Текст книги "Женщина на заданную тему"

Сейчас будет наконец перерыв. И можно будет подойти к ее столику, наплевав на любопытных зевак. Ну конечно, шоколад, официант Мартин давно заметил и приносит без заказа. На мгновение не думать ни о чем, просто смотреть в чудесные теплые глаза, просто прижать к губам ее руку…

* * *

Смешно сказать, но впервые в жизни Таки совершенно не знает, что делать. Эта непостижимая девочка, свободно говорящая на разных языках. Россия? Израиль? Абстрактные чужие слова. Как она рассмеялась в тот первый день, когда он брякнул про женитьбу. «Ты предпочитаешь венчаться или стоять под хупой?» С трудом сообразил, что такое хупа, видел когда-то в американском кино. Кажется, в Корке никогда не жили евреи, по крайней мере, он никогда об этом не думал.

И как все совпало, это волшебное имя, общий день рождения, одинаковое неумение жить в привычном нормальном мире. Как славно она рассказывает про свою страну, крошечную жаркую страну, где совсем нет воды, но созревают два урожая в год, а шумные разноязыкие люди гневно спорят, дружно танцуют, нестерпимо балуют детей и постоянно ждут войны. Почему эта маленькая инопланетянка понимает то, что не в силах понять отец, братья, Клара?

Через месяц он уедет домой. Вечная слякоть, ветры, распаренная гудящая кухня в ресторане, милые незатейливые родные. Мама мечтает, что он станет поваром.

У нее аристократическая семья, еще прадед был профессором математики, большая библиотека, редкие музыкальные записи, старинное пианино. «Когда-то подарили маме или даже бабушке, с трудом получили разрешение на вывоз». Он не понял про вывоз, но это ничего не меняло.

Вчера после концерта позвонил Кларе и сказал, что не нужно приезжать. Кажется, она растерялась, впрочем, все это неважно. Даже трудно представить, что еще недавно хотел ее увидеть.

* * *

Поздний вечер, Мишель и Таки тихо бредут вдоль спящей реки. Совершенно одни в прекрасном сказочном городе, в прекрасном сказочном мире. Конечно, Сабринке пришлось все рассказать. Как хорошо, что она не ворчит и не требует раннего возвращения. А вчера вообще уехала в Бордо на семинар, кажется на три или четыре дня.

Таки покупает ей букетик голубых незнакомых цветов, привычно поддерживает под локоть на лестнице, закрывает плечом от ветра с реки. Даже Гинзбург не придумал бы повода для критики.

Вода кажется черной в темноте, чернее неба над головой. Или это небо опрокинулось в реку? Или так закружилась голова, потому что Таки обнимает ее. Обнимает крепкими ласковыми руками, целует в глаза, в шею, в распахнутый ворот рубашки. «Земля поплыла под ногами, – говорит Ляля, – и мир опрокинулся».

Господи, столько раз целовалась с мальчишками, откуда же эта непостижимая щемящая и сладчайшая мука?

– Давай, пойдем ко мне, – горячо шепчет он, – ты посмотришь, у меня такая теплая комната.

Что ж, если это должно случиться, то почему не сейчас, не с ним, самым прекрасным, самым ласковым и добрым сказочным принцем?

Откуда-то опять всплывает Лялино лицо: «Учти, забеременеть можно с самого первого раза». Вот дуреха, ну почему она до сих пор не начала принимать таблетки! Ничего страшного, просто надо ему сказать заранее, он ведь наверняка лучше понимает.

– Никогда не было? – Таки ласково и немного растерянно целует ее в побледневшие круглые щеки, заглядывает в детские доверчивые глаза. Косичка расплелась и шелковистые волосы опутывают его пальцы. Наверное, такой была мама, когда отец принялся за ней ухаживать. Нет, мама была старше года на два, а то и на три. Как она любила рассказывать про свой роман: «Папа был такой стеснительный и добрый, и никогда, слышишь сынок, никогда не приставал ко мне до женитьбы. И ты не должен обижать девочек!» Боже мой, когда это было. Доисторические времена!

