Читать книгу "Главная тайна горлана-главаря. Взошедший сам"

В зеркале, в которое Троцкий предложил заглянуть Маяковскому, поэт не мог увидеть себя «нашим» (пролетарским) поэтом, поскольку наркомвоенмор зачислил его в компанию «попутчиков», пояснив:

«Кто такой «попутчик»? «Попутчиком» мы называем в литературе, как и в политике, того, кто, ковыляя и шатаясь, идёт до известного пункта по тому же пути, по которому мы с вами идём гораздо дальше. Кто идёт против нас, тот не попутчик, тот враг, того мы при случае высылаем за границу, ибо благо революции – для нас высший закон».

Выводы Льва Давидовича очень точны, мудры и справедливы. И не только о Маяковском и лефовцах. Вот что в «Литературе и революции» сказано об имажинистах и о «Пугачёве» Есенина:

«Сам Пугачёв с ног до головы Сергей Есенин: хочет быть страшным, но не может… Когда Есенин рекомендует себя почти что кровожадным хулиганом, то это забавно; когда же Пугачёв изъясняется как отягощённый образами романтик, то это хуже. Имажинистский Пугачёв немножко смехотворен.

Если имажинизм, почти не бывший, весь вышел, то Есенин ещё впереди. Заграничным журналистам он объявляет себя левее большевиков.

Это в порядке вещей и никого не пугает…

Чтобы зажечь свежее рязанское воображение, достаточно, если небоскрёбы, дирижабли, подводные лодки существуют в Америке…

Сейчас от Есенина, поэта, от которого – хоть он и левее нас, грешных, – всё-таки попахивает средневековьем, начались «годы странствия». Воротился он не тем, что уехал. Не будем загадывать, сам расскажет».

Высказывания Троцкого Маяковский оставил без ответа. А вот Есенину отваги и смелости было не занимать, и он тотчас же ответил наркомвоенмору – в статье «Железный Миргород», опубликованной в «Известиях» 22 августа и 16 сентября:

«Я не читал прошлогодней статьи Троцкого о современном искусстве, когда был за границей. Она попалась мне только теперь, когда я вернулся домой. Прочёл о себе и грустно улыбнулся. Мне нравится гений этого человека, но, видите ли?.. Видите ли?.. Впрочем, он замечательно прав, говоря, что я вернулся не тем, чем был».

Есенин имел в виду статью Троцкого «Литературные попутчики революции», опубликованную 5 октября 1922 года в «Правде». В ней наркомвоенмор тоже говорил о есенинском творчестве.

Сергей Есенин:

«Да, я вернулся не тем. Многое дано мне, но и многое отнято. Перевешивает то, что дано… Зрение моё переломилось особенно после Америки… Пусть я не близок коммунистам, как романтик в моих поэмах, – я близок им умом и надеюсь, что буду, может быть, близок в своём творчестве. С такими мыслями я ехал в страну Колумба…

…моим взглядам предстал Нью-Йорк. Мать честная! До чего бездарны поэмы Маяковского об Америке!..

У нашей российской реальности пока ещё, как говорят, «слаба гайка», и потому мне смешны поэты, которые пишут стихи по картинкам плохих самых журналов».

Сохранились воспоминания о том, как отреагировал на статью Есенина Маяковский:

«– Где эта газета? – спросил Маяковский. – Дайте её скорее сюда!

Он отбросил все остальные газеты и стал внимательно читать статью Есенина. Потом недовольно отбросил газету и сказал:

– Чёрт знает что нагородил! – затем раздражённо встал и вышел».

В сентябре 1923 года добился разрешения на своё возвращение в страну Советов и приехал в Москву Виктор Шкловский.

18 сентября 1923 года состоялось заседание политбюро, на котором присутствовали Зиновьев, Рыков, Томский, Бухарин, Калинин, Молотов и Рудзутак. Ознакомившись с документом, представленным Центральной Контрольной Комиссией, вожди приняли решение:

«8. О Промбанке. Предложение ЦКК принять».

Тем самым расправа над лицами, «злоупотребления которых доказаны», была санкционирована официально.

Но кем эти злоупотребления были доказаны? Работниками ЦКК?

Но ведь суда-то ещё не было! Центральная Контрольная Комиссия всего лишь предлагала «возбудить совместно с ГПУ формальное следствие» – дескать, нами уже всё установлено, надо лишь изобразить расследование, то есть «формально» пробежаться по страницам дела и… действовать.

А что вообще представляла собой эта ЦКК?

