекрасно сервированный стол был уставлен цветами; улицы сверкали внизу под утесом, словно бриллиантовые. Среди гостей было много красивых певиц и танцовщиц.

Как и все подобные приемы, ужин начался с официальных речей, но для грузинской натуры это было нестерпимо, и официоз моментально рассыпался. Грузины – люди не чопорные и не могут долго притворяться такими. Они начали петь, соло и хором, а потом и танцевать. Ходило по кругу вино. Капа станцевал своего любимого «казачка» – не очень грациозно, но замечательно уже то, что он вообще смог это сделать. Кто знает, может быть, сон придал нам второе дыхание, может быть, немного помогло вино, но мы легко пережили прием, который затянулся далеко за полночь. Я помню грузинского композитора, который поднял бокал, засмеялся и сказал: «К черту политику!» Я помню, как пытался станцевать грузинский танец с красивой женщиной, которая оказалась величайшей грузинской танцовщицей. Наконец, я помню, как все пели хором на улице, а милиционер, который подошел узнать, что происходит, присоединился к хору. Даже Хмарский немного повеселел. Он был таким же чужаком в Грузии, как и мы. На этом вечере рухнули языковые барьеры, разрушились национальные границы, и никому стали не нужны никакие переводчики.

В общем, мы замечательно провели время, и прием, на который мы шли с ужасом и отвращением, оказался превосходной вечеринкой.

До гостиницы мы дотащились только на рассвете. Ложиться спать не было никакого смысла, потому что через пару часов уже должен был вылетать самолет. В полумертвом состоянии мы как-то уложили чемоданы и доехали до аэропорта, но как именно – мы не узнаем никогда.

Как обычно, до аэропорта пришлось добираться в предрассветной темноте. Наши хозяева приехали за нами в большой машине. Они выглядели немного позеленевшими, да и мы были не лучше. Ночная вечеринка высосала из нас остатки энергии, а она в конце визита очень пригодилась бы. Итак, в предрассветный час мы приехали в аэропорт с нашим багажом, фотоаппаратами и пленками и, как обычно, пошли в ресторан и стали пить чай с большими бисквитами. На другом конце летного поля пáрами поднимались русские истребители, отправлявшиеся на патрулирование.

Уставший господин Хмарский стал несколько невнимательным. На нашей стороне поля стоял большой транспортный самолет – это снова был C-47. Самолет разогрел двигатели, в него потянулись люди. Мы спросили, не наш ли это самолет, и нам ответили, что не наш. Самолет взлетел. Через час мы снова поинтересовались, когда будет наш самолет, и тут выяснилось, что улетевший самолет как раз и был нашим. Кремлевский гремлин снова вышел на работу. Мы слегка огорчились – почему никто не сказал нам, что нужно садиться в тот самолет? Возмутился даже Хмарский, у которого произошел долгий и бурный разговор с комендантом аэропорта. В этой беседе использовалось множество энергичных жестов и слов русского языка, которые мы не можем произнести из-за обилия в них согласных. В общем, это звучало как обмен бросками ручных гранат. Господин Хмарский пригрозил сообщить об инциденте «куда следует», и комендант загрустил. Но потом его лицо вдруг просветлело, и он сказал:

– Полетите на специальном самолете. Сейчас он будет готов.

На нас это высказывание произвело сильное впечатление, потому что никогда в жизни мы не летали на специальном самолете и скорее могли представить себе, что сейчас прямо здесь растянемся на полу и уснем. Самолет должен был вылететь через час, который уйдет на его подготовку. Мы вернулись в ресторан и взяли еще чая и бисквитов.

Через час мы снова спросили о самолете. Как оказалось, что-то случилось с двигателем. Совсем немного работы – и максимум через тридцать пять минут мы будем сидеть в своем «специальном самолете».

