Текст книги "Принцессы Романовы: царские дочери"
![](/books_files/covers/thumbs_240/princessy-romanovy-carskie-docheri-111742.jpg)
Автор книги: Елена Прокофьева
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Но Александра Павловна не плакала…
«Облеченный в священные одежды, предстал я одру Ее высочества и, прочитав установленные молитвы после разрешения от бремени, поздравлял Великую княгиню. Она отвечала, что роды были весьма мучительны, но что она ничего верного не знает о состоянии своей дочери, – вспоминал Самборский. – Я с подобающим благоговением сказал, что дражайшая Ее высочества дочь переселилась в число ангелов. Сердобольная мать не была поражена сим печальным известием, но с покойным духом и твердым голосом сказала: „Благодарение Богу, что моя дочь переселилась в число ангелов, не вкусив тех горестей, которым мы здесь подвержены!“»
* * *
Восемь дней после родов Александра Павловна была слаба, ее лихорадило, не прекращались кровотечения. Кроме того, больная пребывала в глубокой депрессии из-за смерти ребенка и даже не желала своего выздоровления, а напротив – все время заговаривала о смерти. Тщетно внушал ей Самборский, что уныние есть смертный грех…
На девятый день жар спал, и врачи разрешили ей подняться с постели, считая, что опасность миновала. Но к вечеру у нее вновь поднялась температура, причем выше прежней, молодая женщина буквально плавилась в жару, начался бред, провалы в сознании – в общем, появились все признаки родильной горячки, то есть заражения крови, случавшегося у рожениц из-за дурного ухода. Андрей Самборский писал: «После родов на девятый день поутру Великая княгиня всех обрадовала своим выздоровлением, была признана докторами вне всякой опасности. Палатин на куртаге, равно и все собрание, известясь о сем, были весьма веселы. Но к величайшему прискорбию пополудни радость наша переменилась в печаль: Ее высочество почувствовала сильный жар, начала приходить в отсутствие мыслей: в таком состоянии и в смущенном дремании часто повторяла, что тесно и душно ей жить там, и просила своих родителей построить в России хоть маленький дом!.. К вечеру жар и слабость умножились; по полуночи в 3-м часу она пришла в крайнее изнеможение и только что могла приказать пригласить к себе своего супруга, которого облобызав, сказала: „Не забудь меня, мой любезный Иосиф!“ Сказав это, осталась она безгласна и начала стонать. Я призван был на моление; облекшись в священные одежды, предстал я одру Ее высочества и, осенив ее святым крестом, поднес к устам ее. Верная дочь православной церкви, обратив быстрые свои и горячими наполненными слезами очи на изображение Распятого Спасителя, облобызала его со всей христианской горячностью, потом крепко прижала к своим персям. Когда я близ одра читал с коленопреклонением молитвы, то казалось, что ее высочество со всевозможным вниманием и сердечным чувством содействовала оным молитвам. Так приуготовлялась сия благочестивая и непорочная душа в небесные селения…»
Эрцгерцог Иосиф и отец Андрей Самборский всю ночь находились подле нее. В три часа ночи сознание ненадолго возвратилось к Александре Павловне. Она узнала склонившегося над ней мужа и Самборского, который на коленях стоял в изголовье кровати, назвала их по именам. Потом она уснула, и врач настоял, чтобы ее оставили одну, дали поспать. Ее и оставили – совсем одну, даже без сиделки…
В шесть часов утра Самборский все-таки упросил разрешения, чтобы навестить больную. И нашел ее уже мертвой. Глаза ее были широко открыты, а в руках она сжимала фарфоровый колокольчик. Перед смертью она хотела кого-то позвать, да только у нее не хватило на это сил…
Семнадцатилетняя русская великая княжна, палатина Венгерская Александра Павловна умирала в ужасных мучениях и душевном отчаянии – и умерла в абсолютном одиночестве 4 марта 1801 года.
