Читать книгу "Наследники Скорби"

Глава 8

– Ты говорил: осенённым не положено иметь семью и дом, – пересушенным хриплым голосом начала девушка, глядя на дорогу и не решаясь смотреть на креффа. – А сам, сам…

– Я говорил?

От прохладного удивления в его голосе послушница встрепенулась.

– Говорил!

Клесх задумался, словно перебирая в памяти все их разговоры.

– Не припомню такого…

– Тогда, в северной башне…

– Я говорил о тебе и твоих друзьях. Растолковывал, почему вою, колдуну и целительнице лучше не водить близкой дружбы. Я ни слова не сказал про семью.

Лесана смешалась, силясь вспомнить его тогдашние слова.

– Но ты… ты говорил потом, в другой уже раз, что ратоборцу не положено…

– Цитадель запрещает обережникам обрастать семьями, – спокойно сказал крефф. – Это вдалбливают выучам с первых дней послушания. Я никогда не говорил, будто с этим согласен. Лишь предупреждал, что семья и дети для нас – тяжкое бремя.

Лесана открыла было рот, чтобы уличить его в лукавстве, но тут же и закрыла, потому что поняла – уличать не в чем. Клесх и правда никогда не настаивал на том, что обережник не должен иметь привязанностей, семьи и дома. Лишь известил об этом, как заведено, но наставлениями не донимал.

– Всё равно нечестно! – Послушница рассердилась.

– Честно, – ответил крефф. – Я предупреждал тебя о том, как это тяжело. Думаешь, мне легко оставлять их? Думаешь, нравится бывать в доме гостем – ни мужем, ни отцом, а перехожим молодцом? И всякий раз видеть, как вырос за дни разлуки сын, а падчерица стала ещё угрюмее и враждебнее? Думаешь, я хочу себе, им и Дарине такой участи? Думаешь, живу только своими желаниями?

Выученица нахохлилась, пристыженная. Она пожалела, что вовсе завела этот разговор. Но вдруг будто Встрешник за язык дёрнул:

– А как же Майрико?

Клесх натянул поводья, и лошадь под ним стала как вкопанная.

– Что?

Девушка покраснела и отвела взгляд.

– Мне Нурлиса рассказывала… – пробормотала она едва слышно.

– Ты забываешься, – сказал наставник.

Лесана, готовая провалиться сквозь землю, опустила голову ещё ниже и пробормотала:

– Прости.

Он молча смотрел на неё, словно решая, как быть, но потом всё же тронул поводья, заставляя лошадь идти дальше.

Некоторое время ехали молча. Потом крефф заговорил:

– Ты должна понимать: семья для ратоборца – это постоянный страх потери. Мы защищаем чужих, но не окажемся рядом с близкими, если беда постучится в их дверь. Что, если однажды ты приедешь, а твой дом разорён и все домочадцы сгибли? Или воротишься, а твой дом уже не твой, потому как в нём обосновался новый хозяин – отец твоим детям, муж твоей жене. И ты не сможешь её упрекнуть. Ты молча уедешь, так как теперь ты лишний. И сам поймёшь, что такой поступок – единственное благо. Не всякая женщина станет из весны в весну ждать мужчину, наведывающегося лишь раз в несколько месяцев, да и то на пару дней. А в твоём случае… – Он обжёг выученицу взглядом. – Уж тем более не всякий мужчина. Семья делает жизнь ратоборца сложнее, Лесана. И боли приносит больше, чем радости.

Его спутница молчала, потрясённая такой длинной речью.

– Но если бы было можно… она жила бы при Цитадели… – неуверенно заговорила девушка.

– Да. Если бы было можно, – согласился он. – Если бы не было ходящих. Если бы ночь принадлежала людям. Если бы мы, словно дикие звери, не проводили бо́льшую часть жизни, скитаясь по лесу от веси к веси. Если бы осенённые жили, как простой люд. Тогда да, было бы можно. Но, увы… Поэтому не повторяй чужой глупости.