Наши хозяева тем временем совсем потеряли присутствие духа и засыпáли на ходу. Мы попытались отправить их обратно в Тбилиси, поспать, но они очень вежливо сказали, что никуда не поедут, пока мы не вылетим в Москву. Прошло еще два стакана чая и сорок пять минут, и мы снова спросили, как там наш самолет. Оказалось, что сейчас на пути в Москву находится турецкая правительственная делегация, которая примет участие в праздновании восьмисотлетия Москвы. Если мы не возражаем, то они хотели бы полететь вместе с нами нашим «специальным самолетом». Мы не испытывали большой симпатии к турецкому правительству, но, когда вопрос был поставлен перед нами таким образом, не смогли отказать представителям суверенного государства в праве долететь до Москвы на нашем маленьком «специальном самолете». Мы были очень горды собой, что предоставили туркам такую возможность.

– Ладно, пусть они садятся в самолет и летят с нами, – согласились мы.

Была только одна маленькая проблемка – турки еще не приехали сюда, они пока находились в Тбилиси и должны были прибыть в течение получаса.

Мы вернулись в ресторан, взяли еще два стакана чая и крупные бисквиты. Взошло солнце, воздух раскалился, взлетали и садились патрульные самолеты. Мы почувствовали у себя в глазах песок, что, как известно, свидетельствует о полном переутомлении. Через час мы снова подошли к коменданту, и даже господин Хмарский был к этому времени весьма возбужден. Где же турки, где?!

Оказалось, что их поезд еще не прибыл в Тбилиси. Он задержался где-то в пути, и так как им было обещано лететь с нами, комендант подумал, что было бы не очень хорошо оставлять турецкую делегацию здесь без самолета. Не сможем ли мы подождать еще полчаса?

Уровень чая в наших организмах достиг горла. Мы вернулись мы в ресторан, выпили еще по стакану, и полился чай из наших уст. Хмарский опустил голову на руки, а я напомнил ему о нашем определении гремлинов и о его ответе, что, дескать, «в Советском Союзе в призраков не верят».

Я сказал ему:

– Ну что, господин Хмарский, теперь-то вы верите в привидения?

Он поднял на меня усталые глаза, а потом вдруг ударил кулаком по столу и с криком кинулся к коменданту.

Наши хозяева из Тбилиси сидели на корточках под деревом в саду аэропорта и крепко спали. Но нам было не до сна, потому что наш самолет должен был вылететь через тридцать пять минут.

Через два с половиной часа прибыл багаж турок – грузовик с двадцатью толстыми чемоданами. Но не сами турки. И тогда выяснилось, что после того, как турки всю ночь ехали на поезде, они почувствовали себя немного уставшими, немного утомившимися они себя почувствовали, и заехали в гостиницу, чтобы принять ванну, съесть легкий завтрак и немного отдохнуть. Коменданту было очень жаль, но тут уже речь зашла о международных отношениях, и если бы мы не возражали и позволили туркам полететь на нашем самолете, то мы бы сделали его самым счастливым человеком на свете, а заодно, между прочим, сохранили бы ему должность и репутацию.

Мы снова оказались великодушны. Вот только обнаружили мы при этом одну научную истину: теперь мы точно знали, сколько может вынести человек, ибо уже достигли этого порога.

Турки прибыли в двенадцать часов тридцать минут. Это были толстые турки – четверо мужчин и две женщины. Мы не поняли, зачем они взяли с собой двадцать больших чемоданов максимум на две недели пребывания. Может быть, они везут с собой складные гаремы? Турки вразвалочку прошли через аэропорт, скрылись в самолете и уже стали закрывать за собой дверь, когда к самолету подбежали мы. У двери возникла небольшая перепалка, но в конце концов турки впустили нас внутрь. И оказалось, что это вообще был не наш «специальный самолет», это был самолет турок. И не мы позволили им лететь с нами, а они согласились лететь с нами, хотя и с большой неохотой. Не хотелось напоминать им, что это мы как американские налогоплательщики снабжаем их долларами, чтобы сохранить демократию в их великой державе. Все, чего мы хотели, – это сесть на этот самолет и убраться наконец к чертям собачьим из этого Тбилиси. Господин Хмарский к этому моменту чуть не плакал и грозил кулаком всему, что двигалось. У него созрел план написать об этом инциденте во все московские газеты.

