Читать книгу "Наследники Скорби"

Глава 7

Это случилось три весны назад.

Стояла промозглая осень. Серые тучи словно зацепились за макушки сосен, да так и остались висеть, исходя нудным дождём. Клесх и Лесана были в пути уже несколько дней. За это время они безнадёжно вымокли, устали и извелись от гадкой погоды. Послушница тряслась в седле и мечтала только об одном – оказаться не среди чащи, а под крышей жилища. Пускай ненадолго, пускай без бани, только бы в четырёх стенах, где не сыплются на голову и за шиворот дождевые капли, а под ногами нет этой раскисшей скользкой земли с бесцветной поникшей травой.

Холодно. Да ещё ветер поднялся. С конской гривы скатывалась вода, крутые лошадиные бока подрагивали, будто от озноба. Ух, как ненавидела в этот миг выученица свою злую долю! А пуще прочего – наставника, который был словно из камня вытесанный. Не зябнет он, что ли?

Лесана ехала и злилась. Хоть бы на привал остановился: у костра покоптиться да горячего поесть. Нет же: едет, будто Встрешник гонит клятого!

Пока она молчаливо негодовала, Клесх уверенно правил вперёд. Они ехали и ехали, и казалось, будто дороге через чащу не будет конца. Но вот глухой лес сменился прозрачным березняком, за белыми стволами которого показался высокий частокол из ладных брёвен. Весь!

Девушка нетерпеливо поёрзала в седле. Нешто сбудется её мечта и нынешнюю ночь повезёт провести в тепле: напариться в бане, обсушиться, постирать одёжу, выспаться?

Ворота крохотной веси, которая и насчитывала-то не более дюжины дворов, ещё были открыты, и странники беспрепятственно двинулись вдоль пустынной улицы.

У пятой от окраины избы крефф спешился. Лесана удивилась: дом был хоть и добротный, но не самый богатый. Знать, не старостин. Отчего же они тут остановились? За забором разразилась истошным лаем сидящая на цепи псица. Клесх наклонился, пошарил под воротами, сдвинул щеколду. Широкая створка поползла в сторону.

Собака, до того мига рвавшаяся с привязи, увидела чужака и вдруг заплясала на задних лапах, подметая хвостом сырую землю, заскулила жалобно, умоляюще.

На лай и повизгивание сторожа распахнулась дверь избы. На пороге появилась женщина в наспех накинутой на плечи свитке. Хозяйка была всего вёсен на семь постарше Лесаны, но какая пригожая… Косы тёмные, глаза жгучие, сама стройная, словно берёзка.

Женщина всплеснула руками и со всех ног бросилась к приезжим, повисла на шее Клесха.

– Приехал! Приехал! – повторяла красавица, осыпая лицо креффа лихорадочными поцелуями. – Приехал! То-то мне уж которую ночь снится, будто сорока к нам в избу залетает… Что ж так долго-то ныне?

Она уткнулась лбом в плечо обережника, продолжая крепко обнимать.

А Лесана стояла в двух шагах от них, держа в поводу лошадей, и силилась протолкнуть в грудь внезапно застрявший в глотке воздух. Девушку охватило глухое оцепенение. Она смотрела и не верила тому, что видит.

Следом за женщиной во двор вышла девочка, очень похожая на хозяйку дома, с недетски строгим лицом. А потом, на бегу подтягивая холщовые порты, на крыльцо выскочил мальчонок. И лишь полный слепец не заметил бы сходства между отцом и сыном. Лесана слепой не была. Она смотрела на то, как женщина и мальчонок виснут на её наставнике, а земля под ногами раскачивалась. Девочка тоже приблизилась к приезжему, но обняла скупо, больше по обычаю, чем от души. И стала в стороне.

– Идём, идём в дом. – Женщина ласково потянула Клесха за локоть. – Совсем вымок. А я ведь пирогов утром напекла, как знала.

Он улыбался. Ему явно нравилось подчиняться её заботливому напору. Послушно следуя за хозяйкой, крефф повернулся к выученице.

– Идём. Что встала? Эльхит, коней расседлай. – Он потрепал жмущегося к нему мальчишку по пепельной макушке.

Послушница шла следом, чувствуя себя оглушённой, растерянной. Обманутой.