Секретарь политбюро ЦК РКП(б) Борис Бажанов, входя в курс партийных дел, написал:

«Быстро просвещаюсь я и насчёт работы органа «партийной совести» – Партколлегии ЦКК.

В стране существует порядок – всё население бесправно и целиком находится в лапах ГПУ. Беспартийный гражданин в любой момент может быть арестован, сослан, приговорён ко многим годам заключения или расстрелян просто по приговору какой-то анонимной «тройки» ГПУ. Но члена партии в 1923 году ГПУ арестовать ещё не может (это придёт только через лет восемь-десять). Если член партии проворовался, совершил убийство или совершил какое-то нарушение партийных законов, его сначала должна судить местная КК (Контрольная Комиссия), а для более видных членов партии – ЦКК, вернее партийная коллегия ЦКК, то есть несколько членов ЦКК, выделенных для этой задачи. В руки суда или в лапы ГПУ попадает только коммунист, исключённый из партии Партколлегией. Перед Партколлегией коммунисты трепещут. Одна из наибольших угроз: «передать о вас дело в ЦКК»».

На следующий день после заседания политбюро (19 сентября) ГПУ начало проводить аресты. Был арестован и Александр Краснощёков.

Об этом сразу заговорила вся Москва. С каждым днём слухи обрастали новыми подробностями. Михаил Булгаков записал в дневнике:

«Вчера узнал, что в Москве раскрыт заговор. Взяты: в числе прочих Богданов, предс[едатель] ВСНХ! И Краснощёков, пред[седатель] Промбанка! И коммунисты. Заговором руководил некий Мясников, исключённый из партии и сидящий в Гамбурге. ‹…› Чего хочет вся эта братия – не известно, но, как мне сообщила одна к[оммунистка], заговор «левый» (!) – против НЭПа!»

Что касается председателя ВСНХ Петра Алексеевича Богданова, то каких-либо сведений о его аресте в 1923 году обнаружить не удалось. Видимо, это были всего лишь слухи, так как Богданов не со всеми решениями кремлёвских вождей был согласен. А Гавриил Ильич Мясников, названный Булгаковым руководителем «левого» заговора, действительно являлся активнейшим оппозиционером, исключённым (20 февраля 1922 года) из партии за создание антипартийного Манифеста Рабочей группы РКП(б). В мае 1923 года его тайно выдворили на аэроплане в Германию. Фракционные группы, в которые входили Пётр Богданов и Гавриил Мясников, «обвиняли партийный аппарат в бюрократическом перерождении и в полном равнодушии к интересам рабочих». К этим-то фракционерам молва и присоединяла Краснощёкова.

Бенгт Янгфельдт:

«Арест Краснощёкова стал настоящей сенсацией. Впервые обвинение в коррупции были предъявлено коммунисту, занимавшему столь высокое положение, и это бросало тень на весь партийный аппарат».

Валериан Владимирович Куйбышев, глава ЦКК и нарком РКИ (Рабоче-крестьянской инспекции), произнёс речь, которую тотчас же опубликовали две главные советские газеты – «Правда» и «Известия». Куйбышев сказал:

«Установлены бесспорные факты преступного использования Краснощёковым средств хозяйственного отдела в личных целях, устройство на эти средства безобразных кутежей, использование хозяйственных сумм банка в целях обогащения своих родственников и так далее».

Подводя итог, Куйбышев не скрывал, что судьба Краснощёкова предрешена, поскольку он…

«…преступно нарушил доверие, выраженное ему, и должен понести суровую кару по суду.

Советская власть и коммунистическая партия будут больше, чем когда-либо, суровой рукой уничтожать уродливое проявление НЭПа и сумеют напомнить успокоившимся на прелестях капиталистического бытия господам, что они живут в рабочем государстве, возглавляемом коммунистической партией».

Иными словами, глава ЦКК и РКИ громогласно заявил, что предстоящий суд будет всего лишь формальностью, и что «суровая кара» Краснощёкова и его подельщиков уже поджидает.

То, что случилось с Краснощёковым, было, пожалуй, одной из первых репетиций того, что произойдёт в стране в 30-х годах, когда начнутся массовые процессы «врагов народа» («врагов», выявленных среди «своих»). Именно в 1923 году большевики создали Соловецкий лагерь особого назначения (сокращённо – СЛОН), который предстояло заполнить заклятыми врагами советской власти и приступить там к перековке их в её пламенных друзей.