Лесана кусала губы.

– Ты за этим меня привёз? За этим показал их? – спросила она.

– И за этим тоже. Да и деть тебя некуда. А Клёне не помешает подружка. Жалко девочку. Она знает цену моей глупости. И прощать не собирается.

Выученица открыла было рот, чтобы сказать ему, мол, семья – не глупость, глупость – прожить жизнь, никого не сделав счастливым. Однако вовремя прикусила язык, понимая, как глупо прозвучат эти слова. Она помнила слёзы Эльхи и глаза Дарины, стоящей в воротах и смотрящей вслед уезжающим. Как бы она ни улыбалась, как бы ни пыталась казаться спокойной, но скрыть боль, отражающуюся в её глазах, было невозможно. Всякий раз, провожая мужа, она прощалась с ним навсегда. Вряд ли это было похоже на счастье.

* * *

Три весны – долгий срок. Сколькое за это время пришлось переосмыслить, сколькое понять. Теперь Лесана была уже не выученицей. Она стала равной Клесху. Многое между ними переменилось. Сегодня девушка уже и на миг не задумалась бы, спроси её Клёна, любит ли она своего наставника?

Любит.

Понимает ли его? Пожалуй.

Он был ей всем: отцом, матерью, братом, другом. Его дом стал её домом. Его семья сделалась её семьёй. А после того, как Лесана побывала в родной веси, она поняла окончательно: нигде её не примут, кроме как здесь.

Дом… Обережница лежала, прикрыв глаза, наслаждалась тишиной и покоем. Впервые за последние седмицы ей было хорошо. Уютно. Тепло. Беззаботно.

Дом…

Рядом, в ароматном сене, нетерпеливо завозилось, зашептало:

– Да не спит же, не спит!

– А ну цыц! Брысь отсюда, раз неймётся! – зашипели в ответ.

– Не спит она, гляди, как дышит. Когда спят, грудь ровнее взды-мается!

– Эльха! Ах ты, сопля зелёная! На грудь он ещё смотрит!

– А на чего ж мне смотреть? – обиделся мальчонок. – На пятки ваши, которые с сушила торчат? Я им, дурындам, молока принёс, а меня ещё и лают?

Клёна сызнова на него шикнула, но паренёк прошептал:

– Будешь нос задирать, скажу отцу, что ты с Делей целовалась. Он тебя мигом выпорет. – После этого Эльхит задумался на миг и добавил: – И его тоже.

Лесана не выдержала, рассмеялась, а потом открыла глаза и посмотрела на сидящую рядом красную, словно брусничка, девушку шестнадцати вёсен.

– Правда, что ли, целовалась? – спросила обережница.

Эльха, до сей поры стоявший на приставной лестнице и не решавшийся из-за сестриной строгости забраться внутрь, мигом вскарабкался на сушило.

– Говорил же, проснулась… – пробубнил он, доставая из-за пазухи завёрнутую в холстину горячую ржаную лепёшку, обсыпанную крупной солью. – Я им поесть принёс, а они…

Паренёк ловко расстелил на сене холстину, утвердил на ней кринку с молоком, деревянный ковшичек и принесённый хлеб. Лесана, зажмурив глаза, принюхалась. Хлеб благоухал домом, печью…

– Да не целовались мы! Нужен он мне больно, – тем временем проговорила Клёна, досадливо хмурясь. – Еле вырвалась от него, дурака. Пристал как репей. «Сватать тебя придём», – передразнила она, по всему видать, Делю. – Я ему сразу сказала: как придёте, так и уйдёте. Чтоб и мысли не держал.

Лесана смотрела на негодующую девушку с улыбкой, а про себя думала, что ещё весна-другая, и очередь из сватов выстроится, пожалуй, от Дарининых ворот до самого тына. Хороша стала Клёна! Вылитая мать. Очи огневые, брови соболиные вразлёт, кожа белая. О такой только песни слагать. А юная красавица, не зная, какие мысли одолевают гостью, ела лепёшку и запивала её парным молоком.

