Читать книгу "Русский дневник"

Проснувшись рано утром, мы обнаружили, что находимся в совершенно другой местности, вокруг абсолютно другие пейзажи. Мы попали в тропики, где лес подступает прямо к рельсам, где растут бананы, где воздух напоен влагой. В районе Тбилиси и земля, и воздух были совершенно сухими.

Маленькие домики вблизи железной дороги утопали в цветах и очень густой листве. На склонах цвели гибискусы, повсюду были цитрусовые деревья. Это богатейший и очень красивый край. На маленьких полях, тянувшихся вдоль дороги, росла кукуруза – почти такая же высокая, как в Канзасе, а в некоторых местах – вдвое выше человеческого роста. Мы видели также бахчи, на которых росли дыни. Было раннее утро, но люди выходили к дверям своих просторных и открытых домов, чтобы посмотреть на проходящий поезд. Женщины были одеты в яркие одежды, как всегда одеваются люди, живущие в тропиках. На них были красные, синие и желтые платки и юбки из живописной узорчатой ткани. Мы проезжали через бамбуковые рощи, через заросли гигантских папоротников и через поля высокого табака. Дома здесь были на сваях, с крутыми лестницами, ведущими на второй этаж. А около домов в свете утреннего солнца играли дети и собаки.

На холмах густо росли огромные деревья и буйная зеленая трава, которая ковром покрывала землю.

Потом мы въехали в район чайных плантаций. Чай – это, наверное, самая красивая сельскохозяйственная культура в мире. Низкие чайные кусты рядами тянулись на мили вдаль и поднимались на самые вершины холмов. Даже в этот ранний час женщины уже собирали молодые листочки с верхушек чайных кустов, и их пальцы мелькали среди зелени, словно птички.

Мы проснулись очень голодными, и это обстоятельство не сулило нам ничего хорошего. В поезде было совершенно нечего есть. Вообще за все время нашего пребывания в России мы не смогли купить в общественном транспорте ни крошки еды. Или вы везете съестное с собой, или голодаете. Этим объясняется и то огромное количество узлов, которые берут с собой местные путешественники: на долю одежды и багажа в них приходится одна десятая, а девять десятых – это еда. Мы снова попытались открыть окно, но впереди были тоннели, и нам снова запретили это делать. Вдалеке, намного ниже нас, синело море.

Поезд спустился к Черному морю и пошел вдоль береговой линии. Все побережье представляло собой гигантский летний курорт. Большие санатории и гостиницы стоят здесь очень тесно, и даже с утра пляжи заполнены отдыхающими – ведь сюда приезжают почти со всего Советского Союза. Теперь наш поезд останавливался, кажется, через каждые несколько футов, и на всех остановках с поезда сходили люди, которые приехали на отдых в тот или иной дом отдыха. К такому отпуску стремятся почти все советские трудящиеся: это вознаграждение за долгий тяжелый труд; здесь же восстанавливают здоровье раненые и больные. Глядя на восхитительный пейзаж, на спокойное море и вдыхая теплый воздух, мы окончательно поняли, почему люди, которых мы встречали в России, все время повторяли нам: «Подождите, вот увидите Грузию!..»

Батуми – очень приятный маленький тропический город, город пляжей и гостиниц, а также важный порт на Черном море. Это город парков и тенистых улиц, которым не дает накалиться морской бриз.

Здешний «Интурист» оказался лучшим и самым роскошным отелем Советского Союза. Номера были очень приятные, недавно отремонтированные, и в каждом номере был балкон, на котором стояли кресла. Окна от пола до потолка позволяли открыть для воздуха целые комнаты. После ночи, проведенной в купе старого музейного вагона, мы с тоской посмотрели на кровати, но сейчас они были не для нас. Мы едва успели помыться. У нас было совсем мало времени, а посмотреть нужно было очень много.

Днем мы посетили некоторые дома отдыха. Это были огромные дворцы, стоявшие среди великолепных садов, и почти все они выходили на море. В подобных ситуациях весьма опасно считать себя экспертами, а сегодня почти каждый, кто когда-то путешествовал по России, стал считать себя экспертом, и почти каждый такой эксперт не согласен со всеми остальными экспертами. Поэтому нам надо быть очень осторожными в том, что мы говорим об этих домах отдыха. Мы здесь пишем только то, что нам рассказывали там, где мы сами побывали. Но даже в этом случае, уверены, всегда найдется тот, кто будет доказывать обратное.

