Текст книги "Тверской король"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tverskoy-korol-222011.jpg)
Автор книги: Екатерина Вайсфельд
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Все местные жители, удовлетворив своё любопытство, пришли к мнению, что москвичи довольно дружелюбны, забавны на диалект и ходят по деревне чёрт знает в чём.
– Как пугало одеваются, – трещала с соседкой у забора Валентина. Она жила ближе к началу деревни, была ещё молода. На уходе у неё была больная мать и работала Валя в телятнике.
– Я сегодня к Варьке ходила, в Билибово звонила сестре. Юрич этот, москвич, бородач, в рваной тельняге по двору расхаживал. У тута на груди как от пули рвань висит, – заливалась Валя. – Глянь, Вер, вот тута дыра с лохмотьями, – показывала она руками, под ногтями которых тонкой полоской въелась грязь. Вера, её подруга, весело качала головой, улыбалась обнажая свой рот и вытирала кончиком платка уголки прослезившихся глаз.
Первое лето, которое Полина провела в деревне, было чудным. Она увидела другую, так отличающуюся от привычной ей жизни. К концу лета девочка уже смело отвечала на расспросы местных, наконец-то научилась понимать их диалект. Одна ходила к речке, ловко приспособилась залезать на кормушки коровника, чтобы дотянуться и пристегнуть вернувшихся с поля фермерских коров. С огромным удовольствием ела с куста поспевшую чернику и научилась отличать ложные грибы от настоящих. Когда Полина впервые увидела, как на дорогу и поля стелется туман, она завизжала от восторга.
– Это всё равно, что нырнуть в молоко, – вдруг захохотала она и побежала в туман. Но чем глубже, она в него погружалась, тем быстрее туман рассеивался, и лишь лёгкая пелена на глазах застилала горизонт. А туман полз по земле почти незаметно и растворяясь в одном месте, сгущался в другом.
Глава 3
Поезд делал остановку в городе Западная Двина в пять часов десять минут утра. Остановка длилась пять минут, дальше тяжёлые составы двигались в прохладной предрассветной дымке в город Великие Луки. Для Полины это было второе лето в деревне. В шесть утра в городе начинали ездить автобусы. Просидев на вокзале в ожидании минут сорок, Юрий Степанович повёл дочку на автобус, идущий в сторону Жарков и делавший остановку у поворота в деревню Излучино. После поездки в автобусе им предстоял путь к дому длиною в четыре километра.
Короткая июньская ночь уступила утру. Ещё не согретый солнцем воздух лёгкой прохладой лесных массивов и широких полей, покрытых росой, холодил тело. Редкие комары, пробившиеся сквозь холод, тоскливо и одиноко надрывались назойливым писком. Радость заполняла сердце, свободная радость при виде широкого чистого неба, при виде лёгкой дымки тумана, задержавшегося с ночи на полях, при виде деревенской дороги – дороги к счастью. Второе лето подряд Полина с отцом приезжали в деревню на поезде, и этот предрассветный озноб, этот глубокий, головокружительный воздух, это чувство усталости и сосущего голода, которое не омрачало чувство радости, стали яркой ассоциацией жизненного летнего счастья, дорогой к нему. Самой светлой и широкой дорогой с рассыпанными по краям раскрошившимися булыжниками. Дорога с зазубринами, по которой не пройдешь босиком.
Теперь каждое лето начиналось этими ощущениями. А каждое утро пробуждало криком петухов, ароматом какао, тиканьем настенных часов и голосом радио «Свобода».
Весь июнь Полина пробыла без друзей, но она не по кому не скучала. Лесная жизнь и деревенский уклад продолжали занимать её внимание. Охота была закрыта, и отец переключил интерес девочки на рыбалку. Он научил дочку управляться со спиннингом.