Эльхит же с соломинкой в зубах развалился рядом и смотрел в потолок. Вёсен ему было столько же, сколько и Русаю. Но от юного порывистого Острикова мальчонок отличался редкостной рассудительностью и спокойным, ровным нравом.

– Ну, допивай, чего тут осталось-то? – кивнула Клёна.

Лесана махом осушила кринку и сызнова откинулась на мягкое сено. Блаженствовать оставалось недолго. Они с Клесхом отдыхали в веси Дарины уже четвёртый день, и завтра должны были тронуться в Цитадель. Оттого хотелось нынешнее утро провести в безделье и неге. Прикрыть глаза и лежать, впитывая покой.

Увы. Не получалось. На душе будто кошки скреблись. То беспокойная совесть точила Лесану. А виной всему был… Руська. Белобрысый братец, всеми силами своей детской души мечтавший стать обережником. И дар, горевший в нём, который по дурости затворила сестра. Правильно наставник говорил ей, мол, девки тем страшны, что сперва сделают, а потом уж думают. А то и просто только сделают, подумать же вовсе не удосужатся.

И она, Лесана, явила себя глупой девкой, поддалась жалости, стыду и неизбывной вине. Жалости к родителям, которым выпадало на долю потерять единственного сына, да к тому же поскрёбыша. Стыдом перед сельчанами и отцом-матерью, что воротилась такая чужая им, непонятная. И виной, глубокой дочерней виной перед семьёй, кою опозорила на всю весь. Сделалась бельмом на глазу, которое и видеть противно, и скрыть нельзя. Ни девка, ни парень; ни дочь, ни сын; ни сестра, ни брат; ни близкая, ни чужая.

Лесана попусти́лась умом[25]25
  Попусти́ться умом – сделать глупую ошибку, повредиться умом.


[Закрыть], поддалась глупому порыву, заглушила голос совести, а едва из родной веси выехала, тут же и осознала, что натворила. Она – обережница, крефф будущий! – преступила заповеди Цитадели, поставила себя превыше тех, кого клялась защищать.

Что жи́ла? Жилу отворить несложно. Сложно себе признаться, что способна на подлость, глупость и ложь. Сама вот спорила с наставником, доказывала, будто любовь и дружба – сила великая. И не слышала, что Клесх говорил про страх и слабость. Не переупрямить её тогда было. Не понимала, бестолочь, какую силу душевную надо иметь обережнику, коли речь идёт о семье. И вон как всё обернулось. Едва дело коснулось родной крови, ужом извернулась, чтобы себя уважить. Про долг и не вспомнила. Какой уж там долг! По правде пусть другие живут, а ей отца с матерью да сестёр жалко. До иных дела нет. Сколько жизней Русай спасёт, выучившись, – плевать. Пусть лучше на родной печке сидит. А сколько людей от того сидения без помощи сгибнут – не Лесанина беда. Главное: у её сродников всё ладом.

Бесстыжая.

Да, расплата за содеянное досталась Лесане горькая. Злая совесть терзала больнее кнута. И тем страшнее становилось девушке, что понимала она: совершённую глупость исправить не вдруг получится. Когда теперь сызнова окажешься у родного печища? Через весну, ежели повезёт… Стало быть, до той поры мучиться ей от стыда. Хоть нынче же прыгай в седло и скачи во весь дух обратно!

Дура! Что ж за дура такая! И ведь наставнику душу не изольёшь, совесть не облегчишь. Клесх, ежели о таком прознает, прибьёт. И прав будет. Потому приходилось Лесане нести бремя своей глупости в одиночку. Утешалась лишь тем, что всякая боль – наука.

Покуда гостья терзалась муками совести, Клёна и Эльха беспечно валялись рядом на сене. Невдомёк им были её страдания. Обережница даже мимолётно позавидовала обоим. Их беззаботной жизни, лишённой надобности совершать страшный выбор. Всё просто в их мирке. Просто и ожидаемо.

