Текст книги "Нежная война"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nezhnaya-voyna-179343.jpg)
Автор книги: Джулия Берри
Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Афродита
Прощание – 24 ноября, 1917
Джеймс проводил ее до угла, на котором висела полосатая вывеска «Королевской бороды». Никто из них не знал, как попрощаться.
– До завтра, – напомнил Джеймс. – Не забудь про концерт. Может, после этого выпьем по чашечке чая?
– Во сколько встретимся? – Хейзел закусила губу.
«И что мне сказать родителям?»
– Давай встретимся в час, прямо на этом месте, – он посмотрел на нее. – Я куплю билеты.
Она кивнула.
– Хорошо.
Пришло время расставаться. Они оба это знали, но никто не двигался с места.
– Чем ты обычно занимаешься воскресным утром? – спросил Джеймс.
– Я аккомпанирую для хора в церкви Святого Матфея, – ответила Хейзел. – Наш органист…
– На фронте?
Она кивнула, но затем покачала головой.
– Он погиб там, – сказала Хейзел. – Он вроде как здесь, но в то же время и нет, потому что его могила во Фландрии.
Она опустила взгляд, чтобы не смотреть Джеймсу в глаза. Он все понял и попытался разрядить обстановку, зачитав отрывок из стихотворения:
– И коль мне суждено погибнуть вдали от Англии родной…
– …то станет Англией та часть земли чужой, где я паду[5]5
Отрывок из стихотворения «Солдат» Руперта Брука.
[Закрыть], – пробормотала Хейзел. – Что за чушь.
«Пожалуйста, не умирай».
– Все в порядке, – сказал Джеймс. – Я в порядке. Я не против отправиться на фронт.
Ложь и правда, которая с каждой минутой все больше превращалась в еще одну ложь.
– Столько ребят отправилось на войну, и если я не поеду… Кто-то же должен остановить Кайзера.
Что она могла на это сказать? Что она не против?
Джеймс первым нарушил тишину.
– Он был хорошим органистом?
– Не особо, – она сморщила нос. – Но когда в церкви читали прощальную речь, можно было подумать, что они говорят, как минимум, о Георге Фридрихе Генделе.
Для Джеймса остаток дня оказался затуманен особыми чарами – магией Хейзел. Ему хотелось прильнуть к ложбинке на ее шее. Даже если эта шея была плотно замотана в шерстяной шарф.
Но это было слишком скоро, ведь он знал Хейзел всего двенадцать часов, и все, что их объединяло – два танца и чашка кофе (просто замечательного кофе, но все же).
Поэтому он сжал ее руку.
– Пожалуй, мне пора идти.
Она кивнула.
– Уверена, у тебя еще много дел.
Он поцелует ее? Хейзел выжидала. Хотелось ли ей этого?
Она старалась не таращиться на его губы.
Такая хорошенькая. Она была очень, очень хорошенькая. Сначала Джеймса захватила музыка, потом – ее глаза, но только теперь он увидел, насколько она очаровательна. Удивительно, что ему не приходилось постоянно отгонять от нее других молодых людей.
Я велела ему поцеловать ее.
Вместо этого он осторожно провел пальцем по ее щеке и кончику носа.
«Уходи сейчас, или не уйдешь никогда», – сказал он себе.
– До завтра, – Джеймс развернулся, чтобы уйти.
«Значит, никакого поцелуя».
– В час! – Отчаянная попытка продемонстрировать, что она вовсе не расстроилась, что осталась без поцелуя. Но меня не проведешь.
Объяснять происходящее и тем более противиться ему не было никакого смысла. Джеймс не понимал, что он чувствует, но в его сознании уже укрепилась одна мысль: его счастье принадлежало юной пианистке. Вопрос лишь в том, захочет ли она его сохранить.
Афродита
Сомнения – 24 ноября, 1917
Когда Хейзел вернулась домой, выяснилось, что ее родители ушли по делам, так что ей даже не пришлось объясняться. Пока что. Она села за пианино, приготовившись к долгой репетиции – это было единственным лекарством от бабочек в животе, которые не оставляли ее в покое последние двенадцать часов. Но в середине произведения она отвлеклась и уставилась в окно. Что сейчас делает Джеймс? Во время игры она совершенно нелепо ошибалась и выбирала только печальные, сентиментальные баллады. Хейзел была безнадежна.