Наконец нам разрешили сесть в самолет, и турки – а это были округлые и весьма упитанные турки – кряхтя, обосновались в своих креслах, явно раздраженные нашим присутствием. Они с подозрением косились на наш багаж. Надо сказать, что это были самые прекрасно пахнущие турки из всех, с какими мы когда-либо сталкивались. От каждого из них разило так, как будто он только что постригся за два доллара. У меня сложилось впечатление, что, пока мы ждали в раскаленном аэропорту, они принимали ванны из розового масла.

Мы энергично помахали нашим тбилисским хозяевам. Они были очень добры к нам и гостеприимны, а ведь мы доставили им столько хлопот. Наш друг кавалерист, он же водитель, яростно помахал нам в ответ. Он никогда не уставал.

В самолете было душно, потому что вентиляция, как обычно, не работала, к тому же в салоне стоял одуряющий запах розового масла. Машина тяжело поднялась в воздух и стала быстро набирать высоту, чтобы пролететь над Кавказскими горами. На горных хребтах мы видели древние крепости и укрепления.

Грузия – это волшебный край, и в тот момент, когда вы покидаете его, он сразу становится похожим на сон. И люди здесь волшебные. В самом деле, это одно из богатейших и красивейших мест на земле, и грузины его достойны. Теперь мы, наконец, поняли, почему русские, с которыми мы общались в Москве, всегда нам говорили: «Пока вы не видели Грузию, вы не видели ничего».

Мы пролетели над Черным морем и снова приземлились в Сухуми, но на этот раз наш экипаж купаться не пошел. Шеренга из продавщиц фруктов была на месте, и мы купили у них большой ящик персиков, чтобы подарить их в Москве корреспондентам. Мы специально выбрали твердые плоды, чтобы они не созрели все сразу. Грустно, правда, что они не созрели никогда – так и сгнили в том состоянии, в каком мы их купили.

Мы пролетели над отрогами Кавказа и вышли на бескрайние просторы. Посадки в Ростове не было – мы полетели прямо в Москву. В Москве было уже холодно: быстро приближалась зима.

Господин Хмарский был очень активным человеком, но на этот раз мы его почти что доконали. Даже гремлин Хмарского подустал. В московском аэропорту все прошло как по маслу. Нас встретили! Машина уже ждала нас, и мы добрались до Москвы без всяких проблем. Как же мы обрадовались, когда увидели в «Савое» наш номер с сумасшедшей обезьяной, безумными козлами и пронзенной рыбой! Когда мы поднимались по лестнице к себе в номер, Безумная Элла нам подмигивала и кивала, а медвежье чучело на третьем этаже встало навытяжку и отдало честь.

Капа залез в ванну со старым английским финансовым докладом, и пока он там сидел, я уснул. Насколько я понял, в ванной он провел всю ночь.

9

Москва пребывала в состоянии лихорадочной деятельности. Многочисленные бригады развешивали на зданиях гигантские плакаты и портреты национальных героев – они занимали целые акры. Мосты обрамляли гирлянды электрических лампочек. Кремлевские башни, стены и даже зубцы стен тоже были усыпаны лампочками. Каждое общественное здание подсвечивалось прожекторами. На всех площадях были сооружены танцевальные площадки, а кое-где стояли маленькие киоски, похожие на сказочные русские домики – здесь продавали сладости, мороженое и сувениры. К этому событию централизованно выпустили памятную медаль на колодке, и многие носили ее.

Почти ежечасно прибывали делегации из разных стран. Автобусы и поезда шли перегруженными. Дороги заполнили ехавшие в город люди, которые везли с собой не только вещи, но и еду на несколько дней. Они так часто голодали, что в поездках старались не рисковать, поэтому каждый брал с собой несколько буханок хлеба. Кумач, флаги и бумажные цветы украшали каждый дом. На здании каждого ведомства висело свое панно. Управление метрополитена выставило огромную карту московского метро, под которой ездил взад-вперед маленький метропоезд. Вокруг каждого стенда собирались толпы людей, которые глазели на него не только днем, но и ночью. В город прибывали вагоны и грузовики, груженные продовольствием: капустой, дынями, помидорами, огурцами. Это были подарки, которые коллективные хозяйства послали городу к его восьмисотлетию.