Клёну сосватает какой-нибудь хороший парень, сыграют свадь-бу, дом поставят, родят ребятишек… Эльху через весну-другую отец наверняка отправит в город вразумляться какому-нибудь ремеслу. И станет он вёсен семь-восемь спустя – завидный жених. Приведёт в дом красивую девку, и будут жить.

А Лесана так и продолжит скитаться. Может, станет тем самым креффом, который выпестует из Русая ратоборца. А может, сгибнет однажды в ночи. Девушка прислушалась к себе: тоскливо ли ей от этих мыслей?

Нет.

Всё в жизни должно идти своим чередом. Для каждого. Для Клёны. Для Эльхита. Для Русая. Для неё. А если уж и вдуматься, так ли желает она иной доли? Вряд ли.

Обережница перекатилась на живот, уткнулась лицом в духмя́ное[26]26
  Духмя́ное – пахучее, ароматное, с сильным и обычно приятным запахом.


[Закрыть] сено. Завтра в путь. Цитадель ждёт.

А по весне, когда сызнова можно будет наведаться в Невежь, Лесана отворит брату жилу и заберёт его в крепость. Умиротворённая этими мыслями девушка опять задремала. Она ещё не знала: ничего из того, что она загадала нынче, не сбудется. Поэтому сон её был сладок.

* * *

Тускло горел очаг. Зелёное пламя облизывало поленья, и те уютно потрескивали. Ребятишки играли на полу, вертели в руках соломенных кукол, говорили на разные голоса. В доме пахло кашей.

Слада ткала, поглядывая на Радоша, который мастерил из деревянных чурочек башенку. Уже четвёртая весна шла сыну. Рос мальчишка любопытным, жизнерадостным и крепким. Дети все наконец-то откормились. Исчезли тени вокруг глаз, скулы больше не выпирали на истощённых личиках, руки и ноги не казались тонкими и прозрачными. В жилу пошли.

– Ива? – Приглушённый голос, раздавшийся от входа, заставил женщину вскинуть глаза.

Сдевой стоял в дверном проёме, тяжело опёршись рукой о косяк.

– Ива?

Что-то в его голосе заставило женщину медленно отложить челнок с вздетой в него нитью.

– Она во дворе, – мягко, едва слышно ответила Слада. – Во дворе.

Медленно, очень медленно она наклонилась и подняла с пола Радоша. Потом так же медленно разогнулась, держа ребёнка на руках и закрывая ему рот ладонью.

Дети, игравшие у очага, отчего-то застыли, глядя на стоящего в дверях мужчину, которого давно и хорошо знали. Сдевой смотрел в стену. Лицо его было застывшее, словно мёртвое.

– Дяденька, – негромко окликнула мужчину девочка вёсен пяти, – ты заболел?

– Заболел… – неживым голосом ответил мужчина, по-прежнему глядя в пустоту. Высокий, широкоплечий, он загородил собой весь проём – не обойти.

Слада теснее прижала к себе Радоша, но тот взялся вырываться из материнских рук. Мальчик не понимал, отчего все так сробели при виде дядьки, который часто захаживал в гости, приносил гостинцы и всегда с охотой катал молодших на плечах.

– Тс-с-с… – по-прежнему негромко сказала мать.

Непонятно было, к кому она обращается – к Радошу или ко всем ребятишкам сразу.

В избе стало тихо-тихо. Дети медленно отползали за спину Слады. Сдевой стоял, не шевелясь.

Лихо страшное. Нешто и тут настигло? Ребятишки только-только во сне кричать перестали. За что же им это? Едва обжились. Едва вздохнули свободно. Да когда же это всё закончится! Сладу начала бить едва заметная дрожь. Ужас матери передался ребёнку. Радош перестал-таки ёрзать и затих, прижавшись к мягкой груди.