– Вот и умница! – Таки треплет Мишель за уши, как щенка, целует в мокрые глаза. – Куда торопиться! У нас ребята чуть не с пятнадцати лет трахаются, а что они понимают, одна порча настроения! Ты знаешь, у меня первая девчонка была только в девятнадцать. Клянусь! Она потрясающе умела целоваться. А потом влюбилась в моего старшего брата, представляешь?

Таки крепко сжимает в руке ее теплую дрожащую ладошку.

– Принцесса, собственно, зачем нам чужие комнаты и чужие дома когда вокруг такая красота? Срочно переходим мост и отправляемся в далекое-предалекое путешествие вдоль реки! Ты любишь гулять ночью у реки?

Да, она любила, она просто обожала гулять ночью у реки! Хотя никаких рек у них в Иерусалиме не было. Но разве это имело хоть какое-то значение.

* * *

Самолет улетал днем, но они уже простились накануне. Ребята устроили прощальный ужин, все вместе пели знакомые песни на английском языке, а потом Мишель с Ростом вдвоем – на русском. Она, правда, помнила только совсем детские, про Чебурашку и кузнечика, но Рост был в полном восторге и бойко подхватывал: «Представьте себе, представьте себе, совсем не ожидал он…»

Таки, как всегда, проводил ее до знакомого дома номер тринадцать, Мишель ужасно хотелось зареветь, но получалось не по-товарищески, Таки сам был такой растерянный и грустный. И совсем не казался взрослым.

– Я сразу напишу, – твердила Мишель, – электронная почта, такое удобство, минута – и здесь!

– Да, – без энтузиазма соглашался Таки, – я закажу адрес. Кажется, интернет есть в кафе на Старой площади.

Ничего не было просто. Ни компьютера, ни телефона, ни денег. С трудом набирал на дорогу в Корк.

– Тогда я найду тебя в Ирландии. По родительскому телефону, – она помахала написанным его рукой номером. – Мне бы только школу закончить, всего год!

– You must promise to do well in school and with the piano that would make me very happy.[16]16
  Обещай мне хорошо учиться и в школе, и на фортепьяно, я буду очень счастлив (англ.).


[Закрыть]

Он не сказал «приезжай». Куда он мог ее пригласить? В холодный унылый Корк, где в девять часов пустота на улицах и только изредка слышна пьяная перебранка? На кухню в ресторан, где ему предстояло работать?

Она не сказала «приезжай». Куда она могла его пригласить? В жаркий пустынный Иерусалим, где на всех углах полицейские и солдаты, а в дверях – постоянная проверка сумок? И везде страх, страх и унижение?

Самолет приземлился точно по расписанию. Эли встречал ее в аэропорту, специально выпросил у родителей машину. Он даже хотел купить цветы, но как-то забыл на минутку, а потом уже не хватило времени. И было совершенно непонятно, почему Мишель молчит всю дорогу, или еще обижается с их последней встречи, или просто устала и хочет домой?

В восемь, как обычно, начался концерт. Таки автоматически цедил заученные слова. За центральным столиком расположилась шумная компания иностранцев, они с аппетитом жевали и чокались пивными кружками, потом стали спорить о чем-то, мужчина развернул газету. Прямо в глаза хлынули странные буквы, похожие на рассыпанный чай.

Ляля торопливо шла по горячей мостовой. Торт из безе и фруктов уже готов, только достать из морозилки, когда приедет ее девочка. Главное, ничего не спрашивать. Сабринка, мудрый человек, даже сама ходила в этот бар, вот что значит старые друзья. «Порядочная католическая семья, третий ребенок их четырех, окончил колледж по английской литературе, очень музыкален». Господи, дай мне силы изменить то, что я могу, и принять то, что я не могу изменить!

Гинзбург делал вид, что слушает «Болеро» Равеля. Хорошо, что все время вступают новые инструменты, громкость нарастает, можно прикрыть рукой лицо, и тогда дети не заметят, как стекают слезы по старым морщинистым щекам.

Френсис Маккарти молча сидел за служебным столиком. Можно и помолчать в кругу старых друзей, особенно когда совесть чиста, дела завершены, а дома ждет добрая хозяйка. Сейчас закончится перерыв, и они вновь запоют старые вечные песни о любви, встречах и расставаниях. И весь зал станет подпевать, как будто еще не прожита юность и любовь еще ожидает где-то за порогом, а может, она и вправду живет, раз живут эти песни, кто знает.

