Читать книгу "Чёрно-белое колесо"

1995

Няня спала без задних ног на диване в гостиной настолько крепко, что не услышала звука открываемой входной двери и шагов. Можно было бы, конечно, разбудить и устроить скандал. В конце концов, за что она, Регина, деньги платит? За то, чтобы эта дурища деревенская дрыхла у неё в квартире? А за ребёнком кто смотреть будет?

Но скандала не хотелось, как и вообще разговаривать с кем-либо. Регина бросила клатч на кресло, тут же сняла туфли и босиком дошла до кухни. Налила себе воды. Завтра разберётся с няней. Наверное, придётся другую искать, более ответственную. Жаль, эта пока что неплохо справлялась с Элкой. Пока что. Завтра, всё завтра, до утра ничего не случится. А сейчас у неё болит голова, и ноги от каблуков, и спина от долгого стояния, и лицо от постоянной улыбки. Она зверски устала, а завтра снова дела, работа, встречи, и нужно улыбаться и прекрасно выглядеть.

Регина потёрла виски. К коже прилипли запахи чужих духов, мужских и женских, приятных и отвратительных. От их смеси подташнивало. Она залпом допила воду и пошла в спальню, но на полдороге передумала. Дверь в детскую чуть слышно скрипнула, открываясь. На столике горел ночник. Зачем? Элка же не боится темноты. Опять няня намудрила? Но выключать не стала. Присела на низкую скамеечку у двери, подвинув плюшевого зайца.

Элла спала. Тонкие брови хмурились, наверное, снилось что-то серьёзное. Пижама, с неразличимыми в сумерках слониками, собралась гармошкой на локтях. Светлые прядки падали на лоб.

Худенькая. Почему она такая худенькая? Ест плохо? Няня не говорила. Мясо, рыба, фрукты в любое время года. Ради этого она и работает двадцать четыре часа в сутки, подумалось Регине. Но мысль тут же сползла, как дождевая капля по стеклу, не задержалась. Потому что неправда. Никогда в жизни Регина не смогла бы так надрываться ради кого-то другого. Даже если надрываться приходилось в вечернем платье и перед журналистами. Только ради себя. Ради собственного страха. Страха вернуться к тому непрерывному стуку колёс поездов, забористой ругани за окнами крошечного дома, запахам подгорелой каши и хозяйственного мыла. Пусть лучше чужие духи. К раздражающему нетерпеливому женскому голосу, без конца повторяющему:

– Райка! Райка, не сиди без дела! Уроки выучила? Так, давай, поднимайся и посуду вымой, помоги матери наконец.

Регина передёрнула плечами и тряхнула головой. Звякнули длинные серьги. Элка пошевелилась. Пушистые реснички дрогнули в тенях, отбрасываемых ночником. Регина замерла, задержала дыхание. Что-то внутри глухо скреблось сейчас, когда она смотрела на дочь. Глухо, но очень болезненно. Этих тонких пальчиков и внимательных глаз, таких же, как у некогда любимого мужчины, могло и не быть. Жаль, что был он и есть Элка? Нет, наверное. Это ведь лучше, чем ничего. Когда есть хоть что-то, пусть и такое, больное и тоскливое, поднимающее голову лишь по ночам. Когда засыпает страх и накатывает тупая тяжёлая усталость. Когда встречает пустотой и тишиной квартира. Когда в двадцать восемь чувствуешь себя на все пятьдесят. И единственное, о чём мечтаешь, так это об утренней тишине в этой самой квартире.

Регина откинулась назад, прислонилась затылком к стене и прикрыла глаза. Усталость постепенно становилась умиротворённой, дремотной, незлой и вялой, как наевшаяся пантера. Лёгкая занавеска на окне шевелилась от дыхания ночи. Тёмный и тихий островок спокойствия с жёлтым пятном ночника. Размеренное дыхание ребёнка. Регина бездумно смотрела на неё из-под прикрытых ресниц, чувствуя, как медленно согревается что-то внутри. Это был её дом. Какой есть. Он обязательно когда-нибудь будет лучше, больше, богаче. А сейчас он такой.

– Знаешь, – сказала она шёпотом, – мне сегодня сообщили, что я сука.