Когда овдовевший супруг, эрцгерцог Иосиф, узнал о ее смерти, он лишился чувств, и его обморок продолжался три часа, так что врачи опасались даже, что его от потрясения хватил удар. Но он оправился и даже смог в тот же день написать императору Павлу I, сообщая о смерти своей жены и его старшей дочери: «Ее уже нет, и с ней исчезло все мое счастие. Вашему величеству я был обязан моими семейными радостями, и воспоминания о них неизгладимы во мне. Взгляните с состраданием на Вашего несчастного сына и не откажите ему в милости – дозволить ему и впредь называть Вас отцом».
Спустя четыре дня палатин Венгерский писал русскому императору уже из Вены, куда прибыл, сопровождая гроб с телом супруги, чтобы выбрать место для ее захоронения: «…Я приготовил было место в склепе капуцинской церкви в Буде, там, где уже покоится мой несчастный младенец. Между тем здешний двор, по-видимому, намерен перенести тело в императорский фамильный склеп в Вене; наконец, духовник покойницы не соглашается исполнять погребение в католической церкви. Потому я покорнейше прошу Ваше величество объявить мне Ваши приказания на этот счет. Тело покойницы покуда в покое небольшого загородного дома близ Буды, подаренного мною жене при жизни ее…»
Император Павел I был убит заговорщиками 11 марта 1801 года[1]1
Все даты даются по старому стилю.
[Закрыть] в Михайловском замке. Известие о кончине Александры Павловны было получено в Петербурге уже после смерти Павла и добавило страданий овдовевшей императрице Марии Федоровне. Она любила своего вздорного супруга – и потеряла его при таких ужасных обстоятельствах! И вот через два дня после кончины его она узнает о том, что потеряла еще и старшую дочь. Притом что до сих пор Мария Федоровна более всего тревожилась о состоянии здоровья второй своей дочери, Елены Павловны, умиравшей от чахотки в Мекленбурге, и никак не ожидала удара с этой стороны.
В общем, палатин Венгерский так и не получил ответа относительно того, как следует похоронить его жену.
* * *
Все хлопоты об упокоении останков Александры Павловны взял на себя Андрей Самборский. Он наметил было место в саду – ее любимое место, которое она сама когда-то указала, как наилучшее для того, чтобы быть погребенной – но по приказу венского двора гроб с телом палатины Венгерской был поставлен в подвале капуцинской церкви, рядом с торговой площадью. Самборский был возмущен таким выбором. Он писал: «Обер-гофмейстер приказал мне изготовиться к погребению и назначил кладбище для Ее императорского высочества Великой княгини под капуцинской церковью. Положение сего кладбища я должен описать, хотя кратко: это был малый погреб, имеющий вход от площади, на которой бабы продавали лук, чеснок и всякую зелень, и что сверх продажи оставалось, то они в том мрачном и тесном погребу по денежному найму хранили, от чего там был непереносимый смрад. Таковое унижение терзало мою душу, и я, призвав Бога в помощь, дерзновенно сказал обер-гофмейстеру, что Великая княгиня не есть римской церкви, что она дочь Всероссийского императора, чего ради достоинство ее требует, чтобы гроб ее пребыл в собственной Греко-российской церкви в течение шести недель при совершении святой Литургии и поминовения. Оный обер-гофмейстер, хотя и был верный последователь и исполнитель, как сие по последствиям дел оказалось, австрийской системы, однако не мог отказать мне в этом требовании, сильно устрашаясь тогда гнева, могущего воспоследовать от Его величества (ныне покойного) Императора Павла; почему он, обер-гофмейстер, и в ноте, тогда же мною в оригинале отправленной в С.-Петербург, представил: „дабы гроб Ее высочества остался в русской церкви до высочайшего повеления от русского двора“, но между прочим сказал мне, что гроб этот ни под каким видом не может остаться во дворце. Этот его приговор я решил тем, чтобы гроб перенести в собственный Ее высочества, дарованный палатином, сад, в котором имеется небольшой дом и комната чистая, и весьма выгодная для устроения подвижной церкви и для постановления в оной гроба».