Первый дом отдыха, который мы посетили, выглядел как роскошная гостиница. Вверх с пляжа к нему вела большая лестница, он был окружен высокими деревьями, а огромная веранда выходила прямо в море. Дом принадлежал московскому отделению профсоюза электриков, и все, кто здесь остановился, были электриками. Мы поинтересовались, как они смогли сюда попасть, и нам ответили, что на каждом заводе и в каждом цеху существует профсоюзный комитет, куда входят не только представители рабочих завода, но и заводской врач. Комитет, рассматривающий кандидатуры тех, кому предстоит отпуск, принимает во внимание многие факторы: и стаж работы, и состояние здоровья, и степень усталости, и необходимость наградить человека за работу. Так, если рабочий перенес болезнь и ему требуется длительный отпуск, то заводской комитет отправляет его в дом отдыха.

Одна часть этого дома отдыха предназначена только для мужчин, другая – только для женщин, а третья – для семей, которым на время отпуска предоставляются квартиры. Есть ресторан, где все обедают, игровые комнаты, читальные залы, музыкальные комнаты. В одной игровой комнате люди играли в шахматы и шашки; в другой шел быстрый поединок в настольный теннис. Корты для большого тенниса были заполнены игроками и зрителями, а по лестницам шли вереницы людей, возвращавшихся с моря или спускавшихся вниз поплавать. Гостиница имела свои лодки и рыболовные снасти. Многие просто сидели в креслах и смотрели на море. Здесь были также выздоравливавшие после болезни и пострадавшие от несчастных случаев на производстве, которых послали поправиться на целебном воздухе Черного моря. В среднем отпуск длится двадцать восемь дней, но в случае болезни пребывание здесь может быть продлено на столько, на сколько посчитает нужным заводской комитет.

Нам рассказывали, что очень многие профсоюзы содержат на море дома отдыха для своих членов. В частности, этот дом отдыха мог одновременно принять около трехсот человек.

Потом мы проехали несколько миль по побережью и попали в санаторий, который тоже выглядел, как большая гостиница. Это был государственный санаторий для больных туберкулезом и другими легочными заболеваниями. Он представлял собой частично больницу, а частично – дом отдыха. Это было очень приятное солнечное место. Кровати лежачих больных стояли на балконах с видом на сады и море, амбулаторные больные гуляли, слушали музыку и играли в неизменные шахматы – игру, которая уступает здесь по популярности только футболу.

Пациенты в этом санатории были направлены сюда медицинскими организациями своих районов. Это было место реабилитации после болезни. Поначалу санаторий показался нам пустым, поскольку почти все пациенты спали, но потом в здании раздался звонок, и постепенно они стали выходить на прогулку.

Нам рассказали, что вдоль берега моря построены сотни таких санаториев – и действительно, двигаясь по прибрежной дороге, мы часто видели эти здания, скрытые среди деревьев на склонах холмов. Санаториев было очень много.

В дороге нас застиг сильный тропический дождь, мы вернулись в нашу гостиницу и, наконец, пару часов поспали. Разбудила нас необычная музыка. Сначала звучал пассаж на кларнете в неповторимом стиле Бенни Гудмана. Потом он замолкал, и начинал звучать второй кларнет, который проходил тот же пассаж, но уже отнюдь не в стиле Бенни Гудмана. В полусне нам потребовалось некоторое время, чтобы понять, что происходило в одной из соседних комнат. А происходило там вот что: кто-то слушал отрывок из записи Бенни Гудмана, а затем пытался подражать ему – причем абсолютно безуспешно. Но музыкант упорно продолжал свои попытки.

Только увидев, во что превращает американский свинг большинство европейцев, человек способен понять, какого мастерства и определенного настроя требует исполнение уникальной американской музыки. Возможно, наши музыканты столкнулись бы с такими же трудностями, встретившись с запутанными ритмами и мелодиями грузинской музыки, не знаю. Но можно с уверенностью сказать, что, несмотря на энтузиазм русских, они при исполнении нашей музыки сталкиваются с множеством проблем. Мы не часто встречали американский свинг в Тбилиси, но в Батуми слышали хорошее исполнение. Такая музыка нередко звучит в гостиницах, поскольку многие их постояльцы приехали из Москвы, где ее играют чаще.