Данечка собирал железную дорогу из ярких пластмассовых блоков и разговаривал сам с собой. Он уже освоил слово «почему», но сегодня никто не хотел ему отвечать, папа Сережа громко шуршал газетой, но совсем не читал, а только перелистывал страницы. В телевизоре раздавался привычный вой сирены, и все повторялось знакомое, но непонятное слово «пигуа»[17]17
  Теракт (иврит).


[Закрыть].

Данечкина мама, Аня Гинзбург-Полак («Бонч-Бруевич», посмеивался Сережа) безнадежно торчала в пробке напротив Садов Сахарова[18]18
  Район Иерусалима.


[Закрыть]. Даже сегодня, когда приезжает Маша, не удастся вернуться вовремя. Если бы она ушла всего на полчаса пораньше! Но работа есть работа – все правильно. Всю жизнь она живет по правилам – удачное образование, разумный брак, высокооплачиваемая работа.

Почему же иногда кажется, что жизнь проходит мимо? И что-то главное уже не случится?

Мария стояла на привычном месте, у задней стены собора. Она любила этот час, когда заходит солнце, и в храме тишина и редкий свет, и можно спокойно молиться. И она тихо и привычно молилась за мужа, и за всех детей, и отдельно за Таки, который наконец возвращается домой, и за ожидаемого вскоре внука, и за всех будущих внуков своих и чужих, и просто за любовь, неустанную и вечную любовь, которая вопреки всему греет и хранит нас в этом неразумном стремительном мире.

Женщина на заданную тему

ЕСЛИ НЕЛЬЗЯ, НО ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ

Если нельзя, но очень хочется, то можно, думаю я жалобно. Мне смертельно хочется спать, спать до позднего солнечного утра, уже переходящего в день, и потом еще немного поваляться в нагретой уютной постели, раскинув руки поверх одеяла. Разве конференция пострадает без участия одного рядового слушателя?

Я ненавижу деловые встречи, пиджаки, строгие прически и годовые отчеты. И при этом работаю системным аналитиком в серьезной торговой фирме. Парадоксы так желанного нами капитализма – за отказ от любимой профессии получаю финансовый аналог независимости и свободы. То есть могу нормально одеваться и покупать дорогую косметику, чтобы во всем этом великолепии ходить на ту же работу!

Нет, что зря ныть – финансовая свобода все-таки очень нужна: отпуска, Гришкины теннис и английский, подарки маме, содержание нашей старенькой дачи. И независимость. Независимость от Глеба.

В принципе, я не слишком и стремилась на филфак, это была идея моей учительницы литературы. Удачные сочинения и детское увлечение поэзией – еще не причина всю жизнь изучать чужие литературные труды. Вдруг так и не удалось бы написать ничего своего, только корпеть в архивах и листать старые рукописи? И бесконечно читать критические статьи и воспоминания сентиментальных дам?

А так – полная свобода, писать не нужно, читай, что хочешь – Ахматову вперемешку с Агатой Кристи, Борхеса и Даррелла, Цветаеву и Гришковца. Конечно, если найдешь силы и время после двенадцати часов работы на компьютере.

Я хочу жить в старом, забытом временем городе, сонно бродить по теплой комнате в длинной мягкой рубашке, приминать загорелыми ступнями ворсинки ковра, следить за отражением облаков в темном зеркале. И ждать тебя. Беспечно и радостно ждать тебя, не боясь разочарований и потерь.

И пусть меня зовут, например, Рахель. Кстати, так звали мою бабушку с отцовской стороны. Да, Рахель! Любимая жена. Любимая и единственная, хотя я никогда не пойму, почему Иаков не ушел от Леи после этого страшного обмана? Разве можно страстно любить и желать одну женщину и при этом продолжать жить с другой? И не просто продолжать, например из вежливости и разных обязательств, а рожать с ней детей, да еще так много? Им что, совсем все равно с кем спать, этим библейским праотцам?