В Вене еще не было известно о смерти российского императора и пока еще можно было пугать его недовольством… Самборский решительно отказался похоронить Александру Павловну в капуцинской церкви и даже уговорил ее безвольного супруга настоять на том, чтобы палатина Венгерская была похоронена в Офене. При перевозке тела произошло огромное стечение народа – многие православные венгры шли поклониться усопшей русской княжне, словно святым мощам. Католическое духовенство, беспокоясь о возможном возмущении народа во время похорон, потребовало, чтобы погребение было совершено ночью. Но Самборский и тут проявил твердость: Александру Павловну погребли при свете дня. Сначала ее похоронили на капуцинском кладбище, но там нельзя было возвести над ее телом православную часовню, чего очень хотел Самборский. Именно потому и хотел он похоронить ее в саду при дворце, поскольку в саду можно было землю освятить по православному обряду и часовню отстроить. Но Самборскому предложили выбирать: или палатина Венгерская будет лежать на капуцинском кладбище, но без часовни, или – в далекой православной деревушке Ирем, но там часовню разрешат поставить. Самборский неожиданно для всех выбрал Ирем, сам съездил туда и наметил участок, и останки Александры Павловны снова потревожили, чтобы перевезти уже к месту окончательного упокоения.
Самборский подробно описал, как происходили все стадии похорон палатины Венгерской: «Марта 4-го дня преставилась Великая княгиня, и 9-го назначено было перенесение гроба из дворца в сад, отстоящий далее четырех верст. Стечение народа было столь многочисленно, что все оное расстояние было наполнено. Я, предшествуя со святым Евангелием и кадилом гробу, который был сопровождаем воздыханиями и слезами народа, предстоявшего с обоих сторон, когда достиг святого храма и поставил в оном гроб, не мог начать священнослужения до тех пор, покуда не утишились вопли и рыдания! Епископы Римской церкви, распустившие молву, что Великая княгиня присоединилась к их церкви, но притом лишившиеся случая заключить гроб ее в капуцинском кладбище всеусильно старались участвовать со своей музыкой и со своим собором в сопровождении гроба, а чрез то показать торжественно публике их вымышленное соединение. Но представил им решительно, что восточная церковь не терпит смешения с западной по своему чинопоследованию, и что потому священнослужение единственно мне принадлежит. Негодование этих пастырей в высшей степени увеличилось против меня, и тем паче, что в продолжение восьминедельного ежедневного священнослужения, по несколько сот народа разного исповедания приходило в церковь: иные с благоговением преклонив колена пред гробом, проливали теплые слезы; иные же воздвигая свои руки к небу, приносили Всевышнему молитву, или, ударяя себя в грудь, произносили: „Лучше бы я умер, или моя жена, или мои дети, нежели эта юная, прекрасная и благоприветливая принцесса, благотворительная мать и царица венгерских сердец!“ Во время, когда ни священнослужения, ни людей не было в церкви, приезжал один великоименитый муж римско-католического исповедания, но преисполненный честности и ревности к своему отечеству. Он преклонил колена пред гробом Венгерской палатины и произнес жалким и пронзительным голосом: „В этом гробе лежит теперь наше осиротевшее Венгерское царство! В этом гробе погребена наша надежда и все наши планы! Из этих кратких слов можно всякому ясно разуметь сердечные желания благородных, честных и храбрых венгров, которых единодушными устами я один вещаю эту священную истину, здесь, в храме Божием. Заклинаю тебя этим гробом, в крепкой тайне засвидетельствуй о сих речах своему монарху. Правосудие Божие предопределило сему владыке быть покровителем угнетенной Венгрии!