– Поначалу Поль, отключаешь фиксацию вращения дуги, – Юрий Степанович повернул стопор на катушке спиннинга, леска сразу ослабла, катушка рванула круг и намотала небольшую борозду. – Смотри, видишь, как ты сразу можешь вращать дугу в обе стороны, а нужно это все для того… чтобы опустить блесну от конца удилища сантиметров на пятнадцать. Только не забудь придерживать дугу, а то видишь, как леска намотала, она не должна путаться. – обстоятельно говорил охотник, быстрыми движениями распутывая леску, – если блесну ниже опустишь, не страшно, можно и подкрутить. Как её на нужный уровень поставишь, переключай стопор обратно, тогда все зафиксируется, и леска не будет плясать туда-сюда. Затем берешь спиннинг в правую ручонку, – на этом он переложил длинный, гнущийся спиннинг в другую руку, блесна затрепыхалась, жаля глаз янтарным отблеском от солнца. Полина внимательно слушала и следила за движениями отца, вытягивая шею, чтобы не упустить ни единой детали. – Кронштейн катушки пропускаешь между средним и вот этим пальчиком, указательным цепляешь леску, после чего отводишь дугу, только обязательно до щелчка. Она тогда встанет на стопор. После этого переносишь спиннинг либо за спину чуть правее, либо просто за спину, чтобы потом через голову бросать, – на этих словах Юрий Степанович наглядно показывал дочери, закидывая спиннинг в разные положения. – И сильным движением делаешь заброс, – охотник сделал быстрое движение рукой, леска сверкнув блесной, полетела на другую сторону реки и булькнула в воду, – самое сложное – научиться ловить момент, когда нужно отпустить пальчик, чтобы леска соскочила. Когда блесна упадет в воду надо сначала подождать секунд десять, ну чтобы она чуть потонула там в воде, а затем просто начинаешь крутить, наматывая леску обратно. Ты ведёшь блесну в воде. И не торопись, а то она поверху пойдёт. Ну а дальше как повезет. Если щука сядет, ты сразу почувствуешь – резкий толчок, словно ты зацепилась за корягу. Тогда пару секунд ждешь, потом резко тянешь спиннинг на себя. Если щука, ты сразу увидишь, она забьётся в воде. Тут главное тянуть уже быстро. Конечно, смотря какой вес, если здоровая, не упустить бы! Сразу зови меня, одна не справишься, тут сила нужна. Всё поняла? – спросил отец, передавая спиннинг в руки дочери.
Полина, сгорая от любопытства, выхватила спиннинг, повернула рычажок фиксации, не придерживая дугу, и леска тут же намотала целый клок борозды.
Иногда Юрий Степанович с дочерью рыбачили с удочками. Охотник такую ловлю не любил, ему не хватало азарта и он со скучающим видом, отмахиваясь от облака комаров, сидел на раскладном стуле у воды, печально смотря на мертвенный конец удочки. Изредка мелкая плотва пробовала на вкус, нырнувшее на крючке угощенье. Тогда леска еле заметно трепыхалась затем утихомиривалась. В такие вечера, скучая у реки, девочка бегала по полю, которое расстилалось заливным лугом за их спинами и ловила кузнечиков. Держа их за длинные, тонкие лапки, гладила по спинке, по маленькой головке с подвижными усиками. В такие моменты отец всегда тревожно оборачивался на дочь, следя за её передвижениями.
– Полька, там змеи могут быть! – кричал он ей.
Когда девочка гуляла одна, отец наказывал возвращаться домой раньше, чем гнали фермерское стадо. Но девочке так тяжело было отказать себе в этом зрелище. Подстёгиваемая любопытством и страхом одновременно, уже вернувшись домой, она под любым предлогом выбегала за двор, с той стороны, где начинались поля, и неслась, что было сил в сторону реки, где стадо переходило вброд. Через воду коровы шли скопом, наталкиваясь друг на друга. Пастух громко посвистывал и стегал плетью о воздух, от чего его лошадь пугливо прижимала уши. Когда Полина ходила на ферму или гуляла по полю, у реки, отец заставлял дочь надевать сапоги, но девочка сбрасывала их тут же и дальше бежала босиком. Ей нравились ощущения прохладной, скользкой травы, свистящего ветра в ушах. Её будоражило огромное поле, расстилающееся под ногами, из которого как из-под земли, со страхом взлетали кормящиеся посажеными зёрнами птицы. Ей нравилось после бега повалиться в траву и наблюдать, как в небе теснятся облака, показывая диковинных птиц, животных и человеческие лица.