Реснички девочки дрогнули, но она не проснулась. Регина беззвучно хмыкнула. Забавно было. Одна из моделей напилась в стельку и нашла, на ком сорвать злость на весь мир. Так и объявила, подойдя к Регине и развернув её к себе за рукав платья. От модели пахло шампанским и духами, тонкие шпильки едва держали подгибающиеся ноги в дорогущих чулках.

– Ты с-с-сука, – выпалила она визгливо прямо в лицо Регине. – Акула!

Та инстинктивно отшатнулась от запаха, от бессмысленного выражения мутных глаз, от неуловимо-знакомого пьяного оскала. Дыхание перехватило от отвращения. Регина молча выдернула рукав и отошла в другой конец зала. Никто и внимания не обратил на инцидент, такое случалось практически на каждом корпоративе или презентации. Кроме нескольких коллег Регины. Прежде, чем уйти, она успела заметить выражения их лиц. Они улыбались.

Регина снова хмыкнула.

– Пусть думают, что хотят, – снова сказала она шёпотом. – Лишь бы на работе не гадили.

Ей действительно было всё равно. Наверное, это неправильно. Наверное, человека должно волновать то, что думают про него окружающие. Наверное. Она не знала. Она твёрдо выучила, хочешь выжить – не думай об окружающих. Они о тебе не подумают. Они будут травить насмешками и издевательствами бедно одетую молчаливую девочку, обзывая её дочерью алкоголиков и нагулянной. Обзывать до тех пор, пока не проплакав втихомолку весь первый класс, девочка не начнет огрызаться и лезть в драки. А потом снова плакать, хлюпая разбитым носом. Потому что её обидчики ели лучше и не спали на сквозняках и, соответственно, были сильнее. Девочка будет расти и учиться тому, что ждать добра от окружающих нельзя. Надежда – глупое чувство. Вера в чудеса – тоже. Они не выживают под подзатыльниками и липким шёпотом: «Куколка». Их давит катком бормотание матери подруги у тебя за спиной: «Не водись с ней, Маша. Я тебе запрещаю». Они ломаются, как тонкие стебельки, под чужими недобрыми взглядами, просто за то, что ты есть. Можно снова плакать и пытаться доказать своё право жить, можно выпрашивать у окружающих понимание и сочувствие. А можно послать всё к черту и не думать о них. Регина давно выбрала последнее. Она не умела просить.

– Сдалось мне их одобрение, – пробормотала она.

Занавеска снова шевельнулась, прозрачная тень проплыла по полу. Элла вздохнула и заворочалась. Регина, не отрываясь, смотрела на неё. Она убрала все фотографии Андрея. Выбросить не смогла. Но собрала в коробку и спрятала её подальше. Не помогло. Каждый день перед её глазами были знакомые черты и знакомая мимика. Маленькие, девчоночьи, но не узнать было нельзя. Или это Регине виделся Андрей в каждой улыбке девочки, в нахмуренном лобике, в форме крошечного носа и разрезе глаз? Ей не нужно одобрение. А любовь? Внутри привычно больно дёрнулось что-то. Регина зажмурилась.

– Я всё сделала правильно, – прошептала она. – Правильно. Я хотела как лучше. Я хотела дать ему всё – машину, квартиру, весь мир. Я так хотела.

Она не знала, что такое любовь. Она не умела обращаться с ней. Но знала, что такое не есть три дня. Знала, что значит ночевать на улице. Разве любовь способна пережить такое? Разве так бывает? Она всего лишь хотела, чтобы у Андрея было всё. Чтобы он больше не разгружал машины по ночам, чтобы не засыпал от усталости за ужином, чтобы не носил рубашки с китайского рынка. Она дала бы ему всё. Она не знает, как можно по-другому. Почему тогда её до сих пор не оставляет ощущение, что она сделала самую большую ошибку в своей жизни?

– Я сама виновата, – сказала она. – Сама.

Регина это точно знала. Она только представляла, что такое предательство. Для того, чтобы предать, о человеке нужно хотя бы помнить. Её не предавали, она никому настолько не была нужна. Но она понимала, что предала сама. И внутренние демоны изгрызли душу до дыр за это.

– Я всё сделала правильно, – сказала она тихо.

«Неправда», – ответил внутренний голос. «И ты это знаешь. С самого начала знала. Вот и разгребай теперь. Живи без любви».