Изба внутри оказалась небольшой, но уютной. Вымокшее, закоченевшее тело с порога обняло ласковое тепло. В горнице пахло пирогами и наваристыми щами. Здесь было чисто и красиво: пёстрые половики на полу, вышитые умелыми руками тканки на лавках, расписная утварь на полках вдоль стен, стол, накрытый бра́ной[22]22
  Бра́ная – вытканная с узорами.


[Закрыть] скатертью, с большим блюдом румяных сдобных пирогов.

Крефф привычным движением отстегнул перевязь и повесил меч на стену, где нарочно для этого был вбит гвоздь. Разуваясь, Лесана чувствовала себя чужой и ненужной. В душе всколыхнулась злая горечь на наставника, который всё это время учил её никого не любить и ни к кому не привязываться, а сам жил иначе.

Ложь. Всё ложь. От первого до последнего слова. А она-то, дура, начала считать Цитадель домом и почти приняла её жестокую правду!

– Проходи, проходи, милая! – Вдруг спохватилась и повернулась к гостье хлопочущая у стола хозяйка. – Вот ведь я на радостях-то последнее ве́жество растеряла. Снимай одёжу, я тебе чистое дам. А эту брось вон в сени, нынче постираю. Бросай, бросай…

Она говорила весело, оживлённо, и послушница против воли залюбовалась её пригожим и безмятежно счастливым лицом. Лесана давно, очень давно не видела таких радостных, будто источающих свет лиц. Внезапно девушке стало стыдно за свои злые мысли, за досаду. Эта красивая женщина была такой ласковой, такой приветливой, что стало возможным понять Клесха, который, как всякий бездомо́вый мужик, искал теплоты и заботы.

– Как тебя звать-величать? – расспрашивала хозяйка, расставляя на столе пузатые миски.

– Лесаной, – ответила гостья, испытывая жгучую неловкость за свою грязную одёжу и прелые обмотки.

Клесх незаметно вышел, оставив женщин одних.

– Ну, а меня Дариной, – сказала хозяйка. – Сына Эльхитом, а дочку Клёной. Клёна, что ж ты сробела? Иди баню проверь, уж протопилась, поди. Да холстины туда снеси. Иди, иди.

Девочка со стопкой утирочных тканей послушно скользнула прочь, накинув на плечи материну свитку.

Лесана, пользуясь тем, что на неё не смотрят, быстро сняла обмотки, сунула в сапоги и спрятала грязные ноги под лавку.

– Много ли девушек на выучке в Цитадели? – спрашивала тем временем Дарина, хлопоча вокруг стола.

– Нет. Из одногодок я одна осталась.

Хозяйка обернулась. На её красивом лице промелькнула тень.

– Доля у вас… – сказала она и покачала головой. – Ну, хоть несколько денёчков отдохнёте. Ты не робей только. Я завтра блинов вам напеку со сметаной.

При мысли о таком роскошном лакомстве у Лесаны набрался полный рот слюны.

Хлопнула дверь. Вошёл Клесх.

– Ступай, мойся. Я после пойду.

Дарина повернулась к обережнику и спросила:

– Ты надолго ли нынче?

Он подхватил с огромного блюда пирог, откусил и ответил жуя:

– Дней на пять. Говори, что сделать надо, где чего поправить.

Хозяйка улыбнулась, ласково провела ладонью по его изуродованной щеке и сказала:

– Ничего не надо. Отдыхай.

Лесана допрежь не видела, чтобы женщина смотрела на мужчину так, как смотрит на Клесха Дарина. В её взгляде было столько спокойной и незыблемой любви, словно она не знала и не видела в избраннике даже малейших изъянов. Она была счастлива. Счастлива его приезду. Не всего на пять, а на целых пять дней. Она спешила сделать всё так, как он любит, чтобы за тот короткий срок, который он проведёт дома, обласкать его на несколько месяцев вперёд. Лесана была уверена: сдобные лакомства здесь в последние седмицы пекли часто, чтобы хозяина, коли приедет, встретить щедрым столом.

Тем временем крефф подхватил второй пирог и бросил его Лесане. Та поймала на лету.

– Что затихла, как мышь под метёлкой? – спросил наставник.

Выученица покачала головой и откусила кусочек. Она сроду не ела таких вкусных пирогов. С клюквой на меду…

Клесх закашлялся. Девушка удивлённо взглянула на наставника, лицо которого болезненно скривилось. Обернулась и хлопочущая у печи Дарина, спросила:

– Что?