“. Произнеся эти слова, залился он слезами и удалился из храма, в который, спустя несколько дней, пришел, в уединенное время, генерал-губернатор сербов, подобный характером первому, но церкви евангельской. Поклоняясь гробу и вошед в святой алтарь, произносил слова такого же смысла и важности, как и первый, прибавив к сему и то, что по смерти благочестивейшей Венгерской палатины, сильное вдруг восстало римо-католическое гонение на церковь евангельскую и сербскую, которых он, как всегда сохраняющих взаимное христианское согласие, препоручает покрову благочестивого русского Императора, и именем Живаго Бога заклинал он меня, дабы я чистую веру и твердую надежду сербов представил на усмотрение русского престола. Таковые слова, изреченные при гробе бессмертной Александры, тем сильнее действовали на мое сердце, что и Великая княгиня часто мне открывала свое богоугодное намерение, что после разрешения от бремени она всемерно будет стараться защищать гонимых и угнетаемых папским суеверием. В это плачевное время от обер-гофмейстера палатинова двора была прислана ко мне официальная нота, которую я в оригинале тогда же препроводил в С.-Петербург. В ней было изображено следующее: „Народ ропщет, что доселе августейшая персона не погребена: чтобы сию печальную церемонию кончить в наивеличайшем инкогнито, разумеется, ночью и без всяких почестей“. Сему министру отвечал я в Вену, что готов во всякое время запечатлеть Ее высочества гроб последними погребальными молитвами и земною перстию, по обряду православной церкви, в которой Ее высочество и крещена святым крещением; наивеличайшее же инкогнито не принадлежит сему августейшему лицу, ибо целому свету известно, что ее Высочество дочь Всероссийского императора и сестра Всероссийского же императора, ныне царствующего. Обер-гофмейстер, по приезде в Офен, отменил инкогнито и согласился, дабы, после совершения Святой Литургии и погребальных молитв, гроб был препровожден в капуцинское кладбище при дневном свете и с подобающей честью, которая, однако ж, была весьма ограничена, изъявлялась более стечением премногочисленного плачущего народа, особливо же единоверных сербов, которые, лишившись своей покровительницы, тяжкое начали претерпевать гонение. Для утешения сих и для опровержения католических разглашений об унии, просил я у обер-гофмейстера позволения сопровождать гроб, предлагая в резон, что наш обряд требует, дабы у гроба был утвержден образ священномученицы Александры, которым и родители Ее высочества благословили свою дочь при крещении. Когда он на сие согласился, то я припас и освященную воду, которой, при входе моем, окропил оное кладбище. Это поставлено было мне в важное преступление от папского духовенства, собравшегося там с тем, чтобы принять гроб по своему обряду. Я, приметя их намерения, остался у гроба, читая тихим голосом некоторые молитвы до тех пор, покуда оное духовенство не разошлось по своим местам. Не удалось им и в сем случае подтвердить своих ложных разглашений…»
Над могилой Самборский выстроил маленькую церковку. Впрочем, и в деле с постройкой церкви не обошлось без интриг и препятствий. «Архитектор, весьма не доброхотствующий России, построил Греко-российскую церковь не как было представлено в проекте к русскому двору, но в виде, представляющем надгробную пирамиду, и столь тесную внутри, что ни иконостас не мог вместиться, ни священник в алтаре не мог иметь свободное хождение вокруг престола. Это устроено было таким образом с той целью, как меня некоторые уверяли, чтобы по перенесении гроба, запереть оную и прекратить священнослужение, а с тем вместе и положить конец той преданности, которую народ, приходящий на моление, изъявлял покойной палатине, а по этому поводу России и ее Императору. Но таковые злоумышления остались тщетны, – писал Самборский. – Как наша православная церковь, так и гроб Великой княгини пребывают и доселе в своем достоинстве и народном уважении. С подобающим благоговением служение совершает в оной избранный мною священноиерей Николай Музовский, по представлению моему определенный Его Императорским Величеством – моим преемником…»
Андрей Самборский служил в этой церкви и жил подле могилы Александры Павловны до лета 1804 года, когда из-за болезни он вынужден был вернуться в Россию. Но на его место приехал священник Николай Музовский, и на протяжении всего XIX столетия в церкви-усыпальнице проводились богослужения.