Вечером мы были приглашены на концерт на берегу моря. Выступал музыкальный коллектив, который здесь называют «Тбилисский джаз-оркестр». Заняв свои места на маленькой эстраде рядом с пляжем, музыканты сыграли свои версии американских джазовых композиций – «Shine», «China Boy» и «In the Mood» – как всегда, «In the Mood». Перед концертом нам с Капой вручили огромные букеты цветов, из-за которых мы почувствовали себя немного глупо. Ни он, ни я не относимся к тому типу людей, которые готовы слушать концерт, выглядывая из-за горы гладиолусов весом пятнадцать фунтов. Это были очень большие букеты, и мы ничего не могли с ними сделать. Положить их на пол тоже было нельзя, так что мы были вынуждены глядеть на эстраду с оркестром сквозь частокол цветочных стеблей.

Мы поняли, почему они не справляются с американской музыкой. Наш свинг – это изобретательность и импровизация. Музыкант вкладывает в исполнение себя, свое воображение, в то время как музыканты местного оркестра рабски подражают записям, которые они слушают, – а эти записи неподражаемы. Если они хотят играть свинг, то нужно взять одну тему, например «Dinah», и импровизировать на нее. Вот это была бы музыка! Конечно, не американский свинг, но вполне мог получиться грузинский.

Наконец оркестр обратился к своей музыке и заиграл горячие танцевальные мелодии грузинских гор. Все вздохнули с облегчением – и мы тоже, потому что музыканты почувствовали себя дома, и это была их музыка. После окончания концерта руководитель оркестра и несколько музыкантов приехали к нам в гостиницу поужинать. Мы разговорились с сухопарым, подвижным руководителем и попытались через трехступенчатый перевод с участием Хмарского рассказать ему об американском свинге: как он возник, как развивался и что это такое вообще. Он был восхищен теорией возникновения свинга, и вместе с музыкантами они то и дело врубали в разговор экспансивные комментарии на грузинском языке. Для него оказалась новой сама идея, что музыканты, импровизируя на тему простой мелодии, становятся творцами музыки, которую не нужно записывать, не нужно сохранять, а нужно просто играть. И чем дольше они слушали нас, тем больше будоражила их эта идея. Мы сказали, что нет никаких причин использовать для импровизации только американскую музыку – с тем же успехом можно взять грузинскую тему, да и импровизировать на ее основе им будет легче. Немного погодя они внезапно вскочили, быстро попрощались с нами и убежали, а мы представили себе, как сейчас где-то в ночи на берегу Черного моря проходит дикий музыкальный эксперимент с импровизацией в американской манере.

Казалось, мы никогда не выспимся, но нас это нисколько не угнетало. Мы все время куда-то бежали, и у нас просто не было времени думать о таких мелочах. Фотоаппараты Капы щелкали, как петарды на салюте, и он был завален горами заснятой пленки. Мы… Попытаюсь сформулировать точнее, ну, что-то вроде этого: мы все время на что-то смотрели и что-то осматривали. При обычном, очень неэффективном существовании мы смотрим на вещи изредка, а в остальное время просто расслабляемся и ни на что не смотрим. Но поскольку в этой поездке у нас было очень мало времени, нам приходилось каждую минуту на что-то смотреть – а это утомляет. И еще об одном. В последнее время мы жили такой добродетельной жизнью, которая в истории человечества наблюдалась только раз – ну, может, два. Частично это было сделано намеренно, потому что у нас было слишком много дел, а частично – потому, что порок был нам сейчас не очень доступен. Вообще-то, мы довольно нормальные особи. Нам нравится любоваться точеными женскими щиколотками, особенно если они вложены в хорошо сидящий нейлоновый чулок, и даже ножками на несколько дюймов выше щиколотки. Мы любим все ухищрения, все виды лжи и все приемы, которыми пользуются женщины, чтобы обмануть и заманить в ловушку невинных и глупых мужчин. Нам очень нравятся все эти штучки – и великолепные прически, и духи, и красивая одежда, и лак для ногтей, и помада, и тени на глазах, и накладные ресницы. Мы определенно жаждем быть обманутыми и одураченными. Мы любим сложные французские соусы и марочные вина – да, и шампанское Perrier-Jouët, лучше 1934 года или около того. Мы любим душистое туалетное мыло и мягкие белые рубашки. Нам нравится цыганская музыка, которую играет целый батальон людей со скрипками. Нам нравится безумный, пронзительный звук трубы Луи Армстронга и истерический смех кларнета Пи Ви Рассела. Но мы вели кристально чистую и добродетельную жизнь. Мы сознательно были очень осмотрительными. По сообщениям советской прессы, чаще всего нападения на иностранцев случаются на почве пьянства и разврата. Мы же пока пьем умеренно и ведем не более развратный образ жизни, чем большинство людей. Хотя… все в мире меняется, и, может быть, мы потом преисполнимся решимости вообще вести жизнь святых. Возможно, нам даже удастся это сделать – отнюдь не к полному нашему удовлетворению.