Нет, не хочу Рахели! Слишком грустно быть одной из жен, лежать без сна в холодной кровати, знать, что его щека прижата к чужой щеке и сонная рука лежит на чужой груди…

Пусть лучше Лаура! Чудесная Лаура в белом платье и облаке кудрей, недоступная хохотушка и прелестница. Не спи ночами, умирай от восторга, всю жизнь мечтай коснуться моей руки…

Нет, что-то мне не хочется платонической любви на всю жизнь. Помрешь от скуки…

Тогда Кармен? Лара? Настасья Филипповна? Какие глупости!

Давай ты просто будешь спокойным и добрым. Очень добрым и немного насмешливым, потому что невозможно не рассмеяться, когда сильный взрослый человек так по-детски влюблен и очарован. Конечно, очарован – моими руками, губами, словами, что я шепчу тебе по ночам. Моей страстью, преданностью, восторгом.

Давай ты просто обнимешь меня, не просыпаясь, и утро будет тянуться бесконечно, и весь мир оставит нас в покое…

Боже мой, осталось двадцать минут! Как всегда. Тоже нашлась Афродита-Дездемона! Теперь придется мчаться всю дорогу, а потом виновато пробираться к свободному стулу.

Я поспешно встаю, надеваю деловой костюм, жутко неудобные туфли с длинными носами, закручиваю волосы в строгую прическу. Все-таки международная конференция, важный доклад по нашей тематике.

Сначала я очень обрадовалась этой поездке – погулять по Москве, переночевать в хорошем отеле. Вообще-то не такая уж роскошь, но можно «выйти из круга». Это моя подруга Надя придумала – хотя бы раз в год человек должен «выйти из круга и пожить на другую тему». Пусть даже в командировке. Но боюсь, настоящего выхода не получится, с конференции трудно сбежать. Вчера был длинный утомительный день. И сегодня главный доклад наверняка поставят в конце, с этим мне всегда везет. А вечером – обратный поезд. Интересно, что за докладчик? В прошлом году приезжал такой зануда!

ОН СРАЗУ ЕЕ ЗАМЕТИЛ

Конечно, он сразу ее заметил. И не только потому, что сидела в первом ряду и задавала вопросы. Кстати, очень неглупые вопросы, строго по существу, что так нехарактерно для женщины. Что-то еще притягивало взгляд, то ли слишком темная масть – шоколадные, круглые как тарелки глаза, почти черные тяжелые волосы. То ли слишком много округлостей – грудь, бедра – все чуть больше, чем нужно для строгого делового костюма. Да и волосы не держались в «деловом» узле на макушке, ей то и дело приходилось заправлять за уши кудрявые пряди. Нет, на российскую бизнес-леди она не тянула. Не тянула, слава богу!

«Хорошая еврейская девочка», – сказала бы его мать.

Да! В этом все дело! Именно так бы она и сказала. И при этом безнадежно вздохнула, заранее предполагая непонимание. Черствость и непонимание, чего еще от него ждать!

Нет, это смешно, наконец, – перевалить за сорок, защитить докторскую, родить собственных детей и вот так, на ровном месте, продолжать бороться c родителями…

И ведь мать никогда не настаивала. Скорбно сжимала губы, заворачивалась в цветастую нелепую шаль и утыкалась в какую-нибудь свою Ахматову. Или Цветаеву? И почему он их вечно путал? Совершенно разные стихи, честно говоря. Ах нет, там была еще Ахмадулина, вот в чем дело, его путали похожие фамилии. Сколько мучился, плотно закрыв дверь в свою комнату, ловил непослушные горячие слова, все эти немыслимые женские страдания. Зачем столько страстей на ровном месте? Но почему-то запомнил навсегда: Смуглой оливой скрой изголовье! Боги ревнивы к смертной любови… Нежнее нежного лицо твое, белее белого твоя рука… Ликом чистая иконка, пеньем – пеночка… – И качал ее тихонько на коленочках…

Кому это расскажешь, скажите на милость?! Друзья, даже из тех, что знали русский язык, все равно не поймут. Он и сам не понимал, но какое-то беспокойство поселялось в душе от странных тянущих слов.