Клесх с трудом сглотнул и огляделся, видимо, в поисках воды.

– Не вкусно? – Хозяйка подошла, мягко тронула мужа за плечо.

– Слизни… – выдохнул крефф, указав на начинку.

Дарина засмеялась.

– Эльхит же любит… Что ты хватаешь всё подряд? Я ж нарочно их круглыми делаю!

В ответ на эти слова Клесх притянул к себе хозяйку и поцеловал.

Лесана покраснела и уронила взгляд в пол.

* * *

Когда девушка воротилась из бани, распаренная, румяная, в длинной рубахе с хозяйкиного плеча, потянулся мыться и Клесх. Следом за ним незаметно выскользнула Дарина, кивнув дочери, чтобы накормила гостью.

Лесана хлебала наваристые щи вприкуску с мягким ноздрястым хлебом, а супротив неё на лавке елозил Эльхит. Наконец мальчишка не выдержал:

– А ты что же, ратоборец?

Гостья кивнула. Говорить не хотелось. Пережитое потрясение, усталость и баня сделали своё дело: мысли в голове ворочались вяло, клонило в сон.

Клёна шикнула на брата:

– Твоё какое дело? Не приставай к человеку. Вишь, устала с дороги.

Она старалась казаться взрослой, строгой, чем напомнила Лесане Стёшку, которая тоже силилась держаться сурово и значительно, наставляя братца и молодшую сестрёнку. Выученица Цитадели улыбнулась.

– У тебя и меч есть? – Мальчонок подался вперёд.

– Э-э-эльха… – протянула Клёна.

Парнишка сразу скуксился.

– Есть. Только я тебе завтра покажу. Спать шибко хочу.

Эльхит кивнул.

– Батя тоже, когда приезжает, первый день спит и спит. Как в вас только лезет дрыхнуть так? Даже Клёнку вон и то на столько не свалишь, а уж она спать – та ещё мастерица.

Сестра свела брови на переносице, и брат осёкся. Лесана спрятала улыбку.

– Идём, я постелила. – Клёна поднялась.

Возле этой серьёзной девочки с взыскательным взглядом тёмных глаз Лесана чувствовала себя ребёнком.

– А что же, отец часто у вас бывает? – осмелилась на дерзкий вопрос гостья.

Клёна посмотрела на неё угрюмо и ответила:

– Он мне отчим. Мой отец умер. Я его не помню. Мама говорит, он был хороший. Клесх приезжает нечасто.

Она так и говорила: коротко, скупо. То ли дичилась переодетой парнем чужинки, то ли не шибко радовалась приезду отчима.

Эльхит вскинул голову от миски щей и ответил:

– Мама батю постоянно ждёт. Ночами всё плачет…

– Э-э-эльха… – сызнова осадила девочка болтливого братца.

Лесана задумчиво смотрела на этих двоих, а потом спросила у Клёны:

– Пойдём завтра за клюквой?

Девочка поглядела удивлённо, но кивнула. Она не понимала, отчего странница, едва оказавшись в тепле, тут же возжелала тащиться в мокрый лес по ягоды, но была рада поводу уйти из дома. Ей было невдомёк, что в точности такое же желание снедало и Лесану, в душе которой поселилась горькая обида на наставника. Не потому, что у него была семья, нет! А потому, что говорил, будто можно прожить без этого, будто вовсе и неважно оно.

И вот теперь жгли глаза слёзы негодования из-за лжи креффа и досады на себя, что поверила, поддалась обману. Горло свело судорогой. Лесана стиснула зубы.

– По ягоды? Я с вами! – тут же встрял Эльхит.

Клёна посмотрела на него и твёрдо сказала:

– Нет. Ты останешься дома. Отец тебя давно не видел. И ты его тоже.

– Он всё одно спать будет, – заканючил мальчонок.

– Значит, маме по хозяйству поможешь, – отрезала девочка.

На этом спор завершился, и Лесана легла спать, не дожидаясь возвращения Клесха и Дарины. На широкой лавке под меховым одеялом было уютно и тепло. В избе пахло пирогами. Через заволочённое оконце доносился шелест дождя. Дом… Как могла она поверить, будто можно прожить жизнь, в которой нет места человеку, что тебя полюбит. И не просто полюбит, а будет ждать. Изо дня в день. Как Дарина ждёт Клесха.