В России Самборскому выдали казенную квартиру в Михайловском замке. Он поселился там и устроил в домовой церкви что-то вроде алтаря памяти Александры Павловны, разместив там пять икон, которые сопровождали ее во время пребывания в Австрии и не были помещены в церкви-усыпальнице – и парадные одежды Александры Павловны, которые он купил на распродаже ее вещей в Вене. Он больше не женился и всю оставшуюся жизнь служил сохранению памяти прекрасной, так рано умершей великой княжны Александры Павловны, которую он любил всем сердцем.
Только последний год своей жизни отец Андрей Самборский провел не подле своих святынь, а на даче в Александровке, недалеко от Царского Села. Дело в том, что его дочь Софья, бывшая замужем за первым директором Царскосельского лицея В. Ф. Малиновским, скоропостижно скончалась в 1812 году, через два года за ней последовал и ее супруг, и на руках Самборского остались двое их осиротевших детей. Пришлось отцу Андрею оставить службу и посвятить себя внукам. Вместе со своей незамужней дочерью Анной (той самой, которая сопровождала его в Венгрию) он переехал в Александровку, где и скончался в 1815 году.
Эрцгерцог Иосиф четырнадцать лет носил траур по своей обожаемой супруге. Четырнадцать лет – огромный срок для принца крови! И всю жизнь, согласно воспоминаниям близких, хранил светлую память о первой жене своей, столь безвременно почившей. Согласно закону, он унаследовал внушительное приданое Александры Павловны, но строго исполнял ее предсмертные указания: выплачивал пенсии и вспомоществования всем, кому таковые назначила его покойная жена.
Только под давлением родных он в 1815 году женился на принцессе Гермине Ангальт-Бернбург-Хоймской. Но казалось, несчастного эрцгерцога преследует проклятье… Гермина умерла через два года после свадьбы, в возрасте двадцати лет, родив мужу близнецов. Правда, на этот раз дети – мальчик и девочка – выжили. В 1819 году Иосиф женился на принцессе Марии Доротее Вюртембергской, и этот брак наконец оказался длительным: Мария Доротея родила мужу пятерых детей и пережила его на восемь лет. Эрцгерцог Иосиф скончался в 1847-м, на 71-м году жизни. Интересно, что обе его супруги приходились Александре Павловне родственницами. Впрочем, это как раз весьма распространенное явление в королевских семействах того времени.
* * *
В 1805 году, во время антифранцузской кампании, Австрия опять показала себя неверным союзником России, и общее недовольство и гнев русских вызвал в памяти недавнюю кончину Александры Павловны и те страдания, которые она перенесла всего за пятнадцать месяцев пребывания в Австрии. В 1806 году Гавриил Романович Державин написал стихотворение «Эродий над гробом праведницы»:
Прочь, Фурья зависти, от гроба
Блаженной и не смей взглянуть
Ты на него, когда внутрь злоба
Терзает тайно твою грудь!
Теките ж к праведницы гробу
О, влах и серб, близнец славян
И, презря сокровенну злобу,
Ее лобзайте истукан, —
Клянясь пред Всемогущим Богом
Сим нам и вам святым залогом,
Что некогда пред ним ваш меч
В защиту веры обнажится…
Как урны глиняны, скудельны,
На круговратной зиждясь дске,
И зданья буйно вознесены на рыхлосыпчатом песке,
Так точно все через коварство
Распространившиеся царства
И козни славныя страны
В коротко время разрушатся,
Страстьми своими сокрушатся,
И след их будет местом тьмы…
Врожденно русским есть геройство,
И ваше нам подобно свойство;
Одним бы солнцем греться нам!
Не разделяет тех пространство,
В ком кровь и ум, и дух один…
«Фурья зависти» – это, конечно же, главная обидчица покойной палатины: императрица Мария-Терезия. Она, кстати, ненадолго пережила палатину, скончавшись в 1807 году и оставив по себе недобрую память.
Брак Александры Павловны и эрцгерцога Иосифа так и остался единственным – и неудачным! – опытом родства между Домом Романовых и австрийскими Габсбургами.
