Читать книгу "Сыщик Анна Чебнева: комплект из 3 книг"
Автор книги: Елена Дорош
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Модный Судейкин
С куклами ей снова не повезло. Сколь ни пытала, ни в одной из тех лавочек, куда успела заглянуть, куклу не признали.
Не бывало таких, и все тут!
«Привал комедиантов» тоже вначале не порадовал.
Сцена стояла пустая и черная. Даже созвездия на потолке не светились. И в зале почти никого не было. Только в дальнем углу сидела компания.
Нюрка пробежала мимо всего один раз, но успела разглядеть среди собравшихся за столом Льва Давидовича. На этот раз одет он был попроще и вел себя не в пример скромней. Мужчины разговаривали тихо, ни слова не разобрать. Впрочем, Нюрка особо и не прислушивалась. Недосуг было.
Через час Прохор послал ее убрать со стола. Схватив поднос, она примчалась, быстренько составила грязные тарелки и собралась уходить, как вдруг один из господ взял ее за руку:
– Постой-ка, милая. Как тебя зовут?
Нюрка глянула. Благообразный. Аккуратная бородка. Хороший костюм. Смотрит не зло, и глаза смеются. Уши только странные. Как бы немного врозь и на концах острые, как у фавна. Но в целом симпатичный.
– Анна.
– Ишь ты! Анна! По-королевски звучит.
– Пустите, дяденька. Мне работать надо.
– Оставь девочку, Леонид, – сказал один малый, налегая на селедку с луком. – Не видишь? Боится она.
Нюрка выпрямилась.
– Не боюсь я. С чего бы?
Господин, которого назвали Леонидом, рассмеялся.
– Не боится, слышал? Она пролетарка! Ей бояться нечего! Правда, Анна?
Он улыбнулся. Странная была улыбка. Вроде веселая, а такая, словно он съесть ее собирается.
– Хватит шутить, Леонид, – вступился за нее Лев Давидович. – У нас серьезный разговор.
– В самом деле, Красин, – негромко сказал любитель селедки. – Нам еще на Лесную ехать.
Не снимая с лица крокодилью улыбку, Красин потрепал ее по щеке.
– Ступай, Анна. Вот увидишь, наша встреча не последняя.
Да не дай бог!
Нюрка порскнула прочь и, забежав в кухню, перевела дух.
Что за господа такие? Чудноватые, право слово!
Надо от них подальше держаться.
По собственной воле она отправилась выносить помои, потом долго мыла руки – Тимофей, увидев, заругался, что вонять от нее будет, – а когда заглянула в зал, немного приободрилась.
Ни Лурье, ни Судейкиной по-прежнему было не видать, зато пришла Ахматова. Она сидела рядом с уже знакомой Нюрке дамой – Саломеей. Обе курили, одинаково упирая большой палец в подбородок и отставляя мизинец, и были неуловимо похожи. Черноволосые и до невозможности худые. Только Саломея одета в красное, а Ахматова – все в ту же черную шаль поверх черного же шелкового платья.
Кто такая эта Саломея и кем она приходится Анне?
Нюрка толкнулась к Александру, который обслуживал стол.
– Это Саломея Андроникова, – охотно ответил официант. – Настоящая грузинская княжна!
Нюрка поняла: Сашка горд, что их заведение посещают столь высокопоставленные особы.
– Тоже поэтесса?
– Нет. Зачем ей! Она просто… светская дама. А тебе к чему?
– Да просто. У нас же все гости – то поэты, то художники. Вот я и подумала…
– Ой, не могу! – фыркнул Сашка. – Она подумала! Лучше неси бланманже, думалка!
Вскоре атмосфера в кабаре изменилась. Стали подтягиваться посетители. Да много. Явился Кузмин, сразу потребовал шампанского и холодца с хреном.
Вот уж поистине – кому война, а кому мать родна!
Нюрка по укоренившейся уже привычке поискала глазами Блока. С тех пор как она узнала в нем своего спасителя, он не появился в заведении ни разу. Зато однажды его стихи со сцены читала Судейкина. Читала хорошо.
Слушая глубокий, чуть с хрипотцой проникновенный голос, Нюрка даже удивилась – сколько талантов в этой женщине! Танцует, декламирует, еще и кукол мастерит!
К тому же она – настоящая каботинка! Артистическое явило себя в ней в самой превосходной степени! Играет и на сцене, и в жизни! Как будто ее настоящей не существует.
Только маска.
Маска прекрасной Коломбины.
И стоило ей подумать об Ольге, как она вдруг возникла перед глазами. На черной сцене в бело-голубом, словно тающем на ней платье. Загорелись созвездия, зазвучала музыка. Ольга изогнулась и начала свой танец, необычный и завораживающий.
Публика сразу замерла. Все взоры устремились на сцену.
Нюрка хотела было двинуться дальше – долго маячить в зале ей было запрещено. Но тут ее внимание привлек господин в модном – словно вчера из Парижа привезли – костюме с напомаженными волосами и усиками на пухлом холеном лице. Он, как видно, только вошел, но садиться за столик не спешил. Просто стоял и смотрел на танцовщицу пристально и недобро. Глаза прищурены, и губы с папироской в уголке презрительно искривлены. Как будто глядеть на актрису ему противно.
Нюрка даже удивилась немного и оглянулась в поисках того, кто может рассказать: кто таков и почему так пялится на Судейкину.
Рядом никого не оказалось, но в этот момент к незнакомцу подошел Кузмин.
Нюрка нарочно замешкалась рядом и услышала:
– У тебя все еще есть желание любоваться бывшей женой?
Бывшей? Значит, это Сергей Судейкин? Вот это да!
Вздрогнув, Судейкин обернулся и скривился еще больше.
– Вот думаю, остаться или уйти. Ни смотреть на нее, ни слушать не хочу.
Кузмин сладко улыбнулся. Ответ, как видно, ему понравился.
– Ну что ты, Серж! Зачем лишать себя удовольствия общения с давними друзьями? Садись к нам. Выпьем.
Судейкин сдул со своего модного сюртука невидимую пылинку и двинулся следом за Кузминым.
Нюрка пробежала мимо них пару раз. Сначала Судейкин пил с Кузминым, потом вышел и вернулся с красивой полной дамой, которую усадил рядом и стал потчевать холодцом с хреном.
– Верочка, выпей с нами, сразу согреешься, – уговаривал ее Кузмин.
Дама смеялась, закидывая голову и обнажая белую шею, но пить отказывалась.
– Бросьте, Михаил! Я знаю, вы меня напоить хотите, чтобы остаться с Сергеем наедине!
– Вы меня демонизируете, Вера Артуровна! Мы с вашим мужем всего лишь старые добрые друзья!
Нюрка отнесла грязную посуду и осталась ждать, когда прикажут подавать заказанные блюда.
В зале, где находилась сцена, народу все прибывало. Заказы так и сыпались. Нюрка без устали сновала туда-сюда, не забывая подглядывать и, если удавалось, подслушивать.
На сцену поднялся высоченный тип в манишке и галстуке. Сразу заполнил собой все пространство, заслонил стеклянные звезды и начал басом:
Что за чушь он несет! Какое еще облако в штанах?
Нюрка фыркнула, схватила поднос и понеслась в кухню, где умирал от непосильного труда Данилыч.
Так, значит, эта Артуровна – новая жена Судейкина, а Ольга – старая. Ну и что такого? Дело житейское. Зачем же смотреть на Ольгу с такой ненавистью? Неужели она причинила Судейкину столько зла, что он ее видеть не может? В разговоре с Юрием Кузмин упоминал, что Судейкин прятал любовницу – надо полагать, эту Веру – в квартире Ольги, да еще умудрялся устраивать бывшей жене сцены ревности прямо на улице.
Ерунда какая-то получается!
А если Судейкин все еще любит Ольгу? Бывает такое, что любовь переходит в ненависть, и наоборот. В книгах подобные сюжеты встречаются нередко. Мужчина бросает женщину, но стоит ей попытаться снова устроить свое счастье, испытывает муки ревности и в конце концов убивает ее.
Они с Зиной не раз обсуждали подобные ситуации и находили, что такое вполне возможно. Любовь – чувство неуправляемое. И поделать с этим ничего нельзя.
Судейкин убивать Ольгу не стал. Он действует иначе: убивает ее любовников так, чтобы она об этом узнала. Зачем? Хочет уничтожить бывшую жену если не буквально, то морально. Трепетная душа Судейкиной не выдержит груза вины, и она… застрелится. Или… утопится в Неве, бросившись с моста. Или… еще чего-нибудь.
Звучит слишком затейливо? Но у этих людей иначе и быть не может! Они настолько затейливы сами, что если надумают совершить преступление, оно тоже будет весьма затейливым! Игры с куклами вполне в их духе. Мистификация, символизм – как раз то, чем они дышат!
А в том, что все они способны на убийство, она с некоторых пор не сомневается!
Пока Нюрка размышляла, стоит ли причислить Судейкина к тем двоим, что уже на подозрении, пропустила момент, когда в зал, закутавшись в палантин, вышла сама Судейкина и, томно улыбнувшись Саломее, опустилась на стул рядом с Ахматовой.
Почти сразу к ней подошел смазливый штабс-капитан. Присел и обнял по-свойски.
И куда только Лурье смотрит?
Через некоторое время офицер, облобызав Ольгину руку, отправился в буфет. Скоро пересела за другой стол и Саломея.
Анна с Ольгой сразу повернулись друг к другу, заговорили о чем-то, а потом одновременно посмотрели в тот угол¸ где восседал Судейкин.
Нюрка все старалась пройти мимо их столика, но задержаться у нее не получалось. Дамы, как всегда, почти ничего из еды не заказали, только пригубливали из бокалов вино и курили.
Случайно услышала лишь пустяшное: Ахматова вспоминала Ольгино выступление на какой-то Новый год.
– На тебе было платье из белого и розового тюля, усеянное большими гранатового цвета бабочками и расшитое жемчугом. Помнишь?
– Сергею всегда удавались мои сценические костюмы, – ответила Судейкина и вздохнула.
Нюрка вся превратилась в слух, но тут к столику подошла кривляка из кривляк Паллада Бельская с графом Алешкой, который все встряхивал длинными, постриженными, как у лабазника, волосами и раскатисто хохотал.
Интересующий Нюрку разговор прервался.
Через некоторое время дамы снова остались вдвоем. Убирая посуду с соседнего стола, Нюрка наконец услышала то, ради чего крутилась возле них весь вечер.
– Наверное, мне все же следует пойти домой, – произнесла Ольга и вымученно улыбнулась.
Анна, разглядывающая в этот момент новую жену Судейкина, повернулась к ней и с ленцой в голосе заметила:
– У тебя в самом деле усталый вид.
– Меня вызывали в участок.
– В полицию? – повысила голос Ахматова, и Ольга умоляюще прижала к губам палец.
– Да. Мучили вопросами. Там так ужасно пахнет, я чуть в обморок не упала, – пожаловалась Судейкина.
На бледном лице Анны промелькнула заинтересованность.
– Что им нужно от тебя?
Ольга пожала плечами. Говорить или нет?
– Рассказывай, коли начала, – усмехнулась подруга.
– Они интересовались моими работами, – выдавила Судейкина.
– Театральными? – удивилась Анна. – Да к чему им это?
– Они расспрашивали о… куклах.
Ахматова развернулась к ней всем телом и уставилась острыми любопытными глазищами.
Ольга глубоко вздохнула. Не думала, что так тяжело будет рассказывать.
– В Петербурге… убийство произошло. Вернее, два. Возле трупа полиция нашла мои куклы.
– И что с того? Да твоих кукол у кого только нет! Всем подряд раздаешь!
– Ты не понимаешь, Анна. Убитые… я их знала.
– Разумеется, знала. Ты ведь не торгуешь своими работами на базаре. Кто это?
– Лохвицкий… Ты не была с ним знакома. А другой Говорчиков.
– Купчишка, решивший приударить за тобой в прошлую зиму? Боже! Так его убили? За что?
– Откуда мне знать! Но у каждого из них была моя кукла.
– Да при чем тут твои куклы?
– Офицер, который меня… допрашивал, считает, что они там… не случайно.
– Не случайно? Господи ты боже мой! Глупость какая! Эти полицейские становятся тупее с каждым часом!
Голос Анны зазвенел от негодования. Ольга схватила подругу за руку.
– Тише, умоляю! Ты не все знаешь. Когда застрелился Всеволод…
– А Князев тут при чем? Три года прошло.
– Пусть. Неважно. В участке сказали, что у него в комнате тоже нашли мою куклу.
– Не понимаю. Ну и что же? Ты могла…
– Не могла. Я не дарила Всеволоду кукол.
– Мог взять сам. На память.
– Нет. Я отлично помню: эта кукла была у Комиссаржевской.
– Дома?
– Нет, в театре. В гримерной.
– Оттуда ее любой мог забрать. Тот же Князев.
– Ты же знаешь Веру. Гримерка – ее молельня. Вход туда запрещен даже близким. Всеволод вообще не был к ней вхож. Мне кажется, лично они даже знакомы не были.
– Странно.
– То-то и оно. Меня это ужасно волнует.
Лицо Судейкиной на миг исказилось. Она достала крошечный платочек и торопливо смахнула слезинку.
– Кажется, на нас уже смотрят.
Суетливо оглянувшись, Ольга бегло улыбнулась девочке-подавальщице, собиравшей посуду со стола.
Ахматова дернула плечом.
– Все это чепуха! Кто-то выкрал куклу, чтобы передать ее Князеву? Совершенно невероятно!
– Но откуда она взялась рядом с телом?
Анна задумчиво отпила из бокала и поправила сползшую шаль.
– В любом случае, при чем тут Князев? Его никто не убивал. Он застрелился. То, что рядом оказалась твоя кукла, – всего лишь досадная случайность.
– Досадная, – горько усмехнулась Ольга.
– Не цепляйся к словам.
Анна покосилась на подругу и мягко привлекла ее к себе.
– Ты считаешь себя виновной в гибели Всеволода, но, поверь, это все Михаил.
– Да все равно.
Ольга поправила выбившийся локон и улыбнулась в ответ на страстный взгляд Игоря Северянина, сидевшего у самой сцены с молодой особой в тюрбане.
Анна усмехнулась:
– Ну вот, видишь. Жизнь не так плоха. Все забудется. И история с куклой тоже. Ты сегодня еще будешь танцевать?
– Ах, нет. Не то настроение.
– Тогда прочти что-нибудь. Я люблю тебя слушать.
Ольга пригубила вина и скинула палантин.
– Так и быть. Постараюсь ради тебя, дорогая. Что-нибудь из «Четок».
Нюрке мотаться без дела по залу было затруднительно, поэтому больше ничего услышать не удалось. Но когда выносила заказ для Прохора, услышала знакомый глубокий голос:
Нет, не может эта женщина быть преступницей. Кто угодно, но не она. Нанять убийцу для бросивших ее любовников? Глупее не придумаешь!
Ольга – волшебная кукольная фея, розовая в голубом, и ничто грязное коснуться ее не может.
Но каким-то образом кукла попала к Князеву в Ригу. Всеволод не был вхож к Комиссаржевской, а Судейкин с Кузминым? Трудно представить, что они не были знакомы с великой актрисой.
А не стибрил ли куклу кто-то из них?
Этот модный Судейкин ничем не лучше вычурного Кузмина.
Оба противные.
Феофания и фармазоны
В своей деревне Фефа по молодости слыла за красавицу. Высокая, статная, румянец во всю щеку. И все это вкупе с голубыми глазами и косой до пояса. Не слишком густой, зато пышной. Одна беда – бесприданница. Впрочем, родни у Фефы было немало. Уж как-нибудь всем миром замуж собрали бы. Однако своенравная девка взяла да вышла за бобыля, то есть безземельного и, считай, нищего. Ее Степан жил тем, что нанимался на всякую работу, где платили. Правду сказать, руки у него правильным концом были вставлены: умел плотничать, слесарничать, иной раз подвизался стропалем. Ну и с зеленым змием знался, чего уж там. Через того змия и пострадал: залез, пьяный, на крышу, упал да разбился насмерть.
Всего пару годков они с молодой женой прожили, даже деток завести не успели.
Погоревала Фефа и решила, что в родной деревне не останется. Все равно на бобылке никто не женится, так нечего ей тут делать.
Подалась Фефа прямо в столицу и устроилась в одну небедную семью детишек нянчить. Прижилась там, привыкла. Но однажды в лавке познакомилась с молодой женщиной Евлампией, что была на сносях, подружилась и вызвалась перейти к ней помогать с дитем, когда та родит. Уж больно одиноко было Фефе в большом и холодном городе, а с Евлампией они подругами стали, так почему не жить вместе?
Сговорились быстро, и Фефа переехала к Чебневым. Афанасий, муж Евлампии, почти завсегда на службе был, хозяйством и ребенком, появившимся аккурат перед Рождеством, заниматься не мешал, что Фефу очень даже устраивало. После смерти Степана она мужиков сторонилась и вообще считала через одного фармазонами.
Тут не в Степане дело было, а в самом Петербурге, где Фефа успела насмотреться всякого. И это всякое привело ее к неутешительному выводу: добра от мужиков ждать не приходится.
Фармазоны, они фармазоны и есть!
На том Фефа стояла твердо и мнения своего менять не собиралась.
Новая, спокойная и радостная жизнь закончилась в одночасье. Евлампия умерла через месяц после рождения дочери, оставив своего Афанасия с младенцем на руках.
Ну что было делать?
Фефа осталась и взяла все в свои руки. И девочку, и хозяйство.
За прошедшие с тех пор семнадцать годков мысль женить на себе Афанасия не посещала ее ни разу. Бывало, когда навещала родных, те речи заводили, но Фефа всякий раз резко обрывала подобные разговоры.
По праву сказать, Афанасий как мужчина ей не нравился. Ледащенький, с ранней плешью и ростом почти на голову ниже ее. Но даже если бы был он писаным красавцем, она бы и тогда не польстилась. Уважать Афанасия уважала, жалела тоже немало, но на этом все. Сама ведь тоже в городе красивше не стала. Коса поредела, повылезла, а кожа от невской воды побледнела да выцвела, словно ее щелоком отмывали.
Светом в окошке стала для нее девочка, которую назвали Анной. Тут уж Фефа раскрылась во всей красе! Как орлица над орленком кружила над дитем, отдавая ей всю свою невыбранную любовь и ласку.
С годами Феофания забыла, что она не родная им обоим – Нюрке и Афанасию. Считала себя полноправной хозяйкой, а девочку – настоящей дочерью, хотя Евлампию, подругу свою, забывать себе не позволяла.
Домашние называли ее просто Фефой и тоже были согласны, что она в семье главная.
По крайней мере, Фефа так считала.
Анюта росла ребенком своевольным, но добрым, на ласку отзывчивым. Училась хорошо, по хозяйству помогала, и душа была спокойна.
И тут случилось непредвиденное. Вдруг оказалось, что ее крошка выросла!
Конечно, Фефа этого ждала, но оказалась совершенно не готовой. А пуще всего к тому, что стала Анюта от рук отбиваться.
Случилось все как-то незаметно. Сначала повадилась у подружек подолгу засиживаться, а потом и вовсе принялась, не спросясь, исчезать из дома и возвращаться затемно, когда все приличные девицы уже седьмой сон видят.
В нынешний год Анютино поведение стало для ответственной Фефы настоящей проблемой. Она уж и Афанасия подключила, и строжить девчонку не в шутку начала, да где там!
Подластится, подлижется, поканючит, если надо, в щечку поцелует – и была такова!
А куда ходит? Где бывает?
Долго Фефа мучилась – боялась самого страшного, – а потом узнала, что все гораздо хуже: взялась девчонка помогать Афанасию дела сыскные вести! Как будто без нее не управятся!
Разнос Фефа устроила обоим по первое число! Потребовала прекратить непотребное дело и вернуться на путь истинный. Афанасий и так был с Фефой заодно, а после того, как она пригрозила, что уйдет от них, встал на ее сторону бесповоротно.
Только где им – даже двоим – совладать с живым огнем!
Анюта ведь не только умной, но и хитрой выросла. Научилась, плутовка, обводить отца с нянькой вокруг пальца.
Хорошо еще, что в гимназии училась по-прежнему на «отлично», но это не успокаивало. Если так пойдет, скатится Анютка на одни неуды.
Однако главным страхом для Фефы была мысль о том, что без ее пригляду встретится на Анютином пути какой-нибудь фармазон и погубит невинную девицу навсегда.
У Фефы, когда об этом думала, сердце заходилось. Как спасти и уберечь свою кровиночку от проходимцев всех мастей?
И выходило по всему, что нет у нее никакой для этого возможности. Тут Фефа начинала плакать и молиться святой покровительнице, блаженной Феофании Византийской. Помощи просила и надеялась, что поможет святая заступница обязательно.
Правду сказать, насущного повода для беспокойства Анюта пока не давала. Вились вокруг нее в основном такие же огольцы-сорванцы, кем еще недавно была и она: мальчишки с соседних улиц. Но время шло, и Феофания со все большей тревогой наблюдала, как округляется Нюркина фигурка, наливаются вишневым соком губы, а глаза – тем самым блеском, что всегда манил фармазонов всех мастей.
Вот и рос Фефин трепет не по дням, а по часам.
Весной поводов для опасений прибавилось. А все через те занятия у Краюхиных. Нет, дело, конечно, почтенное – с ребятенком заниматься, однако чего она туда каждый день носится? Подозрительно как-то.
Нынче с утра настроение у Фефы было самое распрекрасное. Во-первых, из родной деревни пришла весточка, что родные все здоровы, в том числе Прокопий, которого полгода как забрали в солдаты. Прислал он письмо, что живой и не раненый, подвизается при штабе конвойным. Чего при штабе конвойные делают, было не совсем ясно, но все так поняли, что место у Прокопия сытное и от окопов далекое.
На радостях Фефа затворила тесто на пироги, благо вместе с новостями из дома прислали мешочек сушеных яблок и немного прошлогодней клюквы – будет Анюте чем полакомиться.
Второй причиной для хорошего настроения было то, что сосед Поликарп Матвеевич согласился сдать им с июля свою дачу под Петергофом. Дача так себе, маленькая да старая, с протекающей крышей, но все же загородный дом! С одной стороны – недалеко, что позволит Афанасию Силычу их навещать, а с другой – не так и близко, кое-кому каждый раз бегать туда-сюда несподручно будет. Станут они с Анютой на крылечке посиживать, воздухом чистым дышать, авось глупые мысли из девичей головы и повыпадут.
Светлые мечты о летнем блаженстве настолько увлекли Фефу, что звонок в дверь она услышала не сразу.
Наскоро вытерев руки, вышла в переднюю и открыла. За дверью стоял молодой человек в студенческой тужурке.
– Добрый день, сударыня. Могу я видеть Анну Афанасьевну? – слегка поклонившись, произнес он.
Фефа моргнула и не ответила. Не поняла, о чем спрашивают.
– Так… я могу? – заметив ее растерянность, повторил посетитель.
– Кого? – переспросила Фефа и зачем-то спрятала руки под фартук.
– Анну Афанасьевну Чебневу. Она ведь здесь живет?
До Фефы наконец дошло, что молодой человек явился по Анютину душу.
– Так нету ее. До подруги пошла, – почему-то разом осипнув, ответила Фефа.
– Простите, а не могли бы вы передать ей, что заходил Синицкий?
Фефа проглотила вязкую слюну.
– А вы… кто ей будете?
– Я ее знакомый из «Привала комедиантов».
– Из какого привала?
– Коме… это… ну, в общем, вы передадите?
Фефа, словно не расслышав, продолжала глядеть на гостя. В ее голове роилось не менее сотни вопросов и одна единственная, очень короткая мысль: дождались!
Она не сомневалась, что перед ней стоит тот самый фармазон, которого она боялась узреть всю жизнь.
И ведь надо же! Физиономия у фармазона в точности такая, какую она себе представляла! Смазливая и с виду умильная! Даже ямка на подбородке имеется! В общем, пришла беда, отворяй ворота! Этот мигом Анюту скрутит и из отчего дома уведет! Фармазон, он и есть фармазон! От него спасения нет!
Тут Фефа вдруг очнулась и поняла, что она – единственная для Анюты заступа.
Она выпростала руки из-под передника и уперла их в бока. Увидев это, фармазон вздрогнул, что придало Фефе сил.
– А ничего я Анне Афанасьевне передавать не буду! Мало ли кто ее знакомым назовется! Почем я знаю, может, ее с дурными намерениями разыскивают!
Ошалевший от такого натиска фармазон отступил на шаг, но не ушел, а попытался выкрутиться.
– Что вы! Я не с дурными! Я хотел Анну Афанасьевну на Комендантский аэродром позвать! Смотреть на аэростаты и дирижабли! Выступления Императорский аэроклуб устраивает! Там сам Сикорский будет! Знаменитый русский авиаконструктор! Который «Русского витязя» и «Илью Муромца» построил!
Незнакомые слова, которыми сыпал фармазон, Фефу не впечатлили.
Она шагнула вперед.
– Ишь ты поди ж ты, что там говоришь ты! Никакого Сикорского нам не надобно! А по еропланам всяким мы сроду не хаживали!
– Аэродромам, – поправил фармазон.
– Да один ляд! Анна Афанасьевна девица приличная! Из хорошей семьи! Не хватало ей еще со всякими… знаться!
Фефа сделала следующий шаг. Еще чуток – и выдавит фармазона прочь.
Но тут откуда не возьмись в коридор влетела Нюрка и с ходу завопила:
– Ой, Фефа, только не убивай его! Не надо! Это мой друг Николай Синицкий! Он хороший!
– Друг, значит? Хорош друг! – решила не сдавать позиции Фефа. – Является в дом без приглашения…
– Я! Я его приглашала!
Нюрка смотрела весело. Еще чуть – и рассмеется прямо ей в глаза.
Ну что было делать?
Фефа одернула фартук и, сделав ледяное лицо, вымолвила:
– В другой раз пусть сразу объявляют, что по приглашению. А то ходют тут…
Она хотела сказать «фармазоны», но удержалась. Гостя обижать все же нехорошо.
Вот только сколь Нюрка того Синицкого другом ни называй, для нее он все одно останется вражиной!
Фефа еще раз окинула вконец оробевшего гостя не обещающим ничего хорошего взглядом, повернулась и неспешно удалилась в кухню.
– Вы ее не бойтесь, Николай, – глядя на Синицкого смеющимися глазами, сказала Нюрка. – Это она меня так охраняет от… нежелательных знакомств.
– Я понял и ругаю себя за оплошность, – улыбнулся Николай и, совсем уже оправившись от испуга, спросил:
– Так что? Поедете смотреть на дирижабли?
– С удовольствием!
Они посмотрели друг на друга и оба отвели глаза.