Все равно мать бы не поверила, что он читает ее книжки. Она даже не верила, что он помнит русский. Хотя и сам хорош, столько раз придуривался, коверкал слова…

Так вот, это была хорошая еврейская девочка. В понимании его родителей, конечно. Бесполезно спорить. У них на все было свое мнение, свой взгляд, отживший и вечный взгляд – как парадный коcтюм отца в шкафу. Какое-то время его пытались знакомить с дочками друзей, всегда тот же джентльменский набор – университет, музыкальное образование, любовь к литературе и искусствам, нелепые юбки до колен.

А настоящей еврейской девочкой была как раз Орна. Куда уж более еврейской, – три поколения в Израиле! Адская смесь американских сионистов, польских кибуцников и почтенных иракских банкиров. Тощая, как воробей, с гладкими прямыми волосами и маленькими острыми грудями, не знающими лифчика. И в придачу совершенный иврит, веселое пренебрежение традициями, собственная квартира на бульваре Ротшильда. И узкие зеленые глаза. С ума сойти!

Впервые он увидел Орну на последнем курсе университета и понял – это его спасение, его точка опоры, единственная надежда выжить в чертовом израильском мире.

С десяти лет быть изгоем, глупым русским в глаженых рубашках. Другие ребята как-то легко вписались, но его крепко держали родительские предрассудки: не болтать, не кричать, не перебивать старших. И вставать, когда входят гости. И открывать дверь женщине. И говорить только по-русски! Со всеми знакомыми говорить только по-русски!

Они хоть задумывались, как он выглядел среди одноклассников?!

И все время в ушах: «Москва, Москва…» – три сестры вместе столько не ныли и не причитали! «Ах, музеи, ах, спектакли, Третьяковская галерея, зал Чайковского…»

Зачем же вы уехали, черт возьми, зачем увезли его из этого рая?!

Конечно, Орна дразнилась, высмеивала одежду и акцент, но, если задуматься, ей тоже нелегко пришлось. Его родители со своими закидонами и нелепыми подарками, его русские приятели из университета. Приятелей она особенно не выносила, злилась, что много пьют, много вспоминают, слушают непонятные песни. Русский язык у нее просто отчаяние вызывал, кассеты Окуджавы в мусорный ящик выбросила. Хотя Окуджаву как раз вскоре перевели на иврит, нашлись любители.

Он многое помнил из московской жизни: огромные высокие комнаты, хлопанье дверей, кипящий чайник на плите. И бесконечные разговоры на кухне, шумные разговоры и споры до глубокой ночи в кругу таких же романтиков-сионистов, как его родители. Почти все они потом отвалили, в Америку конечно. И еще запомнилась фраза: «Это не по телефону». Сами разговаривали по телефону с утра до вечера и сами же ее твердили!

По воскресеньям его водили в театр или на музыкальные утренники. Нужно было надевать выходные колючие брюки, тяжелые пальто и шапку с меховыми ушами. Долго ехали на метро, поднимались и спускались по движущимся лестницам, что немного искупало скуку предстоящего концерта. Но к музыке привязался, уже в Израиле освоил гитару и ударные, в старших классах вовсю завлекал девчонок. А из театров почти ничего не мог вспомнить, кроме нелепой сказки про Синюю птицу. Зачем-то ее искали, какие-то дети бродили по сцене и разговаривали с умершими дедушкой и бабушкой. Натуральный фильм ужасов!

И еще устраивались пикники: варили картошку в мундире, крутые яйца, собирали в рюкзаки хлеб и яблоки. Потом долго ехали на медленном стучащем поезде, долго шли по тропинке к просторной поляне, все возбужденные, нарядные. Мама покрывала голову большим красивым платком, хотя было совсем тепло. Для него тоже везли специальную шапочку, черную бархатную шапочку без козырька, но надевать ее было нельзя, пока не приходили на место. На поляне вешали огромную белую простыню с синими полосками, дружно пели красивую непонятную песню… Он быстро запомнил слова: «Кол од балевав пнима…»[19]19
  Первая строчка израильского гимна «Ха-Тиква» («Надежда»): «Пока глубоко в его сердце…» (иврит).