СССР. Москва. Сентябрь 1947

На прохожих были медали, ленты или ордена, напоминавшие о войне. В городе кипела работа.

Приехав в бюро Herald Tribune, я нашел там записку от Суит-Джо Ньюмана. Он задерживался в Стокгольме и просил меня написать для газеты статью о праздновании, поскольку он к этому празднику вернуться не успеет.

Капа лихорадочно возился со снимками, критикуя и собственную работу, и качество проявки – да абсолютно все. К этому времени у него уже собралось огромное количество негативов, и он часами стоял у окна, просматривая их на свет и страшно ругаясь. Все было неправильно, все было не так.

Мы позвонили в ВОКС господину Караганову и попросили его точно узнать, что нам надо сделать, чтобы вывезти пленки из России. Мы подумали, что должна существовать какая-то цензура, и хотели заранее узнать, к чему готовиться. Он уверил нас, что сразу же все выяснит и даст нам знать.

Вечером накануне празднования нас пригласили в Большой театр, но не сказали, что там будет. По какой-то счастливой случайности мы не смогли туда пойти, а позже узнали, что там было шесть часов речей, и никто не мог уйти, потому что в правительственной ложе сидели высокие чины. Это была одна из самых счастливых случайностей в нашей жизни.

Рестораны и кафе были заполнены людьми, а немногочисленные свободные места оказались зарезервированными для делегатов, которые приехали из разных республик Советского Союза и из других стран, поэтому мы никуда не могли попасть. Да что говорить – в тот вечер вообще было трудно поужинать. Город был просто забит народом; люди медленно гуляли по улицам, останавливались на одной площади, чтобы послушать музыку, а потом не спеша перемещались на другую. Они смотрели, потом шли дальше, чтобы посмотреть на что-то другое. Приезжие провинциалы наблюдали за всем происходящим широко раскрытыми глазами. Некоторые из них никогда раньше не бывали в столице, а такого богато иллюминированного города вообще не видели. На площадях танцевали, но нечасто. Большинство людей просто гуляли по празднично украшенному городу. В музеях было такое столпотворение, что туда невозможно было попасть. То же творилось и в театрах. Не было ни единого здания, на котором не висел бы хоть один очень большой портрет Сталина. Вторым по размеру был портрет Молотова. Еще были развешаны портреты руководителей союзных республик, героев Советского Союза, но те уже были размером поменьше.

СССР. Москва. Сентябрь 1947

Поздно вечером мы попали в гости к одному американскому корреспонденту в Москве. Он давно жил в России, хорошо говорил и читал по-русски. Корреспондент рассказал нам множество историй о трудностях содержания дома в современной России. Как и в гостиничном деле, многие проблемы возникают здесь из-за неэффективности бюрократической машины: огромное количество регистрационных записей и запутанная бухгалтерия делают невозможным любой ремонт.

После ужина он снял с полки одну книгу.

– Послушайте вот это, – произнес он и стал медленно читать, переводя с листа с русского на английский.

Перевод звучал приблизительно так (привожу не дословно и без особенностей стиля, но достаточно точно по содержанию):

«Русские очень подозрительно относятся к иностранцам; за последними постоянно надзирает тайная полиция. Она отслеживает каждый их шаг и докладывает о нем властям. Ко всем иностранцам приставлены агенты. Кроме того, русские не принимают иностранцев у себя дома и, похоже, боятся с ними даже разговаривать. Письмо, посланное в правительство, обычно остается без ответа, не дают ответа и на последующие письма. Если же человек становится докучлив, то ему говорят, что официальное лицо уехало из города или болеет. Иностранцы получают разрешение поездить по России только после великих хлопот, и во время путешествий за ними так же пристально следят. Из-за этой всеобщей холодности и подозрительности иностранцы, приезжающие в Москву, вынуждены водить знакомство исключительно друг с другом».