20 сентября 1923 года на заседании политбюро (в присутствии Сталина, Рыкова, Зиновьева, Томского, Троцкого, Бухарина, Калинина, Рудзутака и Молотова) было принято ещё одно решение:

«6. О Промбанке. Отложить решение вопроса на ближайшее заседание политбюро (21/IX)».

Вероятно, члены политбюро получили какую-то дополнительную информацию.

Тем временем статьи о проштрафившихся коммунистах заполнили первые страницы всех советских газет.

Арест Краснощёкова и осуждение «краснощёковщины» явились победой гепеушной акции, организованной Дзержинским по приказу Троцкого. Поэтому осенью 1923 года Зиновьев, Каменев (и помогавший им Сталин) решили нанести первый решительный удар по наркомвоенмору. 23 сентября на пленуме ЦК «тройка» неожиданно выдвинула предложение расширить состав Реввоенсовета, введя туда противников Троцкого. Разгневанный наркомвоенмор, по словам Бориса Бажанова, произнёс «громовую речь»:

«Не имея никакого желания вести борьбу с этими интриганами и желая только одного – служить революции, он предлагает Центральному Комитету освободить его от всех его чинов и званий и позволить пойти простым солдатом в назревающую германскую революцию. Он надеется, что хоть в этом ему не будет отказано…

Слово берёт Зиновьев с явным намерением придать всему оттенок фарса и предлагает его также освободить от всех должностей и почестей и отправить вместе с Троцким солдатами германской революции. Сталин, окончательно превращая всё это в комедию, торжественно заявляет, что ни в коем случае Центральный Комитет не может согласиться рисковать двумя такими драгоценными жизнями и просит Центральный Комитет не отпускать в Германию своих «любимых вождей». Сейчас же это предложение было самым серьёзным образом проголосовано…

Троцкий вскочил и заявил: «Прошу вычеркнуть меня из числа актёров этой унизительной комедии». И бросился к выходу.

Это был разрыв. В зале царила тишина исторического момента. Но полный негодования Троцкий решил для вящего эффекта, уходя, хлопнуть дверью…

С этого решения пленума о Реввоенсовете борьба между тройкой и Троцким вступает в открытую фазу».

А Лариса Рейснер писала родным из Германии:

«Пишите мне через т. Уншлихта – для Изы. Ни имени, ни адреса не надо. Помните, никому ничего не рассказывайте, погубите меня».

Брики тоже всё ещё пребывали в Берлине. Это наводит на мысль, что кто-то в ГПУ (скорее всего, Ягода или Агранов) специально позаботился о том, чтобы арест Краснощёкова был произведён в отсутствии в Москве Лили Юрьевны.

Вполне возможно, что по совету тех же гепеушников в письме, которое Маяковский послал Лили Брик, об этом самом главном московском событии тех дней не говорилось ни слова. Бенгт Янгфельдт пишет:

«Он сообщает им имя сотрудника посольства в Берлине, который может дать разрешение на ввоз в Россию мебели (по-видимому, купленной в Берлине), рассказывает, что белка, обитающая у них, по-прежнему жива, и что Лёва Гринкруг – в Крыму. Единственное важное сообщение – что он был у Луначарского, чтобы обсудить «Леф», и что по этому же вопросу он собирается к Троцкому. О событии, которое обсуждала вся Москва, и которое в высшей степени касалось Лили – ни слова».

И заканчивалось письмо Маяковского так, словно ничего из ряда вон выходящего в Москве вообще не произошло:

«Дорогой мой и сладкий Лилёночек! Ужасно без тебя заскучал!!! Приезжай скорее! ‹…› Без тебя здесь совсем невозможно! ‹…› Приезжай скорее, детик! Целую всех (Киса + Ося), а тебя ещё и очень обнимаю. Твой весь…»

Но в Берлине советские газеты получали, да и местная (в том числе и эмигрантская) пресса вовсю трубила о «деле Промбанка». Владимир Владимирович, может быть, просто хотел немного успокоить Лили Юрьевну, чтобы она не очень переживала из-за ареста близкого ей человека. Ведь у неё остался другой не менее близкий ей «Щен», который по-прежнему её любил и ждал.

Вскоре Брики вернулись в Москву.

В это время Коминтерн готовил ещё одну революцию – в Болгарии. Там в ночь с 22 на 23 сентября 1923 года вспыхнуло восстание, которое возглавила местная компартия. Но уже через несколько дней этот бунт был жестоко подавлен: погибло около пяти тысяч человек, около десяти тысяч было арестовано и осуждено, около двух тысяч страну покинуло.