Наверное, надо назвать еще одну вещь, которая нас в России утомляла: разговоры с нами постоянно поддерживались на высоком интеллектуальном уровне. Мы не будем категорически настаивать на том, что русские – чопорные, непьющие и неразвратные люди, ибо не знаем, как они ведут себя в более неофициальные моменты. Может, да, а может – нет. Но вполне вероятно, что мы немного красовались друг перед другом, как надуваются домохозяйки на вечеринке. Во всяком случае, сейчас мы не только очень устали, но и почувствовали внутри себя шевеление чего-то декадентского.

Утром шел сильный, но теплый легкий дождь. Мы перевернулись на другой бок и снова уснули. Только около десяти часов утра проглянуло солнце, и за нами пришел сопровождающий, который повез нас на государственную чайную плантацию.

Сначала мы ехали вдоль побережья, потом через расселину в зеленых горах проникли в длинную долину. Здесь на мили тянулись темно-зеленые чайные кусты и кое-где виднелись кроны апельсиновых деревьев. Это было очень приятное место – и первое государственное хозяйство, которое мы посетили.

СССР. Грузия. 1947

И в этом случае мы не можем делать обобщения, мы рассказываем только о том, что видели и слышали. Это государственное предприятие управлялось, как американская корпорация. Оно имело управляющего, совет директоров, сотрудников. Рабочие предприятия жили в новых, чистых и красивых многоквартирных домах. Каждая семья имела свою собственную квартиру, а работавшие на чайных плантациях женщины могли устроить детей в детские ясли. У работников плантации был такой же статус, как и у заводских рабочих.

Это была очень большая плантация с собственными школами и даже с собственными оркестрами. Управляющий был деловым человеком и легко мог бы руководить филиалом американской компании. Этим предприятие очень отличалось от коллективных хозяйств, где каждый крестьянин имеет долю с дохода всего коллектива. Здесь же была просто фабрика, предприятие по выращиванию чая.

Мужчины в основном обрабатывали землю, а женщины своими ловкими пальцами собирали чай. Они медленно двигались вдоль длинных рядов чайных кустов. За работой они пели, перекликались и выглядели очень колоритно. Капа сделал множество их фотографий. Здесь, как и везде, были предусмотрены награды за высокие профессиональные показатели. Так, среди работниц была девушка, которая получила медаль за скорость сбора чая. Действительно, когда она собирала свежие зеленые листочки и складывала их в корзину, ее руки летали над чайными кустами со скоростью молнии. Темная зелень чайных кустов и цветные женские одежды на склоне холма создавали живописно картину. А у подножия холма стоял грузовик, на котором свежесобранный чай увозили на перерабатывающую фабрику.

Мы последовали за грузовиком на чайную фабрику, которая была полностью механизирована. Измельчители разминали чай, после чего он окислялся и на транспортерах проходил через сушильные установки. На фабрике работали почти исключительно женщины – директором была женщина, дегустаторами – женщины. Они же обслуживали машины, на которых измельчался и окислялся чай, женщины же его сушили в печах и упаковывали. Мужчины только перетаскивали ящики с упакованным чаем.

Директор фабрики, красивая женщина лет сорока пяти, – выпускница сельскохозяйственного учебного заведения по специальности «Чай». Ее фабрика производит много сортов чая – от лучших, состоящих из маленьких верхних листочков, до плиточного чая, который отправляют в Сибирь. Поскольку чай является главным напитком русского народа, чайные плантации и чайные фабрики принадлежат к одной из самых важных отраслей региона.