Джеймс справлялся немного лучше. Он отправился приобрести военную форму и вещевой мешок вместе со своим дядей. «Собери все проблемы в свой старый вещмешок, и улыбайся, улыбайся, улыбайся»[6]6
Военный марш времен Первой мировой войны, написанный Феликсом Пауэллом.
[Закрыть]. Эта военная песенка постоянно крутилась у него в голове. Потный старый продавец коротко объяснил, для чего может понадобиться та или иная вещь, обозначив список всего, что может произойти в окопах. Траншейная стопа[7]7
Траншейная стопа – разновидность обморожения, которое поражает ступни ног из-за продолжительного холода, сырости и малоподвижности.
[Закрыть]. Вши. Лютый холод. Вечная сырость. Грязь. Шрапнель. Голод. Гангрена. Венерические заболевания.
Джеймсу казалось, что его стошнит.
– Не волнуйся, – сказал его дядя, когда они зашли пообедать в столовую. – Может, тебя отправят в какое-нибудь поселение. Или назначат на хозяйственное обслуживание.
Дядя Чарли служил во время второй Англо-бурской войны, но никогда не принимал участия в боях. Он занимался транспортом и доставкой припасов.
– Кроме того, – добавил он, – американцы прибудут на помощь, как только президент Вильсон закончит призыв и проведет подготовку. Может, в этом году все будет кончено к Рождеству.
То же самое говорили и в 1914 году.
– Как прошли вчерашние танцы? – спросил дядя Чарли. – Танцевал с какими-нибудь симпатичными девушками?
Джеймс уставился в пол, чувствуя на себе пристальный взгляд дяди.
– Познакомился с кем-то? – усмехнулся он.
Этот вопрос не требовал ответа, и Джеймс промолчал.
– Вот и славно, – сказал его дядя. – Совсем скоро тебе пора будет уезжать. Ты заслуживаешь немного повеселиться.
Эти слова заставили Джеймса поморщиться. Мисс Хейзел Виндикотт не подходила под определение «немного повеселиться». Она значила для него гораздо больше.
Джеймс быстро доел свой обед, поблагодарил дядю Чарли и отправился бродить по Лондону. В конце концов юноша оказался в кинотеатре, в одиночестве, за просмотром какого-то посредственного фильма, после чего он вернулся домой и лег спать. В это время Хейзел с матерью слушали проповедь военного священника о том, как бог приглядывает за английскими солдатами на фронте.
«Только не за нашим органистом», – подумала Хейзел.
Ее отец был в Таун-холле – так назывался небольшой театр и музыкальный зал в Попларе, где он играл на фортепьяно по воскресеньям. Когда проповедь закончилась, Хейзел проводила мать до дома, а затем собралась в Таун-холл, чтобы провести вечер с отцом.
– Это не место для юной леди, – сказала ее мать. – Твоему отцу это не понравится.
– Я буду переворачивать для него страницы, – заверила ее Хейзел. – И ни на шаг от него не отойду.
И она не солгала. Девушка провела уютный вечер рядом с отцом, одетым в шляпу-котелок и полосатую рубашку с бабочкой. Его ловкие пальцы вдыхали жизнь в такие мелодии, как «Велосипед для двоих», «Я – Генри Восьмой», «Берти из Боу» и, конечно, «Типперэри».
Хейзел понимала, что игра отца не впечатлила бы месье Гийома – ее репетитора, – но ей все равно нравилось за ним наблюдать. Когда она была совсем крошкой, папа сажал ее на колени и играл так, словно ее кудрявая голова не закрывала ему ноты. Его гибкие руки с легкостью подчиняли себе октавы, исполняя популярный репертуар звезд музыкальных залов.
И они были настоящими звездами. Вечер за вечером исполнители завладевали сценой и сердцами жителей Поплара. Они выступали, они кланялись, а затем спешили к автомобилю, припаркованному на задней улице, чтобы успеть в следующий зал, чтобы снова выйти на подмостки. Самые популярные из них могли петь, танцевать, рассказывать шутки и показывать пантомимы всю ночь напролет. В цветастых костюмах, в офицерской форме, в откровенных платьях и блестящих пиджаках. А некоторые – с выкрашенным в черный цвет лицом.