В Польше тоже готовилась революция, которую организовывал Коминтерн. Власти страны всерьёз насторожились. А 25 сентября арестовали и поместили в варшавскую тюрьму Нестора Махно (вместе с женой и двумя его соратниками). Им было предъявлено обвинение в подготовке восстания в восточной Галиции (для присоединения её к Советскому Союзу). Кто знает, не прочёл ли Нестор Иванович на одном из судебных заседаний стихотворение, сложенное им в румынском концлагере:

 
«Я в бой бросался с головой,
Пощады не прося у смерти,
И не виновен, что живой
Остался в этой круговерти.
 
 
Мы проливали кровь и пот,
С народом откровенны были.
Нас победили. Только вот
Идею нашу не убили.
 
 
Пускай схоронят нас сейчас,
Но наша Суть не канет в Лету.
Она воскреснет в нужный час.
И победит. Я верю в это!»
 

Всем четверым подследственным анархистам суд вынес оправдательный приговор.

О том, что могли ощущать вернувшиеся в Москву Брики, написал Аркадий Ваксберг (начав своё описание весьма поэтично):

«Золотая подмосковная осень была как раз в самом разгаре, и так мечталось продолжить пляжное блаженство дачным в обществе любимого человека. Вместо этого Лиля должна была носить передачи арестанту в Лефортовскую тюрьму».

А в Германии революционные события всё так и не начинались.

Борис Бажанов:

«…германская революция 1923 года не удалась. В октябре стало ясно, что за подготовку взялись слишком поздно, …что шансов на переворот практически нет и что его надо отложить до лучших времён. Троцкий сделал ряд острых критических замечаний насчёт того, что Зиновьев и Коминтерн всё проглядели и занялись всем слишком поздно, а Зиновьев и Сталин отделались разговорами о том, что Троцкий переоценил остроту революционной ситуации, и что в конце концов правы оказались они».

Хотя всем уже стало ясно, что революция «не удалась», из Москвы пришёл приказ к выступлению. И гамбургские рабочие стали строить баррикады. Лариса Рейснер тотчас собралась в Гамбург, написав родителям:

«…дней на десять перекочую в рабочие кварталы собирать сведения о боях».

Но сражения восставших продолжались недолго, и 25 октября 1923 года лидер коммунистов Эрнст Тельман отдал приказ к отступлению. Германская революция завершилась.

Яков Серебрянский, успевший уже дважды побывать в гепеушных застенках, в октябре 1923 года поступил работать в газету «Известия», где его приняли кандидатом в члены большевистской партии. С эсеровским прошлым было окончательно покончено.

Но с журналистским будущим у Серебрянского ничего не получилось. Из-за того, что Якову Блюмкину, которому было предложено возглавить резидентуру советской нелегальной разведки в Палестине, потребовался проверенный человек, чтобы доверить ему пост заместителя. Серебрянский, свободно говоривший по-немецки, по-английски и по-французски, прекрасно подходил на эту роль. И, главное, он без раздумий согласился стать помощником своего друга.

Препятствием было лишь принятое полтора года назад постановление Президиума ГПУ, которое запрещало Якову Серебрянскому работать «в политических, розыскных и судебных органах». Можно ли было мечтать о работе заместителя резидента? Оказалось, что можно. Поскольку прежнее постановление было мгновенно отменено. И Яков Исаакович, став особоуполномоченным Закордонной части ИНО ОГПУ и подчинённым Меера Трилиссера, начал готовиться к поездке в Палестину.

Борис Бажанов так охарактеризовал начальника Серебрянского, главу ИНО ОГПУ:

«Трилиссер был фанатичный коммунист, подбирал своих резидентов тоже из фанатичных коммунистов. Это были опасные кадры, не останавливавшиеся ни перед чем. Такие дела, как взрыв собора в Софии… или похищение генерала Кутепова в Париже, были их обычной практикой».

О взрыве собора и похищении генерала Кутепова – речь впереди. А пока ГПУ ещё только собирало свои «опасные кадры». Что же касается тех, кто руководил работой Лубянки (входил в Президиум ГПУ или в его коллегию), то вот что о них написал всё тот же Борис Бажанов:

«…коллегия ГПУ была бандой тёмных прохвостов, прикрытая для виду Дзержинским».

А Владимир Маяковский в тот момент продолжал работать над рекламой товаров, которые выпускало объединенение по переработке сельскохозяйственной продукции (Моссельпром). В «Хронике жизни и деятельности Маяковского» об этом сказано:

«В октябре Маяковский написал для Моссельпрома рекламные тексты о папиросах «Ира», «Моссельпром», «Красная Звезда», «Шутка», «Червонец», «Прима», «Араби», «Леда», «Посольские», о столовом масле, дешёвом хлебе, печенье, макаронах, шоколаде, четыре текста относительно обедов, отпускаемых на дом, и четыре – для уличной фигурной рекламы конфет».