Когда мы уезжали, директор подарила каждому из нас по большой пачке замечательного местного продукта. Это был отличный чай! Мы уже давно бросили пить кофе, потому что тот напиток, который здесь называли «кофе», совершенно никуда не годился. Мы уже привыкли пить чай, и с этого времени стали сами себе его заваривать на завтрак. Наш чай был намного лучше того, что продавался.

Мы остановились возле небольших детских яслей, где полсотни крошек танцевали на зеленой траве – это были дети женщин, которые работали на чайной плантации. Капа отыскал красивую маленькую девочку с длинными локонами и огромными глазами и хотел ее сфотографировать, но она смутилась и заплакала так, что никто ее не мог успокоить. Тогда он сфотографировал маленького мальчика, который тоже заплакал. Одним словом, Капа – друг детей. Воспитательница сказала, что девочку было трудно успокоить, потому что она – не грузинка, а украинская сирота, которую взяли в грузинскую семью. Пока она чувствовала себя скованно, потому что еще не могла говорить по-грузински. Многие грузинские семьи приняли детей из разрушенных районов, поскольку эту богатую землю не затронула война и люди чувствовали ответственность по отношению к остальной стране. То и дело мы останавливались у маленьких домиков и заходили внутрь. Возле каждого дома были огород и сад. И в каждом доме нас угощали горстью фундука, или каким-то местным сыром, или свежим черным хлебом, или хозяин просто срывал грушу с дерева, которое росло за домом, или дарил нам гроздь винограда. Нам казалось, что мы и так непрерывно едим, но отказаться не было никакой возможности. Мы также попробовали грузинскую водку, которую не рекомендуем никому, ибо это жидкий огонь, это страшно крепкий напиток, и наши желудки просто не смогли ее принять. Строго говоря, это вообще не водка, а то, что мы привыкли называть граппой, то есть продукт перегонки выжимок винограда, которые остаются после производства вина. Для нас она оказалась слишком жестоким испытанием.

Когда еда перестала помещаться в желудки, нас нашел руководитель хозяйства. Это был высокий стройный человек, который ходил в форме без погон и жесткой фуражке. Оказывается, он хотел попросить нас зайти к нему в дом и перекусить чем бог послал. Через Хмарского и еще одного переводчика мы объяснили, что если съедим еще хоть кусочек, то нас точно разорвет. Тогда он объяснил нам, что вся еда будет чисто символической – «сущие крохи» – и что на самом деле он просто хотел пригласить нас в свой дом выпить с ним по бокалу вина, и, если мы согласимся, то это будет для него великая честь.

Мы потихоньку начинали верить, что у русских (в широком смысле) есть секретное оружие, действующее, по крайней мере, на гостей, и это оружие – еда. Мы, конечно, не смогли отказаться перекусить и выпить бокал вина, и мы пошли с ним к его дому, аккуратному маленькому домику, который стоял на холме.

Это можно было предвидеть. Перед его домом, во дворе, на аккуратно подстриженном газоне, находилось множество людей, приглашенных на «сущие крохи» и бокал вина. Две красивые девушки вышли из дома с кувшинами воды. Они полили воду на наши руки – так мы умылись. Девушки протянули нам белые полотенца с красной вышивкой – так мы вытерлись.

А потом нас пригласили в дом. Пройдя через коридор, мы оказались в большой комнате. Комната была увешана яркими ткаными ковриками; некоторые из них напомнили нам индийские покрывала. Пол был покрыт циновками, напоминавшими мексиканские petate. При виде стола мы чуть не умерли. Стол был длиной около четырнадцати футов (под четыре метра), он ломился от еды, а вокруг него сидело два десятка гостей. Я думаю, что мы в первый и последний раз в своей жизни присутствовали на ужине, где в качестве закусок подавали жареных цыплят, причем на каждую порцию приходилось по половине цыпленка. Затем перешли к холодной вареной курице, залитой вкусным холодным зеленоватым соусом со специями. Потом были сырные палочки, салаты из помидоров и грузинские соленья. Потом подали рагу из ягненка под густым пряным соусом. Потом был какой-то местный жареный сыр. Был плоский грузинский ржаной хлеб, нарезанный как фишки для покера. А в центре стола громоздились фрукты: виноград, груши и яблоки. Самое страшное – все это было невообразимо вкусно. Вкус каждого блюда был для нас в новинку, и нам хотелось перепробовать их все! От переедания мы едва не отдали концы. Капа, гордящийся своей талией в тридцать два дюйма (восемьдесят сантиметров), ни за что не хотел ослаблять брючный ремень, в результате чего заработал распухший подбородок и выпученные покрасневшие глаза. Я чувствовал, что без пары-тройки дней полной голодовки мне никогда не вернуться к нормальной жизни.