– Проживу, – прошептала она. – У меня всё будет хорошо. Я всё равно не знаю, что такое любовь.

«Знаешь», – не согласился голос. «Это то, что у тебя было. Это ты и Андрей».

Андрей. Только Андрей. Регина снова посмотрела на дочь. Элла шевелила губами во сне. Регина поднялась и поправила на девочке одеяло. Почему она беспокойно спит? Не заболела? Съела что-нибудь не то вечером? А если проснется? Кажется, няня поет ей колыбельные. Регина вдохнула.

– Я не умею петь колыбельные, – сказала она. – Даже слов не знаю ни одной. Но я куплю тебе того, кто умеет. У тебя будет всё, чего не было у меня. Цветные резинки, барби, раскраски и модные платья. У тебя будет всё. Обещаю. Я дам тебе то, что не захотел взять твой отец. Спи.

Дверь снова скрипнула, закрываясь, по стенам бесшумно метнулись тени от оставленного гореть на столике ночника.

Раз, два, три. Нарисованные клетки на полу по размеру как раз подходили к её маленьким ножкам. Она знала, что клетки называются сложным и красивым словом «линолеум». Но представлять, что это плиты на полу в сказочном замке, было интереснее. Топ, топ, раз, два, три. Элла принцесса, на голове картонная корона, которую вчера сделала ей Лика. Лика добрая, она тоже называется красивым словом – няня. Солнечные лучи освещают пол, зайчики скачут по стенам. Элла любит, когда солнце. И гулять любит.

На кухне мама ругалась с Ликой. Элла не понимала, почему? Лика ведь хорошая. Играет с Эллой, косички ей заплетает, с яркими ленточками и бусинками, как у принцессы.

– Кто тебя научил такие плести? – спрашивала Элла. – Фея, да?

– Почти, – смеялась Лика. – Бабушка, я ж с ней росла. Так что она всему и учила.

– А кто такая бабушка?

– Самый добрый человек в мире, – подмигивала Лика. – Давай я тебе сказку почитаю.

Любимой сказкой была «Русалочка». Стоило представить, как она, бедная, идет по берегу моря, а за ней на песке кровавые следы, как сердечко Эллы замирало от ужаса и сочувствия.

– За что её так? – она прижималась к Лике и заглядывала той в глаза. – Почему нельзя было просто отдать ей принца?

Лика вздыхала и гладила ее по голове.

– А не бывает так, чтоб всё было и ничего за это не было. За богатую и счастливую жизнь ещё и не так готовы расплачиваться.

– А ты бы что за принца отдала? Тоже голос?

Лика тогда долго думала над чем-то. Элле казалось, что принца представляет. Только лицо у няни было каким-то странным, немножко злым и совсем не радостным.

– Ну так как? – потеребила её за рукав Элла. – Отдала бы голос?

Лика усмехнулась.

– Да, кабы принцы только голосом обходились. Им всё подавай – и душу, и тело, и мысли. А уж они подумают, как заберут всё, полюбить или выбросить.

Заметив явное непонимание на лице маленькой собеседницы, Лика рассмеялась и снова погладила её по голове.

– Не думай об этом. Вырастешь – сама всё узнаешь. И пусть тебе повезет с принцем, русалочка моя.

– Я не русалочка, – насупилась Элла. Ей не нравилась фраза «вырастешь – узнаешь». Глупости какие. Она уже выросла. – У меня хвоста нет.

– Зато волосики светленькие и глаза прозрачные, как настоящее море, – заверила Лика.

Солнечный луч ползал по комнате. Считал квадратики на полу, трогал блестящие, полированные полки над столом. Почесал за ухом сиреневого плюшевого зайца, приятеля Эллы. Голоса на кухне становились громче. Кажется, Лика плакала. Элла подкралась, неслышно ступая белыми носочками, и заглянула в приоткрытую дверь. Ну да, плачет, сидит на табуретке в углу и плачет. А мама ходит по кухне и говорит недовольно, неприязненно, так, что хочется заступиться за бедную Лику.

– Я тебе за что деньги плачу? – мама поставила со стуком чашку кофе на стол. Нет, нельзя заступаться, хуже будет. Когда мама злится, нельзя лезть. Можно и в углу оказаться вместе с Ликой.

– Я не специально, – всхлипнула Лика, – замоталась за день. Регина Игоревна, ну простите, больше не повторится. Не увольняйте, пожалуйста.