Там было еще много написано в том же духе. Дочитав отрывок, наш друг хитро взглянул на нас и спросил:

– Ну, что вы обо всем этом думаете?

– Это вряд ли пропустит цензура, – ответили мы.

Он засмеялся:

– Написано в 1634 году! Это из книги Адама Олеария, которая называется «Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно»… А вот послушайте отчет об одной «конференции», которая проходила в Москве.

Он взял другую книгу и прочитал приблизительно следующее:

«С русскими очень трудно вести дипломатию. Если кто-то предлагает план, они противополагают ему другой план. Их дипломаты не ездят по миру; в основном это люди, которые никогда не покидали Россию. Здесь русский, поживший во Франции, считается французом, а тот, кто жил в Германии, считается немцем, и дома им уже не очень-то и доверяют…

…Русские дипломаты никогда не действуют напрямую. Они никогда не говорят конкретно, а ходят вокруг да около. Они долго подбирают слова, перекладывают их, меняют местами, и в конце концов любая конференция завершается всеобщей путаницей».

– А это, – пояснил он, помолчав, – написал в 1661 году французский[14]14
  Здесь автор допустил неточность. Барон Августин Мейерберг (1622–1688) – австрийский придворный советник и дипломат. Посетив в 1661–1662 годах Россию с дипломатической миссией, он написал о своей поездке официальный отчет «Путешествие в Московию…». – Примеч. ред.


[Закрыть] дипломат барон Августин Мейерберг. Такие цитаты в нашем положении очень успокаивают, ибо заставляют думать, что в этом отношении Россия, похоже, не сильно изменилась. Дипломаты из разных стран уже лет шестьсот сходят здесь с ума. Поздним вечером наш хозяин повез нас в гостиницу. На полпути у него кончился бензин. Он вышел из машины, остановил первый попавшийся автомобиль, быстро переговорил о чем-то по-русски с шофером, дал ему сто рублей, мы сели в машину, и незнакомец довез нас до дому. Как выяснилось, так можно делать практически всегда. Поздно вечером тут почти любая машина становится дорогим такси. Это очень удобно, потому что обыкновенных такси в Москве практически нет. К тому же обычный таксист сам выбирает маршрут и под него набивает машину клиентами. Вы должны сказать, куда вам надо, и таксист ответит, едет он в этом направлении или нет. Словом, работа такси здесь немного напоминает работу трамваев.

В добавление ко всем украшениям к юбилею города было выпущено много транспортных средств; на улицах появились большие новые трамваи и безрельсовые трамваи[15]15
  Автор имеет в виду, конечно, троллейбусы. – Примеч. ред.


[Закрыть]. Автомобильный завод «ЗиС» изготовил много прекрасных новых машин, но почти все они использовались для обслуживания больших зарубежных делегаций.

Хотя было только 6 сентября, в Москве становилось очень холодно. Наша комната промерзала, но отопление обещали включить не раньше, чем через месяц. Когда мы не спали, приходилось расхаживать по номеру в пальто. Корреспонденты, проживавшие в гостинице «Метрополь», распаковывали свои электронагреватели, спрятанные на лето.

В день праздника Капа носился по улицам со своими фотоаппаратами почти с рассвета. С ним теперь был русский фотограф, который мог облегчить ему передвижение по городу и, если придется, объяснить милиционерам, что все в порядке. А на Красной площади к нему приставили милиционера – тот помогал ему со съемками и защищал от неприятностей. Теперь Капа мог фотографировать здания, стенды, толпы, лица, группы гуляющих людей и был так счастлив, как он может быть счастлив только во время работы.

СССР. Москва. Сентябрь 1947

На тротуарах многих улиц были устроены небольшие кафе. Одно из них находилось прямо напротив нашей гостиницы и состояло из двух столиков, накрытых белыми скатертями, вазы с цветами, большого самовара и застекленной витрины, в которой находились небольшие сэндвичи (это были открытые сэндвичи с сыром и колбасой), банки с соленьями, груши и яблоки. Все это предлагалось на продажу.