Такие артисты приводили зрителей в восторг.
– Посмотрите на смешного негра! – визжали женщины. – Спой еще раз, черномазенький!
Но отцу Хейзел это не нравилось. Когда выступали мужчины с черной краской на лице, его рот складывался в напряженную, прямую линию, а взгляд не отрывался от клавиш.
– Твой папа – трус, Хейзи, – сказал он. – То, чем они занимаются – неправильно. Это отвратительно и не по-христиански. Если бы я был мужчиной, я бы уволился в знак протеста.
Отец взял ее за руку.
– Чем бы ты тогда занялся?
– Это не важно, – вздохнул он. – Я – трус. Я поддерживаю эту чушь, чтобы платить по счетам. Помни, мы все – божьи дети. Будь смелее меня.
Хейзел не могла представить себе ситуации, в которой ей понадобилось бы проявить смелость. Но уже очень скоро она вспомнит напутствие отца.
Декабрь 1942
Первый свидетель
– Я хочу вызвать своего первого свидетеля, – сказала Афродита судье.
Арес кладет подушку на свою оголенную грудь.
– Ты же не позовешь сюда смертных?
– Держи себя в руках, – говорит ему богиня. – Ваша Честь? Вы позволите?
Гефест размышляет: на что он соглашается? План побега? Попытка позвать на помощь? Но она зашла так далеко в своей истории. Ему любопытно, и он молча кивает.
Она бросает взгляд на окно. По нему проносится яркий световой луч, и уже через секунду они слышат стук в дверь.
– Заходи, – говорит Афродита.
В номер заходит высокий мужчина в свободном полосатом костюме голубого цвета, гибкий и атлетичный. На нем яркий галстук цвета фуксии, бело-коричневые оксфорды и белая шляпа, надвинутая на лоб.
Слишком много мужской красоты для одной комнаты. Вновь прибывший просто прекрасен. Греческий профиль, мускулистая фигура, золотистое сияние кожи. Он идеален.
Молодой мужчина видит пленников, накрытых золотой сетью, и фыркает от смеха.
– Даже не представляю, что у вас тут происходит, – он поднимает руки в воздух. – Но я вас не осуждаю. В конце концов, не я здесь судья, – юноша замечает в руках Гефеста судейский молоточек.
Посмотрев на Афродиту, он приподнимает шляпу в приветственном жесте.
– Добрый вечер, сестренка.
– Добрый вечер, Аполлон, – отвечает богиня. – Закат сегодня особенно прекрасен.
– Приятно, что ты заметила, – он прыгает на кровать, проверяя, насколько в матрасе упругие пружины. – Так что у вас происходит?
– Трибунал ревнивого мужа, – объявляет Арес. – Его жена выбрала мужчину получше.
– Тебе нужно окунуться в ледяную воду и прийти в себя, – вмешивается Гефест.
– Она рассказывает историю, – говорит Арес Аполлону. – Чтобы объяснить, почему она выбирала меня. Почему Любовь любит Войну, так сказать.
Он чувствует себя умным. Редкое явление за пределами поля боя.
– Ты вообще слушал меня все это время? – огрызается Афродита.
– Почему Любовь любит Войну? – эхом повторяет Аполлон.
– Дело совсем не в этом, – протестует богиня, но Аполлон уже заинтригован.
– Я просто без ума от Войны, – заявляет он.
Арес морщит нос.
– Что ж, это довольно неловкая ситуация…
– Возможно, в другой раз, – говорит Аполлон с ленивой грацией. – Я не тебя имел в виду.
– И Колизея не хватит, чтобы вместить самовлюбленность этих двоих, – бормочет Гефест.
– Афина – вот кто в моем вкусе, – объясняет Аполлон. – Яростная, прекрасная, невероятная. Война, мудрость и ремесло. Мы были бы отличной парой. Изысканной и модной. Богемной, но приземленной. Только представьте, какие бы у нас были дети.
– Забудь об этом, – говорит Афродита. – Афина не влюбится ни в тебя, ни в кого-либо еще. Поверь мне.
– Я еще завоюю ее сердце, – отвечает Аполлон. – Но, возвращаясь к твоему вопросу, в чем притягательность Войны?