– Ива во дворе, Сдевой, – опять заговорила женщина. Негромко. Певуче. – Хочешь, Юна позовёт её?

Он не выпустит их всех. Но, возможно, выпустит ребёнка. Надо попытаться. Иначе всё одно сгибнут.

– Хочешь? – мягко спросила женщина, отыскивая глазами старшую дочь.

Девочка закусила побелевшие от страха губы.

– Пусть позовёт… – эхом отозвался Сдевой.

Он стоял обманчиво расслабленный, отрешённый, страшный.

– Юна, кликни Иву, доченька, – попросила мать. – Не бойся, иди. Иди, не торопись.

Сердце билось у самого горла, сознание затапливал ужас. Юна… доченька…

Остальные ребятишки затаились, не решались даже плакать. Только бы молчали… Только бы никто не закричал…

Юна медленно-медленно, не поднимая головы, пошла к двери.

– Доченька, иди, не бойся, иди…

Девочка тенью проскользнула между косяком и опёршимся об него ладонью мужчиной. Лишь бы не побежала, не заголосила… Нет. Медленно прошла через сени, осторожно открыла дверь… Хранители пресветлые, пожалуйста… Пожалуйста!..

Хлопок!

Дверь с громким стуком закрылась.

Сдевой вздрогнул, словно проснулся, и перевёл взгляд безумных глаз на женщину, стоящую у ткацкого стана, и сгрудившихся за её спиной ребятишек.

Он ринулся на них со звериным рыком. Слада закричала во всё горло, швырнула под ноги смазанной тени ткацкий стан и метнулась к печи. Рывок и Радош заброшен на полати, а женщина схватила и выставила перед собой ухват.

– Не подходи… – прорычала она, загораживая собой детей. – Убью…

Увы, Сдевой более не понимал человеческую речь. Шалый, словно взъярившийся бык, он незряче водил глазами.

Лишь бы Юна успела…

А потом всё понеслось кувырком. Супротивник рванулся впе-рёд. Слада закричала и изо всех сил ударила его в широкую грудь ухватом.

Дети бросились врассыпную. На полатях истошно заголосил Радош. Мать подумала: «Не упал бы!» В этот миг Сдевой выхватил из её рук и отшвырнул в сторону жалкое оружие. Слада не успела увернуться. Сдевой навалился всем телом, погребая под собой жертву, и вонзил острые зубы ей в шею.

Мир закрутился. Слада вцепилась руками супротивнику в волосы, силясь оторвать от себя, вывернуться. Почувствовала, как кровь заливает грудь.

В этот миг громко ударилась о бревенчатую стену дверь, и обезумевшего Сдевоя поволокло прочь с задыхающейся хозяйки дома.

Зажимая рукой рану, Слада попыталась подняться, но перед глазами всё плыло. Чьи-то прохладные ладони легли на грудь. С трудом женщина узнала мужа и запоздало расплакалась. По его пальцам сбегали зелёные искры. Боль отступала, но Слада всё никак не могла успокоиться, тряслась и захлёбывалась рыданиями. На полатях голосил во всё горло перепуганный Радош. Орал самозабвенно, пока отец не снял его и не прижал к себе. С примолкшим сыном на руках Дивен обернулся к стоящему в дверях Звану.

– Ты говорил: здесь ни охотников, ни Каженника…

Тот вышел из оцепенения и ответил:

– Скаженных допрежь не было. Этот первый… Дела…

И тут вожака отпихнули в сторону. Это влетела в избу Ива, белая от ужаса. Она рухнула на колени возле убитого и дрожащей ладонью коснулась бородатой щеки.

– Сдевой…

Женщина заплакала.

– Дети целы… – хрипло сказал ей Дивен. – Успели выбежать.

Ива закрыла лицо руками и скорчилась на полу рядом с мужем. Тяжкое горе мешало дышать. А ведь думала, спаслись. Думала, заживут спокойно.