День выдался ясным и холодным. По улицам шествовали слоны из цирка, а перед ними шли клоуны. Военного парада в этот день не было, но на стадионе «Динамо» должно было проходить большое представление. Туда мы днем и отправились.

На стадионе действительно состоялось массовое выступление заводских рабочих в ярких костюмах. Они маршировали по полю, делали гимнастические упражнения, составляли разные фигуры. Мы увидели состязания по бегу среди женщин и мужчин, соревнования по толканию ядра и по волейболу, а еще прекрасно выдрессированных лошадей, которые танцевали вальс и польку, кланялись и делали пируэты. Здесь находилось какое-то важное правительственное лицо, но кто бы он ни был, мы его не увидели, потому что правительственная ложа была как раз на нашей стороне стадиона. Это был почти рекорд: за все время пребывания в России мы не увидели ни одной важной персоны. Сталин находился на Черном море и на торжество не приехал.

Представление на стадионе длилось весь день. Здесь прошли и показательные выступления велосипедистов, и гонки мотоциклов, и, наконец, был показан номер, который потребовал, очевидно, большой подготовки. По стадиону проехала вереница мотоциклов. Точнее, на каждом мотоцикле сидел мотоциклист, а за ним стояла девушка в облегающем костюме, которая держала огромный красный флаг. Когда мотоцикл разгонялся на полную скорость, большой флаг красиво развевался. Эта кавалькада дважды проехала по кругу стадиона, и программа завершилась.

Мы решили вернуться в гостиницу, поскольку мне еще надо было написать статью в Tribune, которую я обещал Джо Ньюману, а Капа хотел снова отправиться в гущу толпы, чтобы еще немного пощелкать. На полпути у нашей машины спустило колесо, и дальше нам пришлось пойти пешком. Впрочем, Капа быстро затерялся в толпе, и увидел я его очень нескоро. Ну а я наконец добрался до бюро Tribune, написал материал и отправил цензору.

Вечером мы ужинали с четой Арагонов, которые остановились в гостинице «Националь». У них был номер с балконом, который выходил на огромную площадь перед Кремлем. Отсюда мы наблюдали салюты, которые шли почти непрерывно, и весь вечер слушали артиллерийские залпы. Площадь под балконом была забита толпой. Наверное, здесь ходили взад-вперед, образуя водоворот, миллионы людей. В центре площади стояла сцена, на которой произносили речи, исполняли музыкальные произведения, танцевали и пели. Единственное место, где мы еще видели вблизи такое скопление народа, – это Таймс-сквер в новогоднюю ночь.

СССР. Москва. Сентябрь 1947. Салют во время празднования 800-летия Москвы

Только поздней ночью мы сумели пробиться сквозь толпу и вернуться в свою гостиницу. А тысячи людей все бродили по улицам, все глядели на огни и электрические панно.

Я лег спать, а Капа разложил сотни своих катушек с пленкой и достал негативы. Я уже видел сны, а он все еще просматривал их на свет и отчаянно ругался, что ничего не получилось. Он обнаружил, что один из фотоаппаратов, которым он все время снимал, слегка засвечивал пленку, и подумал, что испорчены все его пленки. Это его не порадовало. Мне стало так жалко Капу, что я решил не задавать ему завтра утром ни одного интеллектуального вопроса.

У нас оставалось очень мало времени, а сделать надо было еще многое. Например, мы хотели встретиться с русскими писателями. Когда мы только приехали в Москву, их здесь не было – кто отдыхал на море, кто уехал в Ленинград, кто находился за городом. Еще мы хотели сходить в драматический театр и на балет, а также посетить балетную школу. Капе нужно было сделать много фотографий. Каждый день или через день мы звонили в ВОКС и спрашивали, не прояснилась ли ситуация с нашими снимками, поскольку это уже стало нас беспокоить. Мы не могли получить никаких пояснений о том, что нам придется делать с фотографиями; знали только, что необходимо будет написать какое-то заявление. Но никакой другой информации не поступало: нам говорили, что вопрос решается. Тем временем выдвижные ящики шкафов в нашей комнате продолжали заполняться кассетами и лентами проявленной пленки.