Я вспомнил – и, наконец, понял суть – историю, которую мне рассказывал один англичанин. Во время войны он был командирован в Америку для закупки чего-то там, и оказался на Среднем Западе. Всюду, где он появлялся, его кормили до отвала. Он поедал по три-четыре ужина в день. Его замучили обедами, а в промежутках между ними люди все время старались его чем-то подкормить. Им было его жалко – «ведь в Англии совсем нечего есть». Видимо, они хотели откормить гостя до такой степени, чтобы он смог некоторое время продержаться на запасах накопленного жира. Через три дня он уже был серьезно болен, но от него не отставали. К концу недели командированный впал в глубокое отчаяние. Его желудок, привыкший к простой английской еде, восстал против такого обращения. Но люди, видя, что он заболел, все сильнее жалели его – и все больше кормили. Будучи честным человеком, он пытался объяснить, что изобилие пищи его убивает, но ему просто не верили. Потом он стал привирать, рассказывая, что не может столько есть, зная, что многие люди в Англии лишены подобных яств, но над гостем смеялись и продолжали его кормить. Он рассказывал, что, когда приближался к какой-нибудь ферме, там сразу начиналась массовая резня кур, а однажды утром, за бритьем, он обнаружил куриные перья на своей бритве. В конце двухнедельной командировки он потерял сознание и был доставлен в больницу, где его еле привели в чувство. Лечащий врач предупредил его, что в таком состоянии нельзя много есть – даже если он чувствует сильнейший голод. Больной дико захохотал и зарылся головой в подушку. В свое время я полагал, что в этой истории много преувеличений, но теперь начинаю верить, что все это была истинная правда.

За грузинским столом у нас тоже начались проблемы. Если мы не ели, нас заставляли, а если мы ели, то нам мгновенно подкладывали новые порции. Над столом летали графины местного вина. Это было восхитительное вино, легкое и полнотелое – наверное, оно спасло и наши жизни. После нескольких бокалов вина хозяин встал. С кухни пришла его жена, красивая черноглазая женщина с волевым лицом, и встала рядом с ним. Хозяин выпил за наше здоровье и за процветание Соединенных Штатов. А потом назначил своего лучшего друга тамадой – ответственным за речи гостей. Как нам рассказали, это старинный грузинский обычай. С этого момента за столом никто не может произнести тост без его разрешения. Если кто-то хочет предложить тост, то он должен передать слово тамаде, которого обычно и выбирают за его талант произносить речи. После этого тамада произносит предложенный тост. Говорят, при таком подходе гости меньше говорят не по делу.

Тамада произнес довольно длинную речь. Тут следует пояснить, что в данном случае даже короткая речь становилась долгой, ибо каждое предложение нужно было перевести с грузинского языка на русский и с русского на английский. И бог весть какие идеи в ходе такого перевода были утрачены или искажены – особенно по мере того, как обед подходил к кульминации. Тамада работал в хозяйстве экономистом. После обычных вежливых пассажей в первой части тоста он перешел к своему хобби. Он выразил сожаление по поводу несчастных случаев и недоразумений, которые вынуждают американцев и русских отдаляться друг от друга. По его словам, у него есть ответ на вопрос, как это исправить, и этот ответ – торговать. Он сказал, что между Россией и Америкой нужно заключить договор о торговле, потому что Россия крайне нуждается в том, что может производить Америка: в сельхозтехнике, тракторах, грузовиках, локомотивах. Он предположил, что Соединенные Штаты, возможно, испытывают потребность в некоторых продуктах, которые производит Россия. Он упомянул драгоценные камни и золото, целлюлозу, а также хром и вольфрам. По-видимому, экономист долго размышлял над этой проблемой, но, похоже, не догадывался о многих трудностях, стоявших на пути такого соглашения. Впрочем, нужно признаться, что и мы о них ничего не знали.