Гефест стучит своим судейским молотком.
– Вопрос отклонен. Меня это не интересует.
Аполлон задумчиво потирает подбородок.
– Взять, к примеру, чуму. Во время последней войны, моя так называемая «испанка»[8]8
Испанский грипп, или «испанка» (1918–1920 гг.) был, вероятней всего, самой массовой эпидемией гриппа за всю историю человечества как по числу заразившихся, так и по числу умерших.
[Закрыть] стала настоящим триумфом. Она забрала вдвое больше душ, чем твоя «великая» война, Арес.
– И ты этим гордишься? – изумляется Гефест.
– Дело не в количестве трупов, бог вулканов, – говорит Аполлон. – Я имею в виду ужасающую красоту масштабной, разрушительной силы. Когда Посейдон сотрясает землю и цунами смывает в океан все прибрежные поселения – это стоящее зрелище. Признай, тебе понравилась трагедия, разыгравшаяся у подножия Везувия. Ты гордишься тем, что случилось в Помпеях.
Гефест старательно изображает скромность.
– Прошло уже две тысячи лет, а люди все еще говорят об этом.
Аполлон пожимает плечами.
– Мы – художники, – он призывает из воздуха блюдо с виноградом, финиками и сырами, съедает несколько кусочков, а затем обращается к Аресу. – Не говори, что ты не наслаждался Битвой на Сомме или при Вердене. Ты был пьян от крови, – Аполлон жестом указывает на блюдо с яствами. – Угостишься?
– Ты – глупец, – говорит бог войны.
– Я всего лишь хочу сказать, – Аполлон все еще жует, – что мой маленький вирус гриппа – микроскопическое и очень заразное произведение искусства, – он причмокивает губами. – В аннигиляции есть определенная je ne sais quoi[9]9
Je ne sais quoi (фр.) – красота, которую невозможно описать словами, или невыразимая суть искусства.
[Закрыть]. За каждым из вас есть такой грешок, так что не читайте мне проповеди.
– Я здесь ни при чем, – говорит Афродита. – Разрушение – не моя стезя.
Боги-мужчины несколько секунд молча смотрят на нее, а затем в номере раздается их громкий хохот. Афродита поворачивается к ним спиной.
– Нельзя забывать и о поэзии, – говорит Аполлон. – Это еще одна причина любить войну. Великая война рождает великие строки… К примеру, небезызвестные события, развернувшиеся у стен Трои. Вот, позвольте я продекламирую…
– Нет! – прозвучали в унисон три божественных голоса.
Аполлон выглядит искренне удивленным.
– Не хотите? – Он создает из воздуха укулеле. – Что ж, будь я проклят. Но ведь есть еще музыка. Великая война разжигает музыкальный огонь, который охватывает весь мир.
– Об этом мы и говорили, – замечает Афродита.
Арес хмурится.
– Неправда.
– Аполлон, я призвала тебя для того, чтобы ты рассказал свою часть одной истории, – Афродита игнорирует слова бога войны.
– Какой истории?
Богиня бросает на него многозначительный взгляд.
– Ах. Той истории.
Аполлон
Карнеги-холл – 2 мая, 1912
Перенесемся в Карнеги-холл.
Второе мая 1912 года. Первая мировая война начнется только два лета спустя. Оркестр Скрипичного Клуба Джеймса Риза вот-вот начнет свое выступление на «Концерте негритянской музыки». В зрительном зале яблоку негде упасть.
Впервые в Америке черные музыканты исполнят свою музыку в большом концертном зале. Оркестр, состоящий из сотни человек, будет играть на трубах, флейтах и скрипках, а так же банджо и мандолинах. Хор Скрипичного Клуба – более ста пятидесяти человек – умещается на сцене с той же ловкостью, что и хор Тейлора Кольриджа, в котором всего сорок голосов. В глубине сцены стоят десять роялей. Десять.
Зрители, среди которых можно увидеть и черные, и белые лица, с нетерпением ожидают начала представления. Совсем скоро они услышат совершенно новый звук, такой энергичный, ритмичный и гармоничный, такой синхронный и живой, что музыка никогда не станет прежней. Этот звук прокатится по всему миру, а за ним – хотя пока об этом никто не подозревает – последует гром военных барабанов.