[Закрыть]

Да! Во главе всего стояла идея! Они боролись. Они хотели жить в своей стране, петь свой гимн и соблюдать традиции своего народа. Можно ли быть такими безграмотными безмозглыми мечтателями! Взрослые женатые люди, с высшим образованием. Ведь ничего не понимали ни про страну, ни про традиции! Близко не представляли, какая пустыня их ожидает. Горячая, жесткая и единственная Земля. Разве они могли понять? Ничего не знали, кроме перевранного текста «Ха-Тиквы». Даже его бархатную черную кипу пришлось выбросить, оказалось, такие носили только сефарды-ортодоксы.

Нет, эта девочка ему положительно нравилась! Впрочем, почему девочка? Так, первое впечатление из-за нежного круглого подбородка. И ресницами хлопает, как его дочка Мор. А грудь совсем не детская, тяжелая, даже в пиджаке не скрыть. И какой идиот придумал для женщин деловую одежду? Вопросы она толковые задает, явно работает не первый год, плюс университет, плюс стаж, – значит, ей лет тридцать. Наверное, давно замужем и дети есть. В России рано детей заводят. Его мать тоже родила рано, сразу после окончания института.

А Орна не хотела детей. То есть она хотела, но «потом» – после поездки в Таиланд, завершения нового проекта, путешествия по Южной Америке. Всегда находилась новая причина, он не спорил, тем более Орна была на два года старше. Он долго не мог поверить в серьезность их брака, слишком часто она смеялась, называла его русским медведем, хвасталась подружкам как некой диковинкой. И все казалось, что завтра ее увлечение пройдет, как прошла страсть к собиранию индийских масок или занятиям йогой. Даже после официальной регистрации и хупы, на которой его мать глупо и неуместно расплакалась, почти ничего не изменилось. Только купили новый шкаф в спальню и переставили письменный стол подальше от телевизора, чтобы он мог работать над диссертацией. К сексу Орна относилась, как к веселому спорту, бесстыдно раздевалась, легко меняла позы, могла обнимать одной рукой и при этом в другой держать мороженое или телефонную трубку. Сначала его это смущало, потом стало казаться забавным, потом немного наскучило конечно.

Кошмар начался несколькими годами позже. Вдруг оказалось, что у всех друзей и знакомых давно есть дети, у некоторых даже двое-трое, и Орна страстно (как и во всех своих увлечениях) загорелась идеей материнства. Но… ни бурный секс, ни обязательные и нудные, как ходьба в тренажерном зале, объятия не принесли результата. Тогда она бросилась по врачам, завалила дом витаминами, термометрами и графиками собственных месячных циклов. Спать с ней теперь требовалось строго по расписанию, не чаще двух раз в неделю, и обязательно в день, когда поднималась какая-то таинственная температура. Он с тоской смотрел на младенцев в колясках, на школьников, бегущих по тротуару. Неужели все эти дети запросто родились у своих мамаш?

– Слишком долго пользовались контрацептивами, – сказал врач, отводя глаза, – плюс две прерванные беременности в молодом возрасте. Но нельзя терять надежду, попробуем искусственное оплодотворение.

Он не стал спрашивать Орну про прерванные беременности, лежачего не бьют.

Пять лет. Пять лет истерики, слез, унизительных процедур и анализов. Потом в чужой стеклянной колбе чужая рука соединила их клетки. Еще восемь месяцев страха и надежд, пока из операционной не позвали посмотреть на двух недоношенных сморщенных младенцев, – сына и дочь. Он был страшно рад за Орну, за конец ее мучениям. Она назвала детей Шай и Мор, как раз вошли в моду короткие бесполые имена.

ДОКЛАДЧИК ОКАЗАЛСЯ УМОПОМРАЧИТЕЛЬНЫМ

Докладчик оказался умопомрачительным! Роскошный тип в светлом мешковатом костюме. Интересно, сколько нужно отдельно заплатить за такую вот мешковатость? Дорогая рубашка в тон, ворот небрежно распахнут, бесшумные легкие туфли. Точен и остроумен, вежлив и снисходителен.

Я уткнулась в программку конференции. Израильтянин! Вот почему такой странный, еле уловимый акцент. И веселая кудрявая борода. Прямо-таки живой царь Соломон! Мудрый и справедливый. И еще, наверное, ласковый и страстный. И концы слов растягивет, будто поет восточную песню.

Когда-то, кажется в 89-м году, папа впервые в жизни поехал в Израиль, в гости к своим бывшим однокурсникам, и вернулся совершенно потрясенным.

Во-первых, тогда только начали более-менее свободно выпускать туристов из России, многие не узнавали родных, терялись и плакали, а одна старушка, которая не видела дочь двадцать пять лет, потеряла сознание на паспортном контроле. Папа даже решил, что она умерла, но тут бабушка открыла глаза, два израильских охранника с автоматами подхватили ее и вынесли на руках в зал ожидания, и немолодая полная женщина страшно закричала «мамочка!» и зарыдала, и все пассажиры заплакали и зарыдали, даже папины израильские друзья, которых он тоже, кстати, не видел с 74-го года.

Во-вторых, он не ожидал такой нарядной страны, ослепительно белой и ярко-синей, точно израильский флаг, да еще сплошь усыпанной цветами. Цветы росли везде – на кустах, деревьях, площадях, перекрестках, лужайках во дворе. И еще там были арбузы без косточек. И бананы росли в огромных ярко-синих пакетах, привязанных к пальмовым веткам, а сами пальмы назывались травой. Огромной травой на огромных полях, как в стране великанов. И я, конечно, жутко влюбилась в эту сказочную страну, полную белого солнца, синего моря и пронзительного безоблачного неба.

– Вечно сочиняешь, – говорит Глеб, – не можешь жить по-человечески.

Глеб воспитывает меня уже шесть лет. Правда, с перерывами на две недели в феврале, когда он уезжает кататься на горных лыжах. Считается, что мы живем вместе, хотя я никогда не чувствую себя дома в его правильной идеально убранной квартире. И там нет места для Гриши.

– Проблема! – ворчит моя мудрая, как три царя Соломона, подруга Надя. – Что значит, нет места?! Займи денег или продай дачу. Плюс квартира Глеба – шикарную хату можно купить! Дождешься, что его уведут, пока ты мотаешься между двумя домами. – Такими мужиками не бросаются, – говорит подруга Надя, – тем более в твоей ситуации.

Моя ситуация – это Гришка, которого я родила на втором курсе университета, почти одиннадцать лет назад. Ужас, как бежит время!

Гришин папа, красивый тоненький мальчик по имени Тимур Гусейнов, случайно попал к нам в группу. Его родители, как и многие азербайджане, бежали после разборок в Нагорном Карабахе, и в Питере поселились только потому, что здесь уже жили дальние родственники. Но они так и не привыкли к чужой земле – тоскливо бродили по нашим скудным базарам, тушили на медленном огне баклажаны и перцы, тосковали по солнцу. И язык у них был совсем иной – гортанный, резкий. Тимур тоже скучал, мало разговаривал и легко обижался, сжимая красивые тонкие губы. Он казался юным восточным князем среди наших курносых горластых мальчишек. Говорят, мы неплохо смотрелись вместе, не зря евреев и мусульман считают единокровными братьями.

Тимур никогда не объяснялся мне в любви, но обнимал страстно и мучительно, еле сдерживая дрожащие руки, как маленький прятал лицо в моих спутанных волосах, отчаянно целовал плечи, коленки, пальцы… Я сама привела его к нам домой, когда мама уехала на дачу, я ведь была старше, потому что в первый год после школы провалилась на филфак. Хотя мой опыт тоже оставлял желать лучшего – пустые школьные влюбленности, поцелуи на дискотеке…

Конечно, можно было подумать вовремя, все-таки не глухие пятидесятые, когда вместо секса предлагали политинформации, аборты запрещали, а презервативов не продавали вовсе. Мы жили в цивилизованном мире, по нашему телевизору вовсю крутили рекламу кондомов, – мама только успевала вздрагивать и переключать. Я просто не решилась их купить, глупейшим образом побоялась спросить в аптеке.

– Хорошо, – сказал Тимур Гусейнов бесцветным голосом, – я женюсь, если ты этого хочешь. Хотя мужчина не должен жениться на своей первой женщине.

– Почему?

– Не знаю. Так говорит отец. Он говорит, что я глупый мальчишка, ничего не понимаю в жизни и не нашел еще свою женщину. И что я – голодранец, а не кормилец семьи.

– Я совсем не хочу, чтобы ты на мне женился, – сказала я искренне.

– Правда? – обрадовался Тимур, – я так тебе благодарен!

Гришка родился через три месяца после их отъезда – дядя Тимура давно приглашал брата с семьей перебраться к себе в Кировабад.

В принципе, ничего плохого не случилось. И отец Тимура был прав. Пусть мальчик еще поживет, побродит по свету, станет мужчиной и кормильцем. Не знаю, смогла бы я вписаться в их далекую гортанную семью. Зато у меня остался чудесный сын, тоненький и стройный молчун, похожий на юного восточного князя. Только вот не знаю, на еврейского или мусульманского.

В конце доклада я полезла с вопросами. Наверное, из чистого хулиганства. А может, чтобы внутренне оправдаться за собственную рассеянность и посторонние мысли. Израильтянин отвечал приветливо и очень точно. И смотрел прямо в глаза, как будто проверял, все ли понятно. Акцент почти исчез, но иногда он не находил подходящего слова и тогда поспешно переходил на английский, улыбаясь и разводя руками. И приветливо улыбался подсказкам из зала.

Нет, на царя он не тянул, – слишком добрый. И усталый. Вдруг стало заметно, какое у него утомленное лицо. Будто Иаков, который уже отработал семь лет, но еще не получил Рахели.

Пусть он в меня влюбится, решила я, пусть он в меня влюбится на одну неделю. Или на один день. Но до потери сознания! Чтобы забыл все дела и всех своих женщин. Чтобы с ума сходил от моих волос, рук, взгляда. И слушал мою болтовню, и смеялся радостно, и сам рассказывал что-то удивительное и ласковое.

Мы встретимся на старом московском бульваре и пойдем по засыпанной снегом дорожке вдоль замерзших прудов…

Нет! Зачем Москва? Пусть мы уедем в другой город, чудесный старинный город, чужой, но немного знакомый по историям и любимым книжкам. Рим? Париж? Ах, нет! Великие города требуют слишком много внимания. И много денег. Что я скажу маме и Глебу?

Может быть, встретиться в Израиле? Например, я позвоню папиной давней подруге Инне, попрошу пригласить в гости? Иаков встретит меня рано утром на старой площади за рынком, наверняка ведь в Иерусалиме есть рынок. И мы побредем среди бесцветных от времени каменных дворов, будем заглядывать в древние колодцы, взбираться по узким лестницам на заросшие виноградом крыши… Нет! Инну я видела раз в жизни, неудобно – здрасте, я ваша тетя! И потом у этого замечательного израильтянина дома своя жизнь, свои заботы. И свои друзья, чтобы с ними гулять по Иерусалиму.

Знаю! Мы встретимся на конференции! Пусть опять будет конференция, нет, серьезный большой конгресс с участием многих стран, чтобы легче затеряться. И какая-нибудь нейтральная заграница, например Германия. Я приеду в старинный уютный университетский городок, Гейдельберг или Геттинген, где мостовые вымощены булыжником, герань свисает с широких подоконников и в полдень на старой площади бьют огромные резные часы. Под такими часами Иаков будет ждать меня, нетерпеливо и радостно поглядывая на башню, а я нарочно немного опоздаю и стану любоваться из-за угла этим нетерпением и этой радостью.

Нет! Лучше мы встретимся в Голландии, я как раз недавно читала Гришке «Серебряные коньки»!

 
О тихий Амстердам,
С певучим перезвоном
Старинных колоколен!
Зачем я здесь, не там,
Зачем уйти не волен…
 

Да! Сероватый дрожащий воздух, и холодная вода вдоль мостовых. И мы никуда не спешим, а просто идем, обнявшись, под большим, уютным, как домик, зонтом, и люди машут нам с проплывающих кораблей.