* * *
В 1807 году известный скульптор И. П. Мартос создал по просьбе императрицы Марии Федоровны памятник Александре Павловне, который был установлен в Павловске, на берегу речки Славянки. Мраморный памятник на постаменте из лабрадора оказался очень удачным. Василий Жуковский был так потрясен красотой этой скульптурной группы, что даже посвятил ей стихотворение:
И ангел от земли в сиянье предо мной
Взлетает; на лице величине смиренья;
Взор в небо устремлен; над юной головой
Горит звезда преображения.
Стихотворение снабжено прозаическим отрывком, описывающим памятник: «Художник умел в одно время изобразить и прелестный характер и безвременный конец ее; вы видите молодую женщину, существо более небесное, нежели земное; она готова покинуть мир сей; она еще не улетела, но душа ее смиренно покорилась призывающему ее гласу; и взоры, и рука ее, подъятые к небесам, как будто говорят: да будет воля Твоя. Жизнь, в виде юного Гения, простирается у ее ног и хочет удержать летящую; но она ее не замечает; она повинуется одному Небу – и уже над головой ее сияет звезда новой жизни…»
Во время Великой Отечественной войны фашисты буквально сравняли Павловск с землей: так же как Петергоф и Екатерининский дворец с парком. Часть парковых скульптур была вывезена в Германию, а часть – не представлявшую интереса для Рейха – не поленились взорвать. Так был уничтожен и памятник Александре Павловне. Правда, сохранилась мраморная композиция, которую Мартос представлял императрице в качестве образца для будущего памятника: она хранится в Русском музее.
Усыпальницу Александры Павловны в Иреме посещали в 1814 году ее старший брат, император Александр I, и сестры – великие княгини Мария и Екатерина Павловны.
А за четыре года до них, в 1810 году, могилу посетил русский генерал В. Б. Броневский, оставивший запись об этом: «Дворец в Офене теперь совершенно пуст; палатин после смерти своей супруги никогда в нем даже на время не останавливался. Во дворце мебель, все вещи сохранялись в том виде, в каком они были при жизни Великой княгини. Так, на открытом фортепиано лежала тетрадь русских арий; эрцгерцог отметил своей рукой песню „Ах, как скучно мне на чужой стороне“, которую его супруга пела в последний раз в жизни. Привратник узнав, что мы русские, тотчас привел к нам священника, живущего здесь при гробнице Александры Павловны, – имя магическое для обожавших ее венгров… Жители всегда называли ее покойною королевою. Гробница ее находится в деревушке, населенной сербами в 10 верстах о[т] города. Отец Николай (Музовский) заслужил здесь великое уважение. Крестьяне протестантского исповедания приходят к нему из дальних деревень, он читает им Евангелие на немецком языке; по праздникам же посещают церковь его добрые сербы из соседних деревень… Всякому известно, с каким восторгом Александра Павловна принята была на пути ее к столице Венгрии и в самой Вене. Благосклонность ее, доступность, кротость, пленительное обращение и неземная красота, подобно магическому жезлу, покорили сердца благородных венгров; вся нация видела в ней опору, надежду и утешение. Политические мечтатели не замедлили распространить пустые слухи, основанные на чрезмерной преданности и любви к ней народа, особенно славян греческого исповедания, которым через покровительство ее, доставлены многие преимущества, касающиеся до свободного последования обрядам своей церкви. Сии пустые слухи огорчали Великую княгиню; она однако ж своим откровенным поведением умела рассеять несправедливые подозрения осторожного двора, но не могла охладить очарованной ею нации. Любовь народа при последних днях ее жизни достигла до фанатизма. Недостаточное движение до разрешения ее от бремени, которое не совсем было счастливо, и твердая пища, как полагают здешние медики, были главнейшей причиной преждевременной ее кончины. Но другие уверяют, что она умерла в девятый день от родов по обыкновенным причинам, и сие гораздо вероятнее. К несчастью, имели неосторожность объявлять любопытному народу каждый день по два раза, что королева находится вне опасности, как вдруг ее не стало, и невозможно было скрыть ее смерти. Сначала никто не хотел верить, но вопли горести и отчаяния, унылый звук колоколов и печальный вид придворных привел в движение народ, между коим и доселе не истребилось ложное мнение о причине ее смерти, и те из них, которые допущены были до гроба, видя бездыханное тело обожаемой королевы, думали, что она только покоится сладким сном, требовали и умоляли возвратить ей жизнь. Опустим завесу на сие печальное происшествие; не будем верить несправедливым толкам легковерных людей и не будем обвинять народ добрый, но всегда легкомысленный».