Некоторые из вас могли бы подумать, что десять роялей – это какая-то шутка. Что оркестр Скрипичного Клуба будет делать с десятью роялями?
Обри Эдвардсу, сидящему за третьим роялем, было не до шуток. Я приглядывал за ним еще с тех пор, когда он ходил на горшок. Обри был одним из молодых музыкантов на сцене, но его самоуверенности хватило бы на десять пианистов. Дайте ему еще несколько десятков пальцев – и он сыграет на всех этих инструментах. Он знал о ладах и созвучиях абсолютно все.
Бездонная тьма Карнеги-холла разверзлась перед ним, как гигантская пасть, готовая поглотить его, рояль и все остальное. Огни рампы – это зубы. Деревянная сцена – язык. Каждый балкон – еще один ряд зубов.
Он надеялся, что его родители и сестра Кейт где-то в зале. Трудно было сказать, достались ли им билеты. Когда Обри прибыл к Карнеги-холлу, очередь в кассу растянулась на всю улицу и завернула за угол. Он был очень молод и, к тому же, не нес в руках инструмента, поэтому охранник не сразу поверил, что юноша – музыкант оркестра, и долго не хотел пропускать его внутрь.
Остальные пианисты заняли свои места. Все музыканты оркестра искрились энергией и воодушевлением. Воздух пропитался одеколоном и деревянно-медным запахом инструментов.
На сцену вышел дирижер – Джеймс Риз Эйроп. Это был мужчина внушительных размеров в блестящем белом костюме. По зрительному залу прокатился шквал аплодисментов, который, словно цунами, прошелся по всему партеру и поутих, добравшись до балконов. После этого наступила тишина. Сейчас.
Даже уверенный в себе Обри на секунду испугался. Как начинается «Марш Скрипичного Клуба»? Где они должны сделать модуляцию? Его пальцы заледенели. Он все испортит. Джим Эйроп его убьет. Дядя Эймс, у которого он научился играть, убьет его дважды. Он больше никогда не сыграет в Гарлеме. Обри вытер потные ладони о свои серые брюки.
В этот момент юноша заметил блестящие капли пота на лице Джима Эйропа. Значит, он тоже волнуется. У Эйропа были необычные, выпуклые глаза, и его взгляд из-под очков всегда казался особенно напряженным и серьезным, но в тот день в нем читалась настоящая свирепость.
Эйроп поднял дирижерскую палочку. Весь зал глубоко вдохнул.
Музыка взорвалась в ту ночь в Нью-Йорке.
Ничего подобного еще не случалось в стенах этого прославленного концертного зала.
Среди зрителей находились критики, журналисты, профессора, артисты – музыкальная элита города. Их накрыло этим ураганом, вместе со всеми остальными. Об этой ночи они будут вспоминать всю свою жизнь.
Они наблюдали музыкальный феномен. Не песни, написанные для черных исполнителей белыми композиторами. Не унизительные пародии, высмеивающие черных музыкантов. Черные композиторы и поэты, черные музыканты – талантливые люди, проделавшие превосходную работу. Не только превосходную, но дерзкую, яркую и совершенно оригинальную. Джон Розамонд Джонсон и Пол Лоуренс Данбар. Гарри Т. Берли и Уилл Марион Кук. Пол С. Болен и, конечно, сам Джеймс Риз Эйроп.
С того момента, как грянула музыка, Обри Эдвардс не переставал ухмыляться. Весь страх улетучился, запястья вновь стали гибкими, а локти расслабились. Он практически впитывал восторг толпы.
Культурные установки были разрушены в тот вечер, хотя результат не был мгновенным. Пройдет еще какое-то время, прежде чем черная музыка заслужит не только популярность, но и уважение за свою оригинальность и силу.
Для Джеймса Риза Эйропа и его оркестра Скрипичного Клуба эта ночь стала триумфом. Оркестр отдал, а публика получила, и их единение образовало своеобразное крещендо.
Обри Эдвардс влюбился в ту ночь, но не в пианино: он всегда любил свой инструмент. Он влюбился в сцену и публику и хотел бы выступать каждый вечер, всю оставшуюся жизнь.
Я услышал его желание и исполнил его.
