Читать книгу "Если вы меня слышите. Книга 1"

– Ах, убегал! – Антон уже не скрывал насмешки. – Ну если для вас залить все собственной кровью и спрятаться означает «убегал», то я даже и не знаю…

– Антон! – Тося закусила губу и вскочила.

– Да это шутка была! – Бабкин подался вперед – не слишком сильно, чтобы рыбак не бросил лунку и не сдристнул. – Серафиму сколько было-то! Девять, что ли?

Эти слова были призваны успокоить Тосю. «Мы и без него все знаем, ни о чем не тревожься, не вмешивайся».

Она села, переводя растерянный взгляд с Антона на Сергея.

– Чаянов прекрасно соображал, что делает! – отрезал Антон. – Три дня на чердаке у соседей отсиживался! Это он уже с размахом подошел, после первой-то попытки. Я сразу сказал: надо как следует обыскать квартиру Сафроновых. Он, поди, где-нибудь как кошка спрятался и сидит в шкафу.

«Два побега. Та-а-а-ак».

– После первой попытки? – Илюшин недоуменно уставился на Бабкина.

Сергей ответил ему таким же озадаченным взглядом.

Антон удовлетворенно хохотнул:

– Это вы так дела расследуете? Не знаете ничего о ребенке, которого ищете? Поправьте меня, если я ошибаюсь, – в голосе его зазвучало невыносимое самодовольство, – но, по-моему, это называется профнепригодность.

У Тоси зазвонил телефон, и она с явным облегчением выскочила из комнаты.

– Ты тоже с этими знаниями не родился, – запальчиво огрызнулся Сергей. – Подумаешь, пацан в бега подался… И что с того?

– Он не просто в бега подался! Он в первый раз обворовал людей, которые вытащили его из детдома, а во второй раз выставил их убийцами! Если сейчас он реально всего лишь сбежал, я очень сильно удивлюсь!

Распахнулась дверь, и вошел Боричев с коробками в руках. Из-за его плеча опасливо выглядывала Тося.

– Ян Борисович, на минуту можно вас… – Макар встал и вышел.

Сергей направился вслед. На лице Антона торжество сменилось замешательством. Похоже, он начал осознавать, что наговорил лишнего. Как только за ними закрылась дверь, изнутри донесся пронзительный голос Тоси. Бабкин и не представлял, что она может так верещать.

Илюшин отыскал тихий угол с узким окном на улицу и сел на подоконник.

– Почему вы не рассказали о том, что Серафим уже сбегал? – спросил он без предисловий.

– Черт! – Боричев потер лоб.

– Вы дали понять, что проступков серьезнее, чем написать в чужие ботинки, за мальчиком не водилось. – Илюшин говорил холодно, и Бабкин понял, что они в шаге от того, чтобы расторгнуть контракт. – Я предупреждал: нам нужна вся информация. Вы утаили важное.

– Я не утаил! Я не хотел выкладывать сразу!

Боричев протиснулся мимо Макара к окну, открыл створку и задымил электронной сигаретой.

– До вас уже двое отказались, – раздраженно сказал он. – Факты складываются в стройный образ. Социопат, мерзавец. Гнида каких поискать. Вернее, как раз таки искать не следует, свалил – и пес с ним, пусть подохнет где-нибудь на теплотрассе, туда ему и дорога. Поэтому я не хочу вываливать факты. Все лживое, все искажает картину. Истинны только непосредственные впечатления. А вы мальчика не знаете, все будут талдычить вам свое, то, что им выгодно и выставляет их в приглядном свете.

– И какова же эта картина? – спросил Макар.

Боричев выпустил облако дыма.

– В той семье им никто не занимался, его лишь таскали на многочасовые службы в какой-то молельный дом. Усыновители были сдвинутые, понабирали детей, словно курей на рынке. Серафим был у них восьмым. Богобоязненные, мать их. А ребенок без присмотра и живет как в казарме. Ходят строем, исповедуются всем кагалом, утренняя молитва перед завтраком обязательна, а кормят при этом хуже, чем свиней. Свиньи, кстати, у них тоже были.

Макар едва заметно вздрогнул. Сергей взглянул на него, но Илюшин продолжал смотреть на Боричева и на молчаливый вопрос не отозвался.

– Фамилия у них смешная, говорящая: Вертеповы. Можете проверить. Там до сих пор ничего не изменилось: толпа детей в обносках, попрошайничают возле «Перекрестка», опека и в ус не дует. Первый раз Серафим просто сбежал через месяц после усыновления, сутки отсиживался у какого-то соседского алкаша.

– Обокрав их предварительно, да? – заметил Макар.

– Серафим считал, что он эти деньги заработал тяжелым домашним трудом.

– Да мало ли что он считал! – в сердцах бросил Бабкин. – Вы что, покрываете его, что ли? Вы-то взрослый человек, вам это зачем?

Боричев нервно мотнул головой.

– Я – единственный взрослый человек, который на его стороне, – отчеканил он. – И буду на ней оставаться. Именно потому, что я единственный.

– Удобная позиция, – усмехнулся Макар. – Греющая душу и самолюбие. Своих детей у вас ведь нет?

– Тем не менее я всегда без труда находил с ними общий язык.

– А что за спектакль он устроил со своими кровавыми следами?

Боричев с каким-то неестественным спокойствием хрустнул пальцами на левой руке.

– Эти прекрасные люди были еще и помешаны на здоровом образе жизни. Именно помешаны, это не метафора. Обливания ледяной водой. По утрам – прогулки босиком по снегу. Серафим отчаянно саботировал их образ жизни. От обливаний орал как резаный, а на снег просто отказывался выходить, старшие дети его вытаскивали, под руки и под ноги. Утренняя зарядка, приседания, отжимания… Одинаково истово молились и приседали. Серафима они начали бить очень скоро и быстро дошли до полного озверения. Четыре шрама у него на спине – это от них на память.

– Этому есть подтверждения? – спросил Макар. – Или мы считаем, что дети – маленькие ангелы, которые никогда не врут?

На провокацию Боричев не повелся.

– Пока все спали, Серафим распорол себе руку, перемазал полы и ножки стола в крови, забрался к соседям и три дня отсиживался у них на чердаке. Когда его нашли, он обо всем рассказал. Серафима отправили сначала в приют, а когда усыновление через суд отменили – обратно в детский дом. На Вертеповых завели уголовное дело, но некоторое время спустя оно волшебным образом рассосалось. Закрыто за отсутствием состава преступления. Оказалось, что и шрамы старые, и била Серафима его полоумная бабка.

– И вы, конечно, верите мальчику, а не приемным родителям, – сказал Макар.

– Да. Я верю мальчику.

Из ближайшей комнаты донесся взрыв смеха. «Хорошие дети, – пришло Бабкину в голову. – Как те тараканы с мелками: сидят, рисуют». Ему подумалось, эти юные люди воспринимают как должное то, что он считает роскошью. Нет необходимости в поте лица зарабатывать себе на хлеб. Гробить здоровье. Помогать нищим родителям. Быстро же изменился мир…

Печально только, что это слегка его раздражает.

– Ну хорошо, а что с вашей сестрой не так? Новая семья, и снова побег. Она у вас садистка? Сектантка? Сережа, что у нас там еще на «эс»?

– Антисемиты, – вспомнил Бабкин.

– Это на А.

– Тогда семиты.

– Зубоскалить не обязательно, – сказал Боричев. – Я вам и без этого расскажу, что не так с моей сестрой.

Сергей отдал ему должное: Ян держался стойко, несмотря на уколы Илюшина.

– Алина усыновила мальчика одиннадцати лет. Понимаете? Маленького мальчика. Они с Костей и в самом деле полагали, что он еще совсем малыш. Видите ли, она слишком сильно хотела сына. Серафим чисто внешне совпал с ее представлением о ребенке… Он действительно похож на маленького херувима. Чего моя сестра не способна понять – что за ликом нежного ангела скрывается много переживший человек. Видевший такое, что ей и вообразить сложно. Она – дитя благополучия и праздности. А тут – Серафим… Кстати, первое, что Алина захотела сделать – сменить ему имя. При усыновлении, оказывается, это можно, представляете? Такое, по ее словам, дурацкое имя она и в кошмаре представить не могла. Решила, что Серафим станет Игорем, Игорьком. Пацан закатил ей такой скандал, что все мысли о тихом милом мальчике, горячо благодарном новым маме и папе, начали осыпаться, как мокрая штукатурка. Алина с Костей отступили – они никогда не встречались ни с чем подобным. Их воображаемая картинка трещала по швам. Она не оставила попыток вогнать парня в вымечтанный образ, но хоть про Игорька больше не заикалась. В конце концов виноватым за крушение своих иллюзий Алина сделала мальчика. Я понятно объясняю?

– Нет, – сказал Сергей.

– Относительно, – одновременно с ним сказал Илюшин.

Боричев вздохнул.

– Серафим сопротивлялся изо всех сил. Его пичкали музеями, а ему нужен был спорт. Жесткий и справедливый тренер – вот кого надо было искать! Но когда я заикнулся про бокс, Алина меня чуть живьем не съела. «Будут все время бить по голове – станет дураком!» Лучше дураком, чем мерзавцем. А они растили из него мерзавца, сами того не понимая. Его ставили в ситуацию, когда он вынужден был постоянно врать и выкручиваться. Человек привыкает так действовать. А ведь сами они, и Алина, и Костя – приличные и действительно порядочные люди.

– А вы? – неожиданно спросил Макар. – Что вас связывает с Серафимом?

Боричев всерьез задумался. Наконец он поднял на Илюшина потемневший взгляд.

– Это прозвучит странно, понимаю. Но мы с ним стали друзьями. Да, он воровал, он постоянно всех обманывал, но я всегда знал, что это пройдет, нужно только время. Алина с мужем быстро устали от несовпадения мечты и реальности. Два года – и все, закончилось их терпение. Я бы взял Серафима к себе, но одинокому мужчине, как вы понимаете, ребенка никто не отдаст. Когда я в очередной раз критиковал Алинины методы воспитания, мы напрочь рассорились. Случился некрасивый скандал. Теперь она от меня ни денег не берет, ни советов не принимает.

Боричев помахал рукой, разгоняя остатки дыма, и закрыл окно.

– Пиццу вы зря не съели сразу. Полежавшая она уже не та.

Глава 2
Мальчики

Темнота была вязкая, с запахом гудрона. Саня Симонцев выкарабкивался из нее, как из смирительной рубашки: отчаянно и без всякого проку. А затем сдался – и сразу откуда-то пришел свет.

– Прочухался вроде, – сказали невдалеке.

– Э, дружище! – позвал мальчишеский голос. – Просыпайся! Рота, подъем!

– Илюха, да оставь ты его, чо…

– Нет, он долго уже спит, нехорошо это. На вот, дай ему.

Сане смочили лицо. Он разлепил веки и понял, что гудрон ему почудился. Вокруг пахло, но чем-то странным: запах был тяжелый, сырой, как от грибов, забытых под дождем на крыльце. Дождь… Он вспомнил, что начинался дождь. Вот почему он сел в ту машину. Нет, даже не сел, только подошел ближе, когда водитель, веселый бородач, замахал ему, одновременно опуская стекло.

Подошел и наклонился к бородачу.

Но и только! Лишь подался к водителю, но его куснула оса, мир вокруг с готовностью покачнулся и уехал из-под ног. Его приняли чьи-то заботливые руки. Потом тряска, такая сильная, что ему грезились лошади: бесконечная карусель, на которую он, маленький, упрашивал маму купить билет, а когда наконец оказался на вожделенном черном скакуне, его мгновенно укачало. Это было несправедливо.

Такое же ощущение овладело им и сейчас, еще до того, как он открыл глаза. Случилось что-то очень несправедливое.

Саня сел, чувствуя, как все плывет.

– На, глотни! – гнусаво сказали рядом.

Он отпил из бутылки, ополоснул лицо и огляделся. Мир наконец-то остановил свое тошнотворно-плавное движение, и Симонцев недоуменно замигал.

Сначала он подумал про казарму. Вокруг него всегда много говорили про армию – не родители, естественно, а мальчишки, причем всех возрастов. У кого-то старший брат служил, кто-то подслушал взрослые разговоры… Тринадцатилетнему Сане армия представлялась местом жутковатым, но волнующим. Миром взрослых мужчин и странных порядков. Но в первую очередь он воображал ее серой, цементно-серой.

Именно такой и была комната, где он оказался. Пористые, как оладьи, стены в разводах и трещинах. Такой же потолок. Утопленные в нишах длинные лампы дневного света. Напротив – дверь с глазком. В проеме справа болталась неожиданно веселенькая, голубая в белую ромашку занавеска. На полу внахлест брошены два пестрых ковра: истлевших, грязных, с бахромой, выглядевшей так, словно ее жевали бродячие собаки.

Вдоль трех стен по периметру «казармы» высились двухэтажные койки. Три койки. Шесть мест.

Два из них были заняты.

На нижней кровати справа от Симонцева сидел, широко расставив ноги, крупный парень с бритой шишковатой головой. Саня решил, что ему не меньше шестнадцати. В выражении его лица было что-то бычье. Засаленная футболка, трико, сланцы на босу ногу… На широком предплечье Саня с удивлением рассмотрел татуировку: кабан, оскаливший клыки.

– Напился? – Бритый протянул руку. – Бутылку верни. Чай не твоя.

– Ну, допустим, и не твоя, Геннадий, – насмешливо сказали сверху.

Симонцев поднял взгляд. Со второго этажа койки слева свесился парень помладше. Судя по голосу, это был тот, который распорядился дать ему воды. На вид – полная противоположность первому. Лет четырнадцати, со светлыми глазами, тоже обритый, но с русым чубом, падавшим на лоб. Он легко, как кошка, спрыгнул на пол и присел перед Саней.

– Ну привет, бедолага!

– Привет, – хрипло сказал Симонцев, рассматривая его.

Он хотел спросить, где они, что происходит, как он здесь оказался, но замок щелкнул. Из коридора в комнату ввалилось странное существо.

Это был высоченный мужик – до того здоровый, что ему пришлось наклониться, чтобы не удариться о притолоку. Ярко-красные шорты не доходили ему до колен. В них была комом заправлена необъятная желтая футболка с изображением усатого водопроводчика Марио. Лицо у мужчины было такое гладкое, словно он ни разу в жизни не брился. Черные глаза навыкате оглядели троих мальчиков, и Саня непроизвольно подался назад. Мужчина открыл рот, постоял так немного с выражением какого-то детского интереса на лице, словно поджидая неосторожную муху, и громко, нараспев позвал:

– Игра-а-а-ай!

Взгляд его остановился на Сане.

– Игра-а-а-ай! – капризно повторил он.

Симонцев вжался в стену, и «Марио» сердито наморщил нос. Он взмахнул рукой, как будто невидимая муха все продолжала летать рядом, и сжал кулак.

Парень с чубом выпрямился и безбоязненно подошел к мужчине.

– Ну что, Стасик, – бодро начал он, глядя на него снизу вверх. – А правда, давай поиграем!

– Не-ет! Я хочу с ни-и-им! – Урод показал на Симонцева.

– А мы все вместе будем играть, – тотчас подхватил парень. – Вместе же веселее!

Урод постоял, переминаясь с ноги на ногу.

– Ла-а-адно. – Он сильно растягивал слова. – А жульничать не будешь?

– Честное пионерское!

– А этот?

Парень обернулся и уставился на Симонцева.

– Кто ж его знает, – весело сказал он и подмигнул оторопевшему Сане.

– Я не буду! – неожиданно для себя выпалил мальчик. – Честное… п-пионерское.

Мужчина постоял, бессмысленно глядя на него, и вдруг расплылся в широкой улыбке.

– Как тебя зовут?

– Саня… – растерянно сказал Саня.

– А меня – Стасик!

Так Саня познакомился с Чумой.

Он так и не выяснил, кто придумал эту кличку. Чума никогда ничем не болел, даже насморк на сквозняке не подхватывал. И тем не менее он был полностью и безоговорочно – Чума. В глаза – Стасик, временами – Контуженый, а в совсем плохие дни…

Впрочем, в ту минуту Саня Симонцев понятия не имел ни о каких плохих днях. Он вообще ни о чем не имел понятия и лишь понуро встал, не представляя, чего ожидать.

Мужчина вышел, не заперев за собой дверь. Мальчик чуть было не метнулся в открытый проем, инстинктивно, как зверь из ловушки, но бросил взгляд на сокамерников и удержался. Оба они стояли спокойно, чуть расслабленно, словно открытая дверь ничего не значила.

– Что за игра? – спросил Симонцев шепотом у парня с чубом.

Тот мельком глянул на него и снова стал следить за дверью.

– Ты, главное, иногда уворачивайся, а иногда нет, – рассеянно ответил он.

– В смысле – уворачивайся? От мяча?

Ему никто не ответил. Саня облизнул губы и тоже уставился на черный проем.