Элла знала и это слово. После него другие няни уходили и больше не возвращались. Элла не хотела, чтобы Лика уходила.

Мама отвернулась, переставила чашку в мойку. Чёрные волосы её, длинные, блестящие, рассыпались по спине. Мама была очень красивой. Элла ещё не решила, на кого лучше быть похожей – на маму или на Русалочку. А ещё у мамы были красивые платья. И иногда, когда её не было дома, Элла пробиралась к большому шкафу в маминой спальне и трогала яркую ткань какого-нибудь из них. Платья пахли духами, вкусными-превкусными. Элла однажды нашла флакончик с ними на тумбочке возле маминой кровати и вылила и на себя, и на любимого зайца. Ох, и ругалась потом мама. А после, через день, ушла и не вернулась няня Оля.

– Ты живёшь в Москве, – ровно сказала мама плачущей Лике, – в моей квартире. Ешь из моего холодильника. Получаешь приличную зарплату, которая тебе в твоем Мухосранске и не снилась. От тебя не требуется ничего, кроме выполнения прямых обязанностей. И ты мне смеешь говорить – так получилось? Бестолочь! Или ты думаешь, что юбка шириной в пояс и накрашенные в три слоя глаза помогут тебе зацепиться и устроиться шоколадно? Чтобы тут выжить, нужно работать. Работать, понятно? На кой ляд мне твои «так получилось»? Выметайся на улицу и кому-нибудь другому это объясняй. Если кому будет интересно.

Элла сжалась в комочек. Вот сейчас Лика уйдёт, и всё. И снова никто не будет плести косички и читать сказки. Нет, потом придёт ещё какая-то няня. Но Элла её уже не хотела.

– Регина Игоревна! – в голос разрыдалась Лика. – Не надо, пожалуйста! Ну куда я пойду? Я ж из деревни, у меня там только бабушка, помочь некому. Я, честно, больше не буду, всё-всё выполнять стану, что скажете. Ну не возвращаться ж мне в деревню? Там же одни алкоголики, и работы никакой. Регина Игоревна, миленькая!

Элла зажмурилась. Вот сейчас, сейчас мама скажет Лике уходить, и та уйдёт. Может, отправиться с ней, на поиски приключений и принца, к той самой загадочной и самой доброй в мире бабушке?

Но было тихо. Только подвывала Лика, и было её очень-очень жалко.

Наконец мама сказала сухо:

– Две недели. Я еду в Казань по работе на две недели. Вы с Элкой со мной, и если хоть в чём-то напортачишь, прямо там и брошу. Без денег на обратный билет. Поняла?

– Да, да, – закивала Лика, вытирая щёки. – Всё поняла, Регина Игоревна, я не подведу, честное слово.

– Исчезни, – устало и недовольно пробормотала мама. – Уйди с глаз.

Элла не стала слушать дальше. Она не знала, что такое Казань, что значит напортачить, но ясно поняла – Лика остается. Проскользила по полу в комнату, с разбегу обняла плюшевого зайца и прошептала ему на ухо:

– Мама добрая, правда-правда, и не выгонит Лику.

Солнечный луч золотыми пылинками кружил у стены, сквозняк шевелил занавески, и казалось, что кто-то тайком заглядывает в окна.

Она готовилась к этому разговору несколько дней. Несколько раз заходила в кабинет, где стоял телефон. Закрывала за собой дверь, прислонялась к ней спиной и чего-то ждала. За дверью шла жизнь. Ходили люди, слышались обрывки разговоров, текли минуты. Так было и сегодня. За дверью раздались шаги и голоса – от гримёрок шли две парикмахерши. Регина невольно прислушалась.

– Вчера какие-то бандосы праздновали что-то своё в центре. Ну, знаешь, там ещё ресторан такой, чуть не круче «Праги», – говорила одна.

– И чего? – спросила вторая.

– Знаешь, кого там видели? – понизила голос первая. – Звезду нашу. Утром она здесь каблучками по подиуму цок-цок, а по вечерам с такими вот по ресторанам. Они пьяные разборки там устроили. Хорошо хоть без стрельбы. И она с ними.

Её собеседница фыркнула.

– Ты видела, на какой машине её сюда привозят? И колечки с серёжками чуть не каждый день новые, и все с камешками.