Те, кто знал и любил Александру Павловну, постепенно уходили из жизни: не стало Андрея Самборского и ее царственной матушки Марии Федоровны, умер брат-император Александр, его на троне сменил младший – Николай, который свою старшую сестрицу едва запомнил, только прощание с ней при отъезде… Покинули сей мир и все ее сестры… По-прежнему в маленьком храме-усыпальнице велись православные службы, но все страсти, бушевавшие вокруг как живой, так и усопшей палатины Венгерской, были практически позабыты.
И только в 1883 году, когда отмечалась столетняя годовщина со дня рождения Александры Павловны, в России вспомнили о печальной ее судьбе и о месте ее упокоения. К тому моменту церковь простояла восемьдесят два года, и в ограде ее образовалось маленькое русское кладбище для живших при церкви священников и членов их семей. Всего же подле усыпальницы Александры Павловны один за другим несли службу одиннадцать настоятелей Русской православной церкви. Действующий на тот момент настоятель иремского храма обратился в Петербург с прошением об очередном обновлении места упокоения палатины Венгерской, и император Александр III пожертвовал для церквушки, как писали в газетах, «новый иконостас в резной дубовой раме, новое церковное облачение, предметы церковной утвари». А 29 июля, в день рождения Александры Павловны, в Ирем из Штутгарта торжественно прибыли протоиерей Базаров, члены русского посольства в Вене и генерального консульства в Будапеште. И православные верующие из соседних деревень тоже собрались помолиться у стен храма об упокоении светлой души палатины Венгерской.
Один из популярнейших журналов того времени, «Исторический вестник», направил корреспондента в Венгрию и напечатал пространный отчет: «В десяти верстах от Будапешта, по старой венской дороге раскинулась небольшая деревенька Ирем, место погребения Великой княгини Александры Павловны, бывшей палатины Венгерской. Эта деревушка принадлежит эрцгерцогу Иосифу, сыну покойного эрцгерцога Иосифа, бывшего супругом Александры Павловны… При въезде в деревушку, среди небольшого садика устроен императорский надгробный храм, сложенный из цоколей (камней) местной каменоломни. Снаружи он имеет форму продолговатого четырехугольника, а внутри – форму правильного овала с невысоким сводом. Под полом находится склеп, в котором на каменном пьедестале поставлен гроб с останками Великой княгини, с бархатным покровом. На восточной стороне склепа – крест с надписью, где говорится, что он поставлен по благоизволению Александра I, по обету Венгерского палатина Иосифа в память супруги… Гроб с останками перенесен сюда только в 1803 г. В 1838 г. храм был обновлен и снова освящен. В 1879 г., по повелению эрцгерцога Иосифа (сына), снова было обновление храма: он был отремонтирован и выкрашен…»
Александра Павловна умерла в первый год нового XIX столетия. А за год до окончания этого золотого для России века в деревушке Ирем побывал русский путешественник, рассказавший потом на страницах газеты «Новости», что храм почти заброшен и усыпальница являет собой печальное зрелище: «Малая, ветхая церковь стояла вся в зелени при дороге. Но войти в нее было нельзя ни со стороны дороги, ни со стороны поля, где имелись небольшие ворота, но они были постоянно заперты. Приходится идти через какую-то комнату, ведущую даже не к церкви, а к соседним с нею