Обри Эдвардс еще заплатит за свое желание, следуя за Джимом Эйропом по всему миру и выступая повсюду: даже в аду, который разверзся на полях сражений во Франции.
Аполлон
Спартанберг – 13 октября, 1917
Теперь перенесемся в Спартанберг, Южная Каролина, пять лет спустя. На дворе тринадцатое октября 1917 года: теплая осенняя ночь. Жители Спартанберга собрались послушать концерт под открытым небом. Белые солдаты из тренировочного лагеря пришли в форме. Белые гражданские – в простых рубашках и цветастых юбках, со стаканами холодного пива и сладкого чая, в ожидании «цветной музыки».
Конечно, «цветная» – не совсем то слово, которое они используют.
Оркестра Скрипичного Клуба больше не существует. Теперь это военный оркестр пятнадцатого пехотного полка Национальной Гвардии штата Нью-Йорк, с лейтенантом Джеймсом Р. Эйропом в качестве дирижера, который, в знак доброй воли, согласился провести концерт для людей Спартанберга – города, ставшего домом для тренировочного лагеря Уодсворт.
В свете уличных фонарей порхают мотыльки, и оркестр настраивает свои инструменты на фоне лилового неба. Пока что со сцены раздается только нестройный гам, но в этих звуках таится ожидание: скоро из хаоса родится строгий порядок и музыкальный восторг.
Обри Эдвардс перебирает барабанные палочки длинными пальцами. Он напряжен и напуган: переживет ли он этот концерт? Каждую ночь оркестр отходит ко сну, не зная, разбудит ли их утренняя побудка или полночное нападение линчевателей.
Военный оркестр Национальной Гвардии штата Нью-Йорк состоит исключительно из черных, и они прибыли в лагерь Уодсворт после базовых тренировок в лагере Дикс в Нью-Джерси, где южные солдаты повесили на здания таблички «только для белых» и «цветным вход запрещен».
Когда в Спартанберге узнали, что в лагере Уодсворт разместится полк, состоящий исключительно из черных, губернатор Южной Каролины отправился в Вашингтон, чтобы убедить правительство не отправлять черных солдат в их штат. Мэр Спартанберга – сын солдата Конфедерации[10]10
Конфедеративные южные штаты Америки воевали против Соединенных Штатов во время Гражданской войны в США, противились отмене рабства и еще долгое время после окончания войны были более подвержены расистским настроениям, чем северные штаты.
[Закрыть] – сказал репортеру «Нью-Йорк Таймс»:
– На севере процветает идея равенства, и они, верно, полагают, что к ним будут относиться так же, как к белым. Я заявляю, прямо здесь и сейчас, что к ним будут относиться исключительно как к неграм. Мы должны обращаться с ними так же, как обращаемся с нашими местными неграми. Все это – как махать красной тряпкой у быка перед носом… Вы же помните, что произошло в Хьюстоне пару недель назад.
Я знаю, что ты помнишь Хьюстон, Арес. Это была война, продлившаяся одну ночь. Белый полицейский ворвался в дом черной женщины без ордера, в поисках подозреваемого. Когда она высказала несогласие, он избил и арестовал ее, после чего вытащил несчастную из дома полуодетой. Черный солдат, увидевший это, попытался защитить женщину, но полицейский ударил его пистолетом, нанеся серьезные травмы. Мужчины из полка пострадавшего солдата поняли, что белые полицейские и военачальники не встанут на их сторону и не будут защищать их интересы. Это происшествие стало последней каплей в длинной чреде несправедливостей. Они устроили в городе погром, за которым последовала массовая стрельба, и много людей – солдат и мирных жителей – погибло в ту ночь.
Этот концерт был попыткой не допустить еще одного Хьюстона. Они хотели доказать, что не все черные солдаты – мятежники и убийцы. Обри Эдвардс и его друзья-музыканты приготовились играть так, словно от этого зависели их жизни.
Рядовому Обри Эдвардсу теперь двадцать, он выше на несколько дюймов, намного шире в плечах и гораздо проворнее перебирает клавиши пианино. Ему хочется завоевать мир рэгтайма и оставить свой след в новом американском джазе. Он уже видит свое имя на афише, в свете ярких софитов. Обри чувствует ритм не хуже бывалых музыкантов, а его импровизации совершенно неистовые и бурные. Лейтенант Эйроп думает, что даже слишком бурные.