– Времена разные, – сказала первая, – а люди, умеющие устраиваться, всегда одинаковые. Может, так и надо?

– Чего ж она тогда ещё лучше не устраивается?

Кажется, первая парикмахерша скривилась.

– Мы не на проспекте Мира находимся, да и фамилия руководителя не Зайцев. Шла бы туда.

– Кому она там нужна? – хмыкнула вторая. – Да и мы не последний сорт.

Их голоса удалялись. Судя по ним, неприглушённым, свободным, девчонки даже не задумывались о том, что за одной из закрытых дверей может кто-то быть. Дуры. Услышь их та самая звезда или кто из её подруг, заработают себе смертельного врага до конца дней своих на этой работе.

– Ты же знаешь, что наш Андрюсик у того же Зайцева пару лет назад учился?

Андрюсиком звали молодого и крайне щедрого на интересные идеи дизайнера.

– Да ладно! – ахнули в ответ. И голоса окончательно смолкли. Регина усмехнулась.

Тёплая тягучая тишина снова накрыла кабинет. Телефон стоял на столе. Ждал. У неё было четкое ощущение, что не просто поговорить она собирается. Поговорить через километры, через годы, через всё, что было. А протянуть руку и прикоснуться самыми кончиками пальцев к щеке, ощутив тепло кожи. И что случится дальше, она не знала. А потом наконец решилась.

Длинные гудки, натягивающие нервы, в какой-то момент прервались, и знакомый голос ответил:

– Алло.

Регина вздрогнула. Ей почему-то казалось, что сначала придется пообщаться с Ниной Ивановной, выслушать всё, что та по её поводу думает. Может, поругаться. Заставить передать трубку Андрею. Выиграть время, получить передышку. Не вышло.

– Алло, – повторил Андрей.

Регина вдохнула, выдохнула, и сказала:

– Здравствуй.

Пауза. Долгая, размером с вечность. А потом он ответил:

– Здравствуй.

Всё. Оба замолчали. То ли не о чем говорить, то ли есть, но слишком о многом.

– Я по делу, – сказала Регина быстро, чтобы не тянуть это страшное безмолвие. – Я тебе документы на развод выслала, на адрес матери. Хотела убедиться, что ты не переехал и всё получишь.

– На развод, – повторил Андрей. – Нет, не переехал.

– Подпиши, пожалуйста, как получишь. Нужна только подпись, остальное я решу.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул он, – ты всегда решаешь сама.

В воздухе повисло – тогда ты тоже решила за нас сама.

И снова пауза. За неплотно прикрытой дверью в кабинете снова слышны были голоса. Из незашторенного окна рекой лилось солнце, нагревая глянцевый бок телефона.

– Подпишешь? – спросила Регина.

– Да, – сказал Андрей. – Если тебе это нужно. Как Элла?

– Хорошо.

«Как ты?» – крутилось никому неслышное. «Тоже хорошо?»

– С кем она будет жить?

Вопрос оказался неожиданным. Регина передернула плечами.

– Со мной, конечно.

– У нас своя квартира, не съём, – сказал Андрей, спокойно, даже отстраненно.

Регина помнила, как при таком тоне темнеют его глаза. Злится. Она так явно представила это, что пришлось тряхнуть головой, чтобы избавиться от картинки.

– И мама скучает, – добавил он. – Ты же понимаешь, что всё это неправильно?

– Нет, – сказала Регина.

Нужно было не звонить. Написать записку, вложить в пакет с документами.

– Мы её три года не видели, – тон Андрея стал напряжённее.

«И тебя», – таяло неслышным шёпотом. «Я ничего не знал о тебе, я искал».

Регина знала, что искал.

– Нет, – сказала она, закрывая глаза.

– Зачем она тебе?

Регина молчала. Андрей продолжил тихо, явно пытаясь сдержать эмоции:

– Дай угадаю. Ты работаешь двадцать пять часов в сутки, как обычно. Всё сама, да? Выгрызаешь у жизни, что можешь. Няня или детский сад? Скорее няня. Чужая тётка кормит, гладит по головке, дует на разбитые коленки, укладывает спать. Знает о твоей дочери больше, чем ты сама. Зачем она тебе? Зачем ты так с ней?

«С нами», – пронеслось искрой по телефонным проводам несказанное. Регина бесшумно выдохнула.