Наступила поздняя осень, быстро приближалась зима. В Подмосковье над полями висел синий низкий туман. Люди всюду выкапывали картофель и закладывали на хранение капусту.

Между мной и Капой тоже пробежал холодок. Причина была в том, что в нашей комнате появился какой-то запах, и каждому из нас стало казаться, что это запах не совсем чистой одежды. Каждый считал, что он-то чистый! Мы часто принимали ванну, регулярно отдавали белье в прачечную. Но запах усиливался. Мы уже начали поглядывать друг на друга с определенным прищуром, уже сделали друг другу несколько пренебрежительных замечаний. Это не помогало: запах становился все хуже и хуже, так что пришлось держать открытым окно. Прошло целых три дня, прежде чем мы смогли обнаружить источник вони. Это были банки с дустом, которые нам дал генерал Макон. У одной из них была неплотно завинчена крышка, так что со временем пары ДДТ проникли наружу и пропитали всю комнату. Поскольку мы не подозревали о таком подвохе, каждый из нас валил вину за мерзкий запах на другого. Аромат аэрозоля приятен, когда вы знаете, что это такое, и ожидаете его появления. Но если вы не знаете, что это такое, то отнесетесь к нему с отвращением. В общем, мы очень обрадовались, когда обнаружили источник зла и ликвидировали его. Вскоре комната восстановила всю свою красоту и свежий воздух.

В ночь после празднования нас пригласил на ужин Эд Гилмор, который к тому времени уже простил Капу за кражу детективов Эллери Куин. Его жена – не только красавица, она еще и прекрасно готовит. Мы провели вечер в атмосфере счастливого, сытого, слегка алкогольного декаданса: Эд привез из Америки несколько новых пластинок со свингом. Мы пили мартини, ели маленькие хрустящие пирожки, а поздно вечером еще и немного потанцевали. Это был хороший вечер, и мы воздаем должное Эду Гилмору за его способность прощать, забыть те преступления, которые Капа совершил против него. На следующий день вернулся из Стокгольма Суит-Джо Ньюман. Он привез очень милые подарки: авторучку, несколько зажигалок, сигареты, консервированные деликатесы, а также несколько бутылок шотландского виски и чемодан, полный туалетной бумаги. Как хорошо, что он так вовремя вернулся!

Москва входила в зиму. Открывались театры, начинались балетные спектакли, в магазинах стали продавать толстую, подбитую ватой одежду и войлочную обувь, которые здесь носят зимой. На улицах стали появляться дети в шапках-ушанках и плотных пальто с меховыми воротниками. В американском посольстве электрики ускоренными темпами меняли проводку во всем здании. Прошлой зимой проводка перегорела, и без привычных электронагревателей всему персоналу посольства пришлось работать в пальто.

Мы были приглашены на ужин в дом, где жили пять молодых американских офицеров из военного атташата. Ужин был хорош, но жизнь военных нельзя было назвать счастливой, потому что они еще сильнее, чем другие, были ограничены в перемещениях, да и вести себя были вынуждены еще более осмотрительно. Я допускаю, что за русским военным атташе в Америке тоже пристально следят, но здесь перед их домом стоит милиционер в форме, и всякий раз, когда они выходят на улицу, их сопровождают преследователи, старающиеся быть невидимыми.

В этом приятном доме мы ужинали с американскими офицерами. Здесь подавали американскую еду: баранью ногу с зеленым горошком, вкусный суп, салат, мелкое печенье и черный кофе. За едой мы думали о том, что, наверное, четыреста лет назад в таком же доме, как этот, сидели за портвейном молодые британские и французские офицеры в красных шитых золотом мундирах, а за ними приглядывал русский стражник со шлемом на голове и пикой в руке, что стоял у ворот. Кажется, с тех пор все не слишком сильно изменилось.