* * *

Лесана проснулась чуть свет. Будто Встрешник в бок толкнул, не дав понежиться да насладиться покоем. Едва слышно потрескивая, горела лучина. Дарина хлопотала у печи. Оставалось лишь гадать, как изловчалась она отодвигать печную заслонку, подкладывать дрова да переставлять с места на место горшки так беззвучно, что ни единый громкий звук не нарушал тишину.

На лавке сопел Эльха, натянув одеяло на самые уши. Мерно дышала Клёна, намаявшаяся накануне. Спал, уткнувшись лицом в сенник, Клесх.

Дарина подошла к его лавке, осторожно опустилась на краешек и, едва касаясь, погладила пепельную макушку креффа. В этой ласке было столько затаённой нежности, столько любви, что у Лесаны дрогнуло сердце. Ей стало жаль эту красивую, но одинокую женщину.

Вчера, досадуя на лукавство наставника, послушница совсем не подумала о хозяйке дома, которая выбрала нелёгкую долю, впустила в свою жизнь воя Цитадели и родила ему сына. Дарине же приходится одной его растить, вести хозяйство, ночами ложиться в пустую холодную постель, а в помощь по дому зазывать соседей или дальнюю родню, которые за спиной у неё всяко перешёптываются, мол, стала полюбовницей заезжему мужику. А он захочет – явится, захочет – уедет. И нет ему дела ни до детей, ни до тяжкой бабьей доли. Завянет вдовушка, так другую сыщет. Мало ли у него их по другим весям?

Не знавшая мыслей гостьи хозяйка дома всё сидела рядом со спящим обережником и гладила его по волосам. Она была счастлива, что тот, кого выбрало сердце, лежит рядом, что можно прикасаться к нему, слушать его дыхание и знать: он цел и невредим, а не сгинул где-то в ночи.

Горькая доля у Дарины. Потому что она знает: однажды Клесх не приедет. И ей приснится мёртвая сорока с переломанными крылья-ми. А может, ничего не приснится. И она будет ждать. Месяц, другой, третий… Будет надеяться, что он где-то в пути. Может быть, станет украдкой плакать, подозревая, что нашёл другую. А может, поймёт: ожидание напрасно. И будет тихо увядать под косыми, неодобрительными или жалостливыми взглядами соседей.

От этих тоскливых мыслей Лесане захотелось бегом убежать в чащу. Лучше уж прыгать с кочки на кочку под дождём, чем о таком думать. Тошно… Девушка села, нарочито громко шурша одеялом. Думала, Дарина не захочет, чтобы гостья видела, как она перебирает волосы креффа. Но женщина обернулась, не отнимая руки от пепельного затылка, и улыбнулась.

– Ты что так рано поднялась? Я только-только кашу поставила.

– Я подожду, – негромко ответила Лесана, всё ещё не понимая простой мудрости Дарины, не догадываясь, что она из тех редких женщин, которые не стыдятся сделанного однажды выбора.

Она любила Клесха, ни от кого не скрываясь. Да, они не были у молельщика, но он был ей мужем, данным Хранителями. Эту правоту не смогли бы поколебать и самые злоязыкие сплетники.

Впрочем, Лесана о том ещё не ведала. Оттого покуда и казалась ей Дарина заслуживающей сострадания.

Короткий негромкий разговор нарушил тишину и разбудил Клёну. Девочка вскинулась на лавке.

– Мы по ягоды-то пойдём? – спросила она, убирая со лба выбившиеся из косы прядки.

– Пойдём.

* * *

Они собирали спелую крупную клюкву в берестяные туески. Молчали долго. Клёна заговорила первой.

– Ты любишь Клесха? – Она спросила это так внезапно, что Лесана опешила.

– Люблю?..

– Да. Ты его любишь?

Выученица прислушалась к себе. Нет, не любит и никогда не любила. По первости восхищалась, благоговела. И впрямь будто бы хотела назваться его. Но с той поры столько воды утекло… Она его не любила, но и чужим не считала. Крефф себе на уме. Такого любить – всё сердце надорвёшь.

– Он мой наставник, – только и ответила Лесана.