Обри уже давно превзошел уровень своего дяди, поэтому теперь его обучает сам Эйроп, который прекрасно понимает, что этого парня ожидает светлое будущее. И в это понятие не входят окопы во Франции.
Но именно туда Обри и отправится, если генерал Першинг разберется, что делать с черным отрядом. Кто будет ими командовать? Кто станет сражаться с ними бок о бок? В том-то и проблема.
Америка наконец вступила в войну. Своими торпедами Германия разбудила спящего гиганта, и телеграмма Циммермана[11]11
Телеграмма Циммерамана – телеграмма министра Германии немецкому послу в США, которая была расшифрована и использована президентом Америки для обоснования объявления войны Германии в конце Первой мировой войны.
[Закрыть] сыграла в этом важную роль. Американцы, которые хотели оставить европейцев грызться друг с другом, теперь запели совсем по-другому.
Этой весной Обри поступил на срочную службу в полк, вместе со своим приятелем Джоуи Райсом и большинством их друзей. Причиной этому стали мечты о музыкальной карьере, а вовсе не о воинской славе. Ему будут платить за выступления с Джимом Эйропом по всей Европе («это название она получила в честь меня» – любил говорить Джим). Почти что профессиональный музыкант! Существенным минусом этой сделки был тот факт, что, помимо всего прочего, ему придется стрелять из винтовки.
Идея участия в военном оркестре казалась привлекательнее должности лифтера где-нибудь на Манхэттене. Это была лучшая работа, на которую Обри мог рассчитывать после окончания школы. Но как долго он смог бы простоять в лифте с натянутой улыбкой, желая доброго утра белым мужчинам, которые никогда не удостоят его ответом или хотя бы взглядом? Если бы он остался там, то мог бы нажимать кнопки этажей всю оставшуюся жизнь. Но если он вернется ветераном или даже героем войны – у него появится шанс на лучшее будущее. А если не вернется… то и говорить не о чем.
На концертной площадке Спартанберга есть только одно пианино, и на нем играет рядовой Лаки Робертс, поэтому рядовой Эдвардс вынужден сидеть за ударными. Нобл Сиссл поет своим глубоким баритоном, плавно раскачиваясь и поигрывая бровями так, что белые дамочки тают от одного его взгляда. Бесспорно, он привлекательный дьявол, но все же черный. Поэтому они тают только до определенной степени, особенно, если их мужья рядом.
Военный оркестр страшно популярен в Спартанберге. Днем продавцы в магазинах оскорбляют их в лицо, городские хулиганы бьют в подворотнях, а полк из Алабамы угрожает линчеванием, но их музыка слишком хороша, чтобы ее игнорировать. Спартанберг не может усидеть на месте, притоптывая ногами и хлопая в ладоши. Молодежь пускается в пляс прямо на газоне. Они не хотят видеть черных музыкантов в своих отелях, но танцевать под быстрые ритмы Джима Эйропа не только нормально, но даже модно.
И все же опасность нависла над ними, как грозовая туча. Обри, который может барабанить с закрытыми глазами, видит, как танцуют симпатичные девушки. Он проводит все время с мужчинами, поэтому ему хочется смотреть еще и еще. Возможно, он мог бы сделать это в Нью-Йорке, но здесь? Даже симпатичное личико не стоит того, чтобы тебя повесили на ближайшем дереве.
Письма его матери полны тревоги и предостережений. Она выросла в Миссисипи и знает о линчевании все. Обри постоянно думает о том, не умрет ли он «в» своей стране, прежде чем ему выпадет шанс умереть «за» свою страну. В любом случае, он предпочел бы жить.
Концерт заканчивается, и солдаты ровным строем маршируют обратно в свои бараки, а зрители расходятся по домам. Ярость толпы была умиротворена, но только на сегодня. Пройдет еще неделя, и напряжение снова захлестнет массы. В надежде подавить расовые бунты, армия решит, что им не место в Соединенных Штатах, и никто из англоговорящих солдат на Западном фронте не захочет служить рядом с ними. Поэтому США предложит их Франции в знак доброй воли. Сбросит с рук, как горячую картофелину.
Швырнет подальше, как гранату с сорванной чекой.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?