СССР. Грузия. 1947

Поскольку мы были иностранцами и не могли направить свое предложение тамаде в письменном виде, нам разрешили ответить на его тост. Мы предложили тост за упразднение штор всех видов – железных занавесов, нейлоновых занавесок, политических драпировок, завес лжи и предубеждений. Мы считаем, что занавес – это прелюдия к войне. Если война начнется, то произойдет это только по одной из двух причин: либо по глупости, либо по злому умыслу. Если это произойдет по злому умыслу со стороны каких-то руководителей, то их нужно отстранить от власти. Если же это произойдет по глупости, то нужно более внимательно рассмотреть такую причину. Мы предположили, что поскольку все, даже самые глупые и воинственные люди, не могут не понимать, что в современной войне победить нельзя, то любой руководитель с любой стороны, который всерьез предлагает начать войну, должен быть выслежен и обезврежен как безумец и преступник. Капа видел большую войну, я тоже немного видел войну, и мы оба испытываем к ней схожие сильные чувства.

В конце нашего тоста вино рекой полилось из графинов, все встали, и каждый чокнулся бокалом с каждым из остальных присутствовавших за столом. Выпили очень по-грузински: каждый взял бокал так, что его рука сплеталась с рукой соседа, и пил из своего бокала. Женщины вышли из кухни, у входа собрались соседи – им тоже передали графины с вином.

Грузины, с которыми мы общались, очень похожи на валлийцев. В любой группе, состоящей, скажем, из десяти человек, всегда найдется по крайней мере семь человек с прекрасными голосами. За нашим столом тоже вспыхнуло пение, великолепное хоровое пение. Здесь пели песни грузинских пастухов, живущих высоко в горах, и старые военные песни. Голоса были настолько хороши, а многоголосье настолько слаженно, что казалось, будто перед нами почти профессиональный ансамбль – хотя, конечно, никакого ансамбля не было. Потом темп песен стал более быстрым. Двое мужчин взяли стулья, перевернули их, положили на колени, стали стучать по ним, как по барабанам, и начались танцы. Танцевали пришедшие с кухни женщины, танцевали выскочившие из-за стола мужчины… А музыкальным сопровождением им служил хор мужских голосов, стук по перевернутым стульям и хлопки руками.

Это был великолепный вечер танцевальной музыки. Иногда солировал мужчина, иногда – женщина, а иногда они танцевали вместе, делая маленькие быстрые шаги, как это принято при исполнении традиционных грузинских танцев… Вот что получается, когда заходишь в грузинский дом «только перекусить и выпить бокал вина». Но увы – нам нужно было прощаться.

Пока наша машина мчалась по холмам вниз к Батуми, снова полил дождь.

Этим вечером мы должны были сесть на поезд до Тбилиси, но до этого нам предстоял поход в театр. Мы были так измотаны едой, вином и впечатлениями, что спектакль не оставил в нас большого следа. Давали «Царя Эдипа» на грузинском языке, и мы еле открыли глаза, чтобы разглядеть, что Эдип – это красивый мужчина со сверкающим золотым зубом, а его рыжий парик – не просто рыжий, а ослепительно рыжий. Действие происходило на лестнице, так что Эдип метался по ней вверх-вниз, громко и с выражением декламируя текст. Но к тому времени, как он выколол себе глаза и разорвал на себе окровавленные одежды, наши глаза уже почти закрылись, так что требовались невероятные усилия, чтобы их открыть. Половину всего спектакля зрители смотрели на нас, американских гостей: приезжие американцы встречаются здесь ненамного чаще залетных марсиан. Однако мы не могли выглядеть достаточно представительно для такого момента, так как пребывали в полусне. Наш сопровождающий вывел нас из театра, затолкал в машину, а потом перегрузил в вагон. Мы все это время вели себя, как лунатики. В ту ночь мы даже ни разу не поспорили с проводником по поводу открытых окон. Мы просто повалились на свои полки и почти мгновенно уснули.

Эти потрясающие грузины превзошли все наши ожидания. Они могли переесть, перепить, перетанцевать и перепеть кого угодно. В них бушевали яростное веселье итальянцев и энергия бургундцев. Все, за что они брались, они делали очень лихо. Они ничуть не похожи на русских, с которыми мы встречались, и легко понять, почему ими так восхищаются жители других советских республик. В тропическом климате их жизненная энергия только усиливается, и ничто не в силах стереть их яркую индивидуальность и сокрушить их волю. Многие столетия это пытались сделать завоеватели, царские армии, деспоты или мелкая местная знать. Все разбивалось об их непоколебимый дух.