Клёна не унялась, отставила в сторону туесок, с жаром продолжила:

– Нет, скажи, вот хоть как-то любишь? Как брата, как отца?

Собеседница помолчала. Как брата? Как отца?

– Не знаю. Я его давно не видала. С осени. И когда уехал, не шибко тосковала… Другого лиха хватало. Не было у меня времени его полюбить. Да и случая тоже.

Девочка сверкнула чёрными глазищами и быстро-быстро заговорила:

– Скажи мне, вот за что такого можно любить? Мама говорит, мол, подрастёшь – поймёшь. А я и нынче знаю, что не пойму! Он приезжает, когда хочет, несколько дней проспит – и был таков! А она ждёт! Когда долго нет, все глаза на дорогу проглядит. Вот зачем он нужен? Жили без него и ещё бы прожили! – в голосе Клёны звенел гнев.

Видать, допрежь побеседовать о Клесхе ей было не с кем: матери не скажешь, Эльхе – тем более, а уж с подружками о таком говорить вовсе совестно. Посему выходило, Лесана стала первой.

Послушница попыталась-таки обелить наставника, хотя, по чести говоря, после его лукавства делать этого вовсе не хотелось.

– Так у него ж сын здесь. И маму твою он любит.

– Сын! – Девочка всплеснула руками, как это делают взрослые. – Да он об нём три весны знать не знал. Сын-то уж подрос, когда этот Встрешник сызнова в нашу весь заявился! Эльхит даже слова «тятя» не говорил! А этот приехал, увидел его во дворе, поднял, как щенка, и глядел долго-долго. Я испугалась, думала, тать какой! Побежала мать из бани кликать, она там рубашонки стирала.

Лесана слушала жадно. Её снедало любопытство: как получилось, что крефф, который говорил ей о невозможности осенённым иметь семью и дом, сам обзавёлся тем и другим?

– Так он не знал?

Клёна сердито бросила в туесок горсть собранных ягод.

– Не знал. И не узнал бы, ежели б Встрешник его сызнова к нам не вынес. После этого чуть не каждый месяц ездить стал. Только толку от него? Сперва спит, потом ест, а там и след простыл.

В голосе девочки звенела обида на мать, на отчима, на жизнь, которая так с ней обошлась.

– Так уж и спит? – усомнилась Лесана, которая не замечала за Клесхом столь вопиющей лености. – Всеми днями?

– Ну… – Клёна замялась. – Не прям уж всеми. Но первые сутки как подстреленный!

Лесана не выдержала и рассмеялась. Клёна сперва посмотрела на неё сердито, а потом неуверенно улыбнулась и через миг тоже звонко захохотала. Они смеялись долго, и это словно бы на короткий срок сняло с душ обеих гложущую обиду.

– У мамы доля горькая, – потом сказала девочка серьёзно. – Её дядька в закуп отдал, когда родители померли. Семья у них большая была, да и у дяди немалая. Вот он старших-то се́стринниц[23]23
  Се́стринница – (устар.) дочь сестры, племянница.


[Закрыть] взял и свёз в город. Маму к гончару в подмастерья, а сестёр её полотёркой да судомойкой на постоялые дворы. Они в первую же весну сгинули, лихоманка задушила. Мама одна осталась. До пятнадцати вёсен работала, старалась, все жилы из себя тянула, научилась даже горшки раскрашивать. А как в шестнадцать выкупилась, в весь воротилась. Дядя, чтобы лишний рот не кормить, замуж её отдал. Батя хороший, добрый был. Но умер, ещё когда мама меня носила. Утоп. Без него она мыкалась. А потом в нашу весь Клесх приехал. Говорила: увидал её у ворот во вдовьем покрывале с кринкой в руках, остановился, спросил, мол, молоком угостишь, хозяюшка? У нас одна коза тощая и была. Ею только кормились. А вот ему почто молоко? Ехал бы к старосте да упился тем молоком клятый. Нет, к нам потащился!

Девочка простодушно досадовала, рассуждая о непонятном ей, но столь очевидном для Лесаны.