– Что случилось с твоей соседкой? Той, которой лет шестнадцать было, когда я уехала? – спросила она.

Теперь молчал Андрей. То ли не помнил, о какой соседке речь, то ли случившееся с той отнюдь не было свадьбой с миллионером.

– Что случилось с другими девчонками со двора? Внучками знакомых твоей мамы? Теми, что каждый вечер пили пиво у подъездов. Теми, что оставляли шприцы в песочницах на детских площадках. Что с ними стало?

– Это необязательный путь, – глухо отозвался Андрей. – Есть те, кто защитил бы и уберёг.

– У тех девчонок тоже были, – Регина нервно крутила телефонный провод. Только бы голос остался спокойным. – Не надо, Андрей, я делаю для неё всё. Ей не придётся думать, где жить, что есть и куда пойти завтра. Она получит нормальное образование. Москва даст ей всё. А что может дать твой город? Что можешь дать ты?

– Себя, – сказал он. – Я могу просто любить её.

Регине казалось, что зыбким эхом прозвучало на фоне – и тебя. Показалось, просто показалось. Она до боли закусила губу.

– Если действительно любишь, не мешай ей жить нормально. Оставь всё как есть.

Повисла тишина. Обрывки несказанных фраз, незаданных вопросов кружили метелью на линии. Трубка в руках, казалось, раскалилась. Как ты? Что там у тебя? Не скучаешь? А может, нам попробовать? Плохо без тебя, знаешь. Тишина, пустота.

– Хорошо, – наконец устало и горько сказал Андрей. Сказал не то, что витало в воздухе. Не то, что Регина ждала и боялась услышать. И от этого мгновенная острая боль кольнула сердце. И тут же отпустила. – Хорошо, ты всё равно сделаешь так, как захочешь.

Потом выдохнул и попросил:

– Я хочу видеться с Эллой. По телефону разговаривать, в конце концов. Дай мне номер. Откуда ты сейчас звонишь?

– С работы, – сказала Регина, – сюда её приводить я не могу, а дома телефона нет. Я привезу её как-нибудь в гости.

Не привезёт. Точно знала, что не привезёт. Не сможет встретиться с сине-серыми глазами. Увидеть, запомнить, как похожи у Андрея с Элкой жесты, улыбки. И смотреть на это потом изо дня в день. Она почти научилась не помнить. Не давиться воздухом без него, не скулить беззвучно по ночам от одиночества. Знать, что ничего нельзя исправить. Тот день, чёрное солнце, злорадные улыбки, чужая дача в душном мареве поздних астр – это навсегда.

– Хорошо, – повторил Андрей. И вдруг зло добавил. – Надеюсь, после развода тебе полегчает, хотя тебе и так вряд ли тяжело. Удобно жить, когда всё равно, когда никого не любишь. Удачи тебе, Регина.

Она бросила трубку, будто та её укусила. Горло перехватило спазмом, воздух закончился. Он тоже ждал. Тоже ждал, что она что-то скажет, что-то сделает, даст повод думать, что можно перепрыгнуть пропасть. Только ни один из них не умеет так далеко прыгать. Щекам было холодно. Регина прикоснулась пальцами к ним, вытерла мокрые дорожки. Снова страшно, до зубовного скрежета, хотелось курить. Горький дым, казалось, плавал где-то рядом, касался трепещущих ноздрей, звал к себе. В ушах продолжали звучать слова: «Удобно никого не любить».

– Ошибаешься, – прошептала она одними губами, глядя в стену перед собой. – Ты ошибаешься.

– Стольникова! – раздался вопль откуда-то из коридора. – Ты куда делась? Иди, там модели приехали.

Регина выпрямилась, быстро вытерла щёки. Мельком глянула в зеркало, не размазала ли макияж. Всё, эта история закончена, нужно идти дальше. И не останавливаться. Иначе упадёшь.

– Доброе утро, – сказал Андрей, входя в лабораторию. Сидевший у ближайшего стола Пётр Васильевич поднял голову.

– А, Андрюха. Ну, доброе, доброе. Как оно?