В жаркие дни девочка ходила купаться. Она всегда плавала в том месте, где река делала поворот и скрывалась от глаз, несмотря на яму, вода в которой захлёстывалась в воронку от сильного течения. Она сбрасывала с себя всю одёжку и по-собачьи, громко шлёпая руками по воде, плавала от одного берега к другому. Каждый раз, проплывая мимо ямы и борясь с кручинами поворота, она воображала себя диким животным, сражающимся со строптивой стихией воды. Наконец, выбившись из сил, на четвереньках выползала из воды и жалясь о нагретый песок косы, бежала по изумрудной траве к дому.
Повадилась Полина с Балабановой Варей ходить на ферму, на дневную дойку. Когда подходило время, девочка уже ждала доярку на тропинке, ведущей к ферме. На пригорок они поднимались уже вместе. Над входной дверью в коровник крепились ласточкины гнёзда. Они были похожи на каменные кармашки, небрежно прилепленные к стене под самой крышей. Оттуда выглядывали птенчики. Либо показывая только чёрные маленькие головки, словно зачехленные в шлемы, либо, когда один из родителей подлетал, громко пища вытягивали шейки и показывали свои открытые, ярко-рыжие, ненасытные, похожие на почтовые конверты рты. Когда птенцы стали постарше, они полностью показывались из гнезда, расправляя свои молоденькие крылышки. На ферме, помимо ласточек выводили своих птенчиков аисты. Они прилетали каждый год и селились в огромном гнезде, громоздившемся, словно казачья папаха, на водонапорной башне. В коровнике всегда было тепло, и царил полумрак. Из маленьких окошек, залепленных жужжащими мухами, падал тусклый дневной свет. Вечером зажигали засаленные, облепленные дохлыми насекомыми лампы. С полей стадо приносило с собой много грязи, навоза и полные, набухшие вымена молока. Почти каждая корова знала своё место, и сама вставала у кормушки, другие задерживались в узких, длинных проходах коровника словно бы в задумчивости и нерешительности. Доски, на которых лежала скотина, очищали от коровьего навоза скребками и посыпали опилками. В кормушки клали корм, а в особенные, редкие дни давали полакомиться патокой. Бывало приносили соль. Она была крупная, похожая на кристаллы, полупрозрачная, скорее белёсая. После прихода с поля, коровам обмывали вымя и подключали доильный аппарат. Через всю ферму по трубе бежало парное молоко. Труба уходила в комнату, где стоял огромный бак. В него собирался весь удой и позднее забирался приезжим молоковозом. На ферме можно было вдоволь напиться парного молока, которое в редкие дни Полина наливала в баночку прям с аппаратной дойки. Оно всегда было воздушным, взбитым, как молочный коктейль. После дойки коров снова отцепляли и выгоняли в загон, откуда их уже забирал пастух. Только после вечерней дойки стадо оставляли до раннего утра. Первая же дойка проходила ещё в темноте, с первыми лучами солнца, а то и раньше.
Доярки смеялись, видя, как Полина каждый день, словно на работу, ходит на ферму.
– Полина, тебе уже можа в доярки идти, смотри, всё делаемши как надо. Ни одной коровины не боишься, – смеялись остальные работницы фермы. Полина довольная собой в ответ улыбалась и трудилась ещё усерднее. Бабу Варю юная помощница забавляла, но иногда забот прибавляла.
– Ты Полинка вон с того края не крепи, там Жучка стоит, она рогом и проткнуть можа. Та еще змия! Я Ваське говорю, ну, когда ты уже спилишь енные сабли, она скотина сама с ними справиться ня может.
Полина кивала головой, но иной раз так и тянуло её проверить себя на бесстрашие. Как-то, корова лягнула её, сильно по руке попало копытом. Девочке потребовалось много усилий, чтобы не заплакать. Она боялась выдать свою боль, боялась, что отец её больше не пустит на ферму. Баба Варя издалека не разобрала случившегося, только увидела, что девочка сильно трёт руку изменившись в лице.
– Полина, что скарёжилася? Кто лягнул?
– Не, баб Варь, – выпрямилась девочка. – Хвостом только зарядила.
– Ты гляди, а то убьёшься у мены тута, батька твой потом за нами по дяревне с ружьём бехать будет, – засмеялась она.
В июле съехались остальные дети. Начать прошлогоднюю дружбу оказалось не простой задачей. Полина стеснялась подойти к Оле, а та, в свою очередь, не желала первой подходить к ней. Трудность положения разрешил Стас. Когда Полина проходила мимо их двора, поверх забора, показалась растрёпанная светловолосая голова мальчика.
– Дурочка с переулочка! – крикнул он девочке. За ним последовал Олин голос:
– Стасик, ты что дурной? Чего обзываешься?
И тогда Полина первая крикнула Оле: «Привет». Детские сердца, стесненные, но любознательные, быстро забывают все преграды, выстроенные воображением. Они снова готовы дружить всей своей чистой, бескорыстной душой. Пусть они хвастаются друг перед другом, пусть надувают губки от лёгких обид, но всё это рассеивается в момент, когда есть, над чем посмеяться. И смех их заразителен. Он цепляет своей живостью, искренностью, наивностью. Стас был смешон в своей напыщенности, и девочки дружно рассмеялись, глядя на него. Дружба детей возобновилась с новой силой, ещё крепче, чем прошлым летом. Только «вредный» мальчишка всячески пытался досадить и обидеть девочку. И делал он это так ловко, что несколько раз Полина убегала готовая расплакаться. Она поджимала нижнюю губку, краснела в щёчках, втягивала носиком, но никогда, никогда при дерзком мальчишке она не позволяла себе захныкать. Терпела его оскорбления, несмотря на то что сердечко её сжималось от детской боли, причинённой невоспитанным деревенским мальчиком. Когда Полина возвращалась домой, она вспоминала нанесённые им обиды, и личико её морщилось, на лбу проскальзывала лёгкая, пульсирующая венка. Она не могла понять, почему он так её невзлюбил? В чём она провинилась перед ним? Она вспоминала каким он бывал весёлым, голосистым, смешным. При этих мыслях личико её светлело, слезы высыхали на круглых щеках, и она вновь была готова простить ему всё. Ей очень нравилось, что Стас всегда играл роль шута в их маленькой компании. Стоило только посмотреть на его лицо в моменты, когда он морщился или кривлялся, то можно было сразу покатиться со смеху. Но какой же он взбалмошный, грубый, дерзкий, ужасный, в конце концов!
Июньская погода в этом году была непредсказуема. Раннее утро начиналось солнечно. Тёплые восходящие лучи щекотали землю, раззадоривали живность. Петухи во всех дворах, наперебой, как оголтелые хлестали крыльями, надрывали глотки, соревнуясь друг с другом. На ферме мычали сонные телята, коровы поднимали с пригретого опилками пола свои тяжёлые, круглые, сопревшие животы. День, как и вчера, и позавчера, обещался быть солнечным, ясным. Но через пару часов солнце блёкло, поднимался ветер, раскачивая деревья, снимал с реки гребешками воду, задирал бабам юбки, нагонял, откуда ни возьмись, грозовые тучи. Около получаса шёл сильный дождь, успевавший налить глубокие лужи на сухой, до этого пыльной дороге. С такой же быстротой, как приходила гроза, тучи рвались в небе на лоскуты, таяли под пробивающимися лучами уже раскалённого солнца, и безоблачное небо неподвижной материей накрывало всё вокруг. К обеду высыхала дорога, испарялась с полей вся налитая дождём вода, и не оставалось ни одного следа пребывания утренней грозы. Ближе к вечеру небо опять затягивало, но уже бесшумно, и даже западная его часть не пробивалась розовыми лучами заката. Но дождь так и не приходил, хотя духота очередной грозы накрывала парником всю деревню. Ночью же небо очищалось и черным куполом терялось в пространстве спящей деревни.
В чёрном доме с широкими белыми ставнями жила Катя-ворон, как прозвали её местные за крепкий, чёрный цвет волос, который с возрастом не тускнел и не разбавлялся сединой. Было ей далеко за пятьдесят, жила она одна, мало с кем общалась и редко выходила из дома. Лишь за водой к колодцу и в некоторые дни месяца к автолавке. Местные Катю побаивались, старались с ней не ссориться и по пустякам к ней не ходить. Умела она заговаривать недуги. Из-за этого не лесная слава ходила о «вороне». Мужики шарахались от неё пуще всех. Поговаривали, что Катя своего мужа в молодые годы приворожила. По греху этому ушёл Ваня на тот свет в неположенный ему срок – в сорок лет. С тех пор она ни разу не ходила проведать его на кладбище. Ванина могилка вся заросла, холмик утоп в землю, крест покосился. Кто там лежит – никто теперь не разберёт.
У приезжих случилось несчастье: собаку Евгения Николаевича укусила гадюка. На вечерней прогулке в лесу, рыжая сука сеттер вдруг взвизгнула, оторвав нос от кустов и как ни в чём не бывало побежала дальше. Затем походка её стала слегка пьяной и добежав до дома, она забилась под крыльцо. Паша смеялся с Найды, тормоша её за хвост, которым она была повёрнута к улице.
– Да не жарко же, Найди, – сквозь смех говорил он. – Вылезай давай, хватит там прятаться, ко мне! – мальчишеская вредность и дотошность не давала ему спокойствия, и он продолжал тормошить вялое, лохматое туловище собаки. Найда жалостливо виляла хвостом, когда мальчик её звал, пытаясь изо всех сил выразить свою любовь и радость от присутствия хозяйского сына.
– Ну всё! команд ты не слушаешь, вылезать не хочешь, я тебя сейчас сам вытащу и искупаю водой из бочки, – раздражался мальчик и схватив псину за задние лапы, выволок её из-под крыльца.
– Женя, что же делать? – причитала Надежда Петровна, оглядывая распухшую морду собаки. По худому, волновавшемуся туловищу Найды, приступами пробегала волна судорог, после чего она вся сжималась, тяжело дыша, затем вытягивала морду, и не поднимаясь с травы, перебирала лапами по земле, ища себе удобное положение.
– Пап! она сейчас умрёт! – кричал Паша, весь дрожа от нервного напряжения, сидя перед псиной на коленках и как ненормальный гладя больную по горячей голове. Евгений Николаевич понуро глядел на собаку, молчал в задумчивости, скрежеща зубами, от чего на его щеках, под щетиной дёргались скулы. Потом как будто очнулся:
– Надя, принеси покрывало, я её унесу.
– Куда? – не помня себя от отчаяния вскрикнул Паша. – Куда ты её понесёшь? Убивать?
– Женя! Не смей! – перегородила дорогу Надежда Петровна.
– Да пустите, вы! – ответил охотник через стиснутые зубы.
– Папа! – осипшим голосом кричал обезумевший и испуганный Паша. Рыдания сдавили ему горло. Надежда Петровна обняла сына, который позволил себе уже плакать в полный голос. Олег всё это время стоял неподалеку молча, беспомощно глядя на мучение Найды.
Катя-ворон на тот момент уже спала. Она ложилась рано, когда солнце ещё стояло над лесом, а вставала глубокой ночью. Затем снова ложилась часов в десять утра и спала до полудня. На стук Евгения Николаевича её окна отозвались холодным блеском приближающихся сумерек.
– Катерина! – крикнул он в тишину спящего двора. – Катя! Помощь нужна!
Через несколько минут послышался скрип двери на веранду.
– Чаво стряслось? – крикнула в ответ хозяйка, еще не показавшись в дверях. Затем она вышла на тесное крыльцо.
– Собака помирает. Гадюка укусила.
– Ууу… Тварь, ползучая… Хай сюды, похляжу.
Евгений Николаевич прошёл на веранду и положил животное на пол. Хозяйка нагнулась над собакой. Со сна она была босая, с бледным лицом. Заношенная ночная рубаха её, обнажала руки и ноги до колена. На плечи был накинут серый, местами дырявый шерстяной платок. Гладкие волосы её выбились и разлохматились вдоль длинной косы.
– Не хляди ты на меня! – вскинула она руками. – Ступай отседаль. Завтра приволочишься. Пущай эту ночь она тут побудит, я подлечу.
Евгений Николаевич вышел на улицу с тяжёлым сердцем. Он слышал, как Катя-ворон что-то бормотала, и бледная тень её ходила по дому из одной комнаты в другую. Эту ночь Евгений Николаевич с женой почти не спали. Детей же в крепкий сон срубила молодость. Когда рассвет только-только защекотал остывшее небо, охотник уже стучал робкими пальцами во входную дверь чёрного дома.
Собаку Катя вылечила. Найда встретила хозяина с щенячьим восторгом, попеременно то подпрыгивая, то прижимаясь к ноге охотника выгибая дугой свою худую, пружинистую спину. Выйдя от Кати, Евгений Николаевич на всякий случай перекрестился, быстро и почти незаметно, завидев выглядывающий вдали, крест часовенки.
Как-то днём девочки Оля и Полина крутились на ферме. Стас хозяйничал в доме один. Валялся в зале на полу и крутил в руках мяч, что Полина принесла днём раннее для игр. И мял он его, словно пытался расплющить, ковырял пальцем, скрёб обрубком обгрызенного ногтя. Потом поднялся с пола, залез в чулан, где у бабушки стояла целая батарея пустых банок, парочка которых была наполнена вареньем, оставшимся с зимы, с тонкой линией плесени под крышкой. Куча тряпок и всякого другого хлама. Покопавшись впотьмах чулана, мальчик обнаружил небольшой ящик с разными железяками, которые, очевидно, принадлежали деду Пете. В куче всего наброшенного откопал шило. И жадно улыбаясь, побежал за мячом. После расправы над игрушкой, Стас добрался до игральных карт, которые девочки спрятали в ящике стола, укрытого жёлтой скатертью. Отобрал всех дам и валетов и беспощадно порвал их на мелкие кусочки, после чего закопал в саду, наделав холмиков. Затем он слопал остатки, подаренных дядей Юрой, конфет.
– Стасик, ты что натворил? – закричала Оля, когда вернулась домой с фермы. – Ты зачем карты порвал и мяч проколол? Что мне Полине сказать?
– Скажи ей, что она дура! – победоносно отозвался мальчик.
– Ты обормот! я бабушке всё расскажу, она тебе задницу-то надерёт.
– Пусть дерёт, мне не страшно. Надоело, что ты всё возишься с этой городской. Воображала она, нам таких не надо, – горланил мальчик, забираясь по маленькой деревянной лестнице на печку.
– Ты чего туда полез, а ну слезай, будешь карты и мяч заклеивать.
– Ай, отвяжись. Если тебе так охота, сама клей.
– Ба…ба… – Оля побежала на улицу, за дом.
– Эй Оля! Вернись! – заорал Стас, высунув растрёпанную голову с печки. – Ты что?
В окне кухни с заднего двора показалось обмотанное в платке слегка морщинистое лицо бабы Вари. Она театрально погрозила кулаком в пустую кухню, где на печке притаился Стас.
– Вот совсем с телеги упали, – тихо проговорил про себя мальчик и увидел на верхней полке шкафчика со сломанной дверкой банку сгущёнки.
– Вот за этим делом надо бы спуститься, – и он быстрыми босыми ногами слез с печи. Полазив пальцами в густой, сладкой жиже, окуная их и извлекая прямо в рот, скоро пресытился, и, бросив почти приконченную банку на столе, пошёл на улицу играть с псом.
Тем же вечером, наконец, разразилась страшная гроза. Как раз перед этим Юрий Степанович с дочкой ходили на другой берег реки к заброшенной деревне. Он уже давно обещал показать дочери пустующую, но ещё слегла дышащую прошлой сельской жизнью местность. Сейчас земля эта уже не сильно отличалась от общего леса вокруг. Природа быстро берёт своё. И когда-то жилая местность теперь стремительно зарастала. Новый молоднячок во всю пускал свои корни. У бревенчатых домов ввалились крыши, окна зияли чёрной пустотой. Старые головёшки, торчащие из земли, стояли полностью поросшие травой.
Когда небо стало сереть, охотник поторопил дочку. Со знанием дела он быстро оценил ситуацию и боялся того, что они не успеют перейти реку по сухим бревнам мостков. Сильный ветер порывами рвал водную гладь реки, от чего она покрывалась рябью. Девочка с испугу, хватаясь одной рукой за панаму, балансируя другой, осторожно взошла на перекинутые через воду широкие стволы сосен. Наступала она медленно, боясь, что в любую минуту нога соскользнёт. Отец что-то кричал, но ветер перекрывал его слова. Перейдя на другой берег, Полина обернулась на отца. Ей казалось, что её сердце стучит в ушах, ноги тряслись от перенесённого напряжения. Юрий Степанович махал ей рукой, показывая пальцами в направлении дома. Полина сняла сапоги и, не смотря под ноги, побежала к проезжей дороге. Сплошная чёрная туча налетала из-за макушек леса и стремительно накрывала весь небосклон. Полина выбежала на дорогу и не оборачиваясь, неслась прочь от надвигающегося дождя. Страшный раскат грома пробежал по небосводу, создавая ощущение, расколовшегося неба. Вокруг всё затряслось. Небесная чернь, летящая за Полиной, разразилась дождём. Девочке оставалось бежать несколько метров, когда стена дождя была готова накрыть её с головой. Она бросила во дворе сапоги, панамку и те короткие секунды, когда она забегала за калитку и открывала дверь в дом, превратились для неё в долгое ощущение борьбы со стихией. После чего дождь нещадно накрыл их избёнку грозясь выбить стёкла ударами сплошных тяжелых струй воды. Юрий Степанович, испытавший за свою жизнь немалого, не торопясь вернулся домой. Вымокший, но весёлый, он долго рассказывал, грея чай на плите и разматывая мокрые портянки, как поскользнулся на мостках уже у самого берега, у кувыркнулся на траву. После дождя на улице наступила тишина. Лишь редкие капли, ещё долго скатывались с деревьев и крыши дома, тихо шмякаясь о землю. В чистом небе где-то над лесом вдали мелькала немая зарница.
После грозы к ним в гости заглянул Евгений Николаевич. Пили чай.
– Юр представляешь, залетела из розетки и вылетела через открытое окно. Слава Богу, я догадался радио и свет из других розеток повыключать. А то же неизвестно на что она реагирует. Сижу и пошевелиться боюсь, – удивлённо, не веря сам себе, рассказывал Евгений Николаевич.
– Ну что Жень, шаровая молния – серьёзная вещь, с ней шутки плохи.
– Не говори, страху натерпелся. Уж, казалось бы, чего на свете не видел, медведя как тебя видел, – на этих словах он повернулся к Полине. – А здесь сижу и не знаю толи молиться, толи караул кричать. А если взорвётся? Так, Юр, ты гляди какая она, круглая, словно шарик размером… ну вот такая, наверное, – он раздвинул полукругом руки сантиметров пятнадцать, двадцать в диаметре. – И яркая такая. Без единого звука двигалась.
– Молчаливый убийца, – выразил своё восхищение Юрий Степанович, скрипя половицей под ножкой стула.
– Что ты! не дай Бог, что случилось бы.
– А я считаю, Жень, тебе уже повезло, что видел её.
– Видел. На всю жизнь увидел, – махнул рукой Евгений Николаевич. – Второго видения мне точно не надо.
– Да, такие грозы только на природе застанешь. Помнишь, мы в Бекасово попали в какую грозу? Не зги не видно было, такая чернота нависла!
– Ууу… Юр…, – и охотники перешли к воспоминаниям о былых днях своей молодости. Полина сначала сидела на лавке, болтая ногами, потом заскучала и вышла во двор, подышать послегрозовым воздухом и повозиться с лужей, собравшейся во впадине у крыльца. Она взяла ветку, и присев на корточки мутила воду. Тут послышался шум во дворе у бабы Вари. Через минуту из калитки выбежал Стас и за ним, радуясь вечерней свободе, выскочил Бим. Мальчишка шлёпал по лужам, разбрызгивая воду, теряя бабушкины калоши и надевая их обратно. Потом принёс с заднего двора, толстенную палку и стал дразнить пса. Полина из любопытства подошла к забору. Стас, заметив девочку, показал ей язык и убежал во двор. Полина фыркнула:
– Дурачок.
Когда в редкие дни в Излучину приезжали старшие дети, в местном клубе устраивались молодёжные посиделки, танцы под магнитофон, карточные игры. Клуб был такого же типа постройки, что и колхозные дома. Он был сделан из лёгкого сруба и выкрашен в синий цвет, который с течением лет поблёк и более походил на голубой. В клубе была сооружена широкая сцена, отдельная маленькая коморка для режиссёра и сама танцплощадка. Когда-то давно это помещение пользовалось большой популярностью. Несколько раз в месяц под аккомпанемент баяна тут устраивали пляски, показывали диафильм, тут же проходили местные собрания. На кино собиралась вся деревня. Каждый приходил со своим стулом. Под шум и галдёж народ смотрел городские фильмы, после возвращался к своим хозяйским делам. Сейчас клуб пустовал. Только молодёжь изредка оживляла его своим шумом и весельем. Днём в будние дни, когда клуб стоял совсем пустой, в нём любили играть Полина с Олей и ребята Пашка с Серёжей. Там-то дети и сдружились в одну весёлую компанию. Играли в карты, девочки – в дочки-матери, мальчишки лазили по сцене, золой рисовали на стенах, и никто их за это не ругал. В конце лета дети набирали полные футболки черноплодной рябины и, сидя на окнах, где уже давно были выбиты стёкла, плевались жёваными ягодами на дорогу.
В июле пошёл большой урожай на ягоды: малину, чернику. Каждое раннее утро кто-нибудь, шаркая сапогами по дороге, проходил мимо фермы в сторону ближнего леса. Бабы закутывались в платки, штаны, кофты, обвешивались кузовками, мужики налегке шли, кто и без головного убора ходил. Обратно возвращались с нагруженными корзинами. Доверху мялась в них малина или красилась черника. С чёрными пальцами и синими губами довольные бабоньки с гордостью показывали каждому встречному свои наполненные до верху кузовки. Хорошие урожайные поляны держались в секрете, и каждый, кто приходил на потаённое место боялся найти уже обобранные кустики. В такие моменты сердце ёкало, когда оборванные птицами и медведем кусты напоминали поживившуюся тут человеческую руку. Помимо своих соседей, людям составляло конкуренцию и лесное зверьё. Баба Галя как-то рассказывала, что много лет тому назад пришёлся такой же урожай малины. Деда она из-за больных ног не звала, пошла сама. Собирала молча, тихо, по сторонам не глядела. Тут впереди что-то затрещало: «Я глянула, ах, Божешь мой! Медведь! По малину тоже пряшёл. Видать без нюха был» – говорила баба Галя. «Я как закричу! А он морду свою страшенную поднял, я про себя – пропала ты Галька. А он и рванул от меня со всех лап. Что только загривок енный затрясся» – гордо рассказывала баба Галя.
Юрий Степанович относился к сбору ягод с небольшой ленцой. Труда в этом было непомерно. За ягодами он ходил в лес редко, всегда брал с собой комбайн, чтобы упростить работу. Полина же собирала по ягодке, перебирая пальчиками каждую.
– Ягоды надо есть с куста. От варёных – проку ноль, – говорил охотник местным бабам.
– Ты, Юрка, не чеши, – шикала на него Балабанова Варя. – Нас не смущай, утута мы всю зиму на варенье сядим да на картошке с молоком.
– Так витамины же, Варь. Живьём их надо есть. Сваренная ягода – мёртвая ягода.
– Не болтай ты! Набрался невесть где. Дураком прослышь. Ну где мы тябе найдём сырых ягод зимою?
– Да я ж не про то. Зимой – это ясное дело, а вы сейчас сразу набрали и в таз, на огонь, сахаром всё губите.
– Не, – вытирала баба Варя платком горошины пота со лба. – Это на день – два оставь, всё в гниль пойдёть, перебирай потом, где сок, где ягода, где птицы склевали. Если чарница то она можа еще день постоять, а малина то уй, ягода такая, что на месте сок дает. Примянается так, что побрать корзину не можу. Побираю, побираю, глянь, а она в низину ушла. Не… лучше увсё сразу переберу и варенье наварю. А то потом возися до ночи. Дело надо сразу делати. Ежели по твоему уму, то ягоду сразу делать надо, да… каждый Божий день всё уносит питательное из няё.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?