– Я мала была, того не помню. А может, у дядьёв гостила. А потом он уехал, а мама в сне́жник Эльхита родила. Нарочно его так назвала… Именем этаким, чтоб на отцово похоже было. – Клёна поджала губы и закончила: – Нам и без Клесха твоего живётся ладом… Вот зачем он ездит? Всю душу вымотал…

Она запросто говорила взрослые речи и взрослые слова, не понимая, впрочем, их смысла. А её собеседнице как раз всё было ясно. Остановился как-то крефф у пригожей вдовушки на несколько ночей. Эка невидаль! А вдовушка прижила младенчика. Дело тоже, по чести сказать, не диковинное. Другое чудно́, что крефф, когда сызнова в весь попал, опять к вдовушке наведался и, увидев мальчонку, не сгинул вместе с утренним туманом прочь, а остался.

Теперь Лесане многое стало ясно. Как сделалась ясна и обида Клёны, жалевшей мать и не сумевшей принять отчима. Девочка любила брата, хотела ему и себе настоящего отца, опору и защитника, а не такого, который дома бывает наездами.

Домой воротились к полудню, как раз к пробуждению креффа и обещанным блинам. Дарина слишком долго и старательно восхищалась всего-то двум принесённым туескам клюквы. Лесана поняла: мать делает всё, чтобы дочь не чувствовала себя лишней или обделённой лаской. Потому-то Клёне досталось немало похвал и ни одного попрёка. Но, справедливости ради, попрёков она и не заслуживала, уж очень серьёзной и основательной была.

Эльхит при отце вёл себя смирно, а Клёна со степенным достоинством старалась быть приветливой и покладистой, но всё одно казалась суровой. Нет, ревности в сердце девочки не было. Но досада на Клесха, хоть и тщательно скрываемая, жила у неё в душе. И Лесана знала: крефф прекрасно всё понимает.

Они пробыли в веси седмицу. Отоспались, отъелись. Наставник всякий свободный оборот проводил с сыном. Им было интересно друг с другом. Клесх вовсе не тяготился непоседливым мальчуганом, которого видел довольно редко и который мог бы сильно его утомлять.

Лесане крефф дал полную свободу, ни в чём её не стеснял и ничего не требовал. Словно не было в их жизни Цитадели. Словно оба были обычными людьми, волею обстоятельств вынужденными путешествовать и отдыхать вместе.

Уезжали они ранним утром. Клёна была весела и разговорчива. Вот только, глядя на Лесану, грустнела. Они подружились. Настолько, насколько могли подружиться простодушная девочка с угрюмой девкой-воем.

Лесана боялась проводов, думала, что Дарина начнёт плакать, а в воздухе будет витать горькое предвестие разлуки. Нет. Хозяйка собрала обережникам снеди в дорогу, наставляя Клесха, что, как и в какой черёд следует есть, чтобы не испортилось. Она хлопотала, суетилась, забывая то одно, то другое, смеялась над собой и награждала лёгкими подзатыльниками лезущего со всех сторон разом Эльху.

Когда поклажа была собрана, а кони осёдланы и взнузданы, пришёл черёд прощаться. Эльхит вдруг бесславно разревелся, размазывая по щекам слёзы. Мигом посуровевшая Клёна увела его в избу, на прощание помахав Лесане и отчиму рукой.

Дарина не проронила ни слезинки, не висла на шее, не причитала, не уговаривала, только обняла мужа перед воротами и сказала:

– Ты девочку береги, не обижай.

– Её обидишь… – Клесх отмахнулся, рывком забросил себя в седло. Потом свесился, крепко поцеловал жену и произнёс: – Теперь к концу ве́треня жди. Не раньше.

Она с улыбкой кивнула.

– Хоть к концу ве́треня, хоть к началу студенника́. Езжай уж, а то смеркается…

Обережник усмехнулся и направил коня со двора.

– Лесана, ты сердца не держи на него[24]24
  Не держать сердца – не сердиться, не таить обиду.


[Закрыть], – обернувшись к девушке, сказала вовсе неожиданное Дарина.

– За что? – опешила послушница.

– Он никому ничего сроду не объясняет. Всё молчком. Всё исподволь. Недоверчивый. Но тому причин много. А зла он никогда не сделает. Ни зла, ни подлости. Мира в пути.

– Мира в дому, – отозвалась Лесана, потрясённо глядя на собеседницу.

Как угадала хозяйка маленького уютного дома, какие мысли и обиды снедали девушку все эти дни? Сие осталось тайной. Однако Лесана ехала из веси, упрямо кусая губы и собираясь высказать Клесху всё, что накопилось в ней за эти дни.