Андрей рассеянно кивнул. Трепаться ни о чём не хотелось. Снова практически не спал, и в голове шумело. Кинув взгляд на бумаги на столе, он поморщился. Сейчас переодеться и присоединяться к Васильевичу за этой тягомотиной. Цифры, выкладки, расчёты. Не перепутать бы ничего. А то хозяин голову снимет. Хозяин. Андрей снова поморщился.

– Чего кривишься? – спросил Пётр Васильевич. – Похмелье, что ли? Разболтался ты, Стольников. Посмотрел бы твой отец, в кого ты превратился.

– В кого мы все тут превратились, – беззлобно хмыкнул Андрей. На Петра Васильевича не было смысла обижаться. Он всегда был таким. А отец, действительно, наверняка пришел бы в ужас, увидев, чем стал любимый институт. Да какая теперь разница? Уже стал, поэтому и выжил.

– Это точно, – вздохнул Пётр Васильевич. – Продались с потрохами, профукали всё. Где наука, где исследования для страны? Да и страны нет. Продали, всё продали. А теперь вот клепаем заменители навоза для грядок, великие ученые…

Под его бормотание Андрей сбросил куртку в раздевалке и поставил на стол портфель. Васильевича можно было уже не слушать, все его речи работающий теперь с ним в паре Андрей знал наизусть. Всё плохо, всё продали, такие проекты запороли. Может, правда в этом и была. Только права была и Регинка. Великие истины великими истинами, но многие из них выживают, когда нечего есть?

Регина. Мысли, и так ходящие по кругу со вчерашнего дня, окончательно застопорились. Встали намертво, когда он услышал в трубке её голос. Вот так просто. И вся его собранная по кускам жизнь, которой он не давал развалиться последние три года, рухнула мгновенно. Единственное, что удалось удержать на месте, это голос. Он очень старался говорить ровно и холодно. А сердце, чтоб его, лезло в горло, ладони до хруста давили телефонную трубку, и что-то внутри выло: «Ну скажи что-нибудь. Что скучала, что хочешь увидеться, что не можешь больше так. Я ведь не могу». И каждая пауза в её речи наполняла напряжением и страшным, физически болезненным, разочарованием, когда она заговаривала о другом. Больше всего он хотел положить трубку, и знал, что не сможет. Если бы она сказала, что хочет его видеть, он бы бросил всё и поехал в Москву. Он это знал и ненавидел себя за это. И её ненавидел. Он никогда не думал, что можно так гореть изнутри. Проклятая женщина. Бессердечная стерва. Оказывается, таких тоже любят.

– Андрюха, – позвал Пётр Васильевич. – Уснул, что ли?

– А? – переспросил Андрей, встряхивая головой.

Нет, не дождётся. Он не собака, чтобы бежать по первому свистку следом. Тем более, если свистка и не было.

– Я спрашиваю, как твои четыре колеса, – повторил Пётр Васильевич. – Ездят?

– Да куда они денутся? – буркнул Андрей. Машину ему выдал хозяин.

– Ты тут самый молодой из этого клуба пенсионеров, – прямо сказал он. – Справишься, если надо будет документы по-быстрому куда отвезти или производство проверить.

Водить было неплохо. А вот постоянно дёргаться за чужую, отнюдь не дешёвую тачку под тобой, нет. Это было ещё одним пунктом из серии выматывания нервов.

– И как ты с похмелюги за руль-то? – ехидно поинтересовался Васильевич.

– Да нет у меня похмелья! – рявкнул наконец не выдержавший Андрей. Пётр Васильевич округлил глаза и поджал губы. Андрей тут же пожалел о собственной несдержанности. Теперь весь день ему покоя не даст своим ворчанием. И дай бог, чтобы только сегодняшний.

Но похмелья действительно не было. Он не выпил ни капли после звонка. Он не нашел ничего лучше, чем позвонить старой знакомой и позвать в гости с вполне определенной целью. Думал, станет легче. А в результате лежал всю ночь, глядя в потолок, и чувствуя глубокое отвращение к самому себе. Каждым своим действием, каждой попыткой освободиться он всё отчетливей доказывал себе, что не может. Что он болен, безнадёжно болен. Или проклят. Или всё вместе. И дыхание спящей рядом женщины было чужим и раздражающим. И ночь пахла знакомыми духами, выворачивая сердце наизнанку.