Вот образцы той рекламы:

 
«Нигде кроме
как в Моссельпроме».
«Нами / оставляются / от старого мира
только – / папиросы «Ира»»
 

О той своей работе Маяковский говорил следующее (в «Я сам»):

«Один из лозунгов, одно из больших завоеваний «Лефа» – деэстетизация производственных искусств, конструктивизм. Поэтическое приложение: агитка и агитка хозяйственная – реклама. Несмотря на поэтические улюлюкания, считаю «Нигде кроме как в Моссельпроме» поэзией самой высокой квалификации».

Конструктивисты в этот момент тоже не сидели сложа руки – выпустили (тиражом в 1500 экземпляров) книгу «Мена всех». Её название было анаграммой (от греческих слов «áná» – «снова» и «grámmá» – «буква»), то есть литературным приёмом, позволяющим путём перестановки букв в слове образовывать новые слова. На этот раз пародировалось название журнала («Смена вех»), выходившего с 1921 года в Праге, в котором эмигранты писали, что нэп приведёт Россию «от коммунизма к капитализму». Авторы «Мены всех» (Алексей Чичерин, Корнелий Зелинский и Илья Сельвинский) в очередной раз торжественно провозглашали (в тон футуристической «Пощёчине» и декларации имажинистов):

«Конструктивизм – высшее мастерство, глубинное исчерпывающее знание всех возможностей материала и умение сгущаться в нём.

Конструктивизм есть небывалое утверждение искусства.

Мастера всех эпох ПРЕДЧУВСТВОВАЛИ конструктивизм, и только мы осознали его».

А Леф 22 октября заключил соглашение с Московской ассоциацией пролетарских писателей. В передовой статье журнала «Леф» (написанной Маяковским явно сразу после прочтения книги Троцкого, в которой тот предлагал поэту посмотреться в зеркало) о соглашении с МАППом сказано:

«В чём смысл этого соглашения? Что у нас общего?

Мы видим, что пролетарской культуре грозит опасность со стороны слишком скоро уставших, слишком быстро успокоившихся, слишком безоговорочно принявших в свои объятья кающихся заграничников, мастеров на сладкие речи и вкрадчивые слова. Мы дадим организованный отпор тяге «назад!», в прошлое, в поминки. Мы утверждаем, что литература – не зеркало, отражающее историческую борьбу, а оружие этой борьбы.

Леф не затушёвывает этим соглашением разницу наших профессиональных и производственных принципов. Леф нацелено развивает намеченную им работу. Леф рад, что с его маршем совпал марш передового отряда пролетарской молодёжи».

Под «маршем передового отряда» Маяковский имел в виду исполнявшееся в октябре пятилетие РКСМ (Российского коммунистического союза молодёжи). Объединяясь с МАППом, поэт как бы снисходительно похлопывал по плечу молодых людей из этого «передового» пролетарского отряда. А между тем мапповцам было доступно то, что лефовцам и не снилось. Например, решение жилищного вопроса. О том, как воспользовался неожиданно представившейся возможностью Маяковский – в воспоминаниях лефовца Петра Незнамова:

«Жилплощадь на Покровке я также получил не без его участия, в качестве «приложения» к договору Лефа с МАППом. Либединскому, Фадееву, Герасимовой, Колосову, М. Голодному и другим пролетарским писателям тогда было предоставлено до двадцати комнат в бывшей гостинице «Компания»».

Той же осенью с Вологодчины в Москву окончательно приехал поэт Алексей Ганин, называвший себя «романтиком ХХ века». Он написал роман-притчу «Завтра» и теперь его стало волновать спасение России от «еврейского Интернационала».

Ганин принялся составлять «тезисы», названные им «Манифестом русских националистов».

В книге Галины Пржиборовской «Лариса Рейснер» приводится рассказ Л. Розенблюма, друга семьи Рейснеров, о том, как в доме Бориса Малкина в присутствии Лили Брик и Владимира Маяковского Лариса Михайловна рассказывала о своей поездке в город на Неве. Она была в тёмном платье с открытой шеей, на шее – цепочка с подобием чёрного креста. Ехавший вместе с ней в одном вагоне Эфраим Склянский, заместитель Троцкого, был так очарован её красотой и обоянием, что, встав на колено, поцеловал ей ногу.