Андрей поставил чайник на маленькую плитку за ширмой и достал чашку. Сначала кофе, иначе мысли вообще собрать не удастся. Пётр Васильевич обижено молчал. Прекрасно. Иногда лучше помолчать. «А иногда и нет», – вдруг пронеслось в голове. Может, плюнуть на всё? На обиды, на гордость, на глупые идеи, её и свои? Поехать, найти её и решить всё? Один разговор, всего один. Вы же так и не поговорили с тех пор, как… Дочь увидеть. Может, именно эта точка и нужна? Для того чтобы закончить. И начать сначала.

Пальцы дрогнули. В голове зазвенело особенно сильно. Бросить всё, прыгнуть в эту недешёвую тачку и рвануть, вот прямо сейчас. И к чёрту всё.

– Стольников, – прорвался сквозь шум в голове голос секретарши отдела. – Тебя к телефону. Ответь здесь.

Он машинально шагнул обратно к столу, не глядя на Петра Васильевича, поднял трубку.

– Стольников, – отрешённо сказал он.

– Андрюшенька, – послышался задыхающийся голос. – Андрюшенька, милый, что-то мне нехорошо.

– Ты куда? – удивленно выкрикнул забывший про обиду Пётр Васильевич вслед вылетевшему из лаборатории Андрею. И покачал головой. – Дурной какой-то парень стал, совсем дурной. Вот до чего водка и бабы доводят.

– Хорошая девочка, – сказала учительница, погладив Эллу по голове. – Ничего, что пока себя не проявляет. Привыкнет, освоится. Всё будет получаться со временем.

– Конечно, – сказала Регина. – Конечно.

– К тому же она самая младшая в классе, – продолжила учительница. – В таком возрасте разница в год у детей очень заметна. Но, я уверена, всё будет хорошо.

– Конечно, – повторила Регина.

За последний год подобное ей говорили уже не раз. И в музыкальной школе, и в художественной, и в спортивной. Хорошая девочка, может быть, со временем, с большими стараниями, что-нибудь да и получится. А, может, и нет. Регина выкраивала время, приходила с Эллой на занятия и в очередной раз убеждалась – ничего. Её дочь ничем не интересовалась и ни к чему не проявляла способностей. Это злило. Да будь у неё, Регины, в детстве такие возможности, она бы… И, кажется, в школе Элка тоже не собирается блистать.

– Хорошая девочка, – повторила учительница. – К ней с терпением надо.

– Спасибо, – Регина поправила шапку на дочери. – До свидания.

Хорошая девочка смотрела в окно. Там, в мокром безветренном сером дне, кружились ноябрьские снежинки. Кружились и падали. Падали, таяли, превращаясь в грязь на асфальте. Ей было неинтересно, о чём говорят взрослые. Ей не нравилась школа. Огромное здание с широкими лестницами и высокими окнами, шумное, переполненное гамом, криком, дребезжанием звонков и топотом ног. Ей не нравились уроки, скучные задания, постоянно шумящие и выкрикивающие что-то одноклассники. Читать и считать она умела. Но хотела читать сказки про любимую Русалочку, забравшись на кровать, в обнимку с плюшевым зайцем. И считать нарисованных Ликой бабочек. Хоть от начала к концу ряда, хоть от конца к началу. И рисовать хотела, что нравится, а не то, что задали. И не делиться карандашами, которые не возвращают. Элла не любила школу и втайне радовалась, когда мама или Лика забирали её после занятий. Но вслух говорить об этом не решалась. Взрослые почему-то очень большое значение придавали этому однообразному и скучному занятию – сидению за партой.

– Элла! – Регина дернула её за рукав. – Заснула?

Она обернулась к учительнице, вежливо сказала:

– До свидания.

И вышла вслед за мамой на крыльцо школы. Редкий мокрый снег всё ещё шел. Небо было хмурым-хмурым, сиренево-серым. Элла остановилась на минутку и подняла лицо вверх. Очередная снежинка растаяла прямо на носу.

– Я очень надеюсь, что ты будешь хорошо учиться, – сказала Регина, беря ее за руку. – Вырастешь – оценишь, насколько это важно. Поняла меня?

– Ага, – отозвалась Элла, провожая взглядом ещё одну снежинку, медленно осыпающуюся крошечными капельками воды у неё на рукаве куртки. Интересно, а как люди придумали делить времена года? Вот слякоть и грязь – это осень, а снег – уже зима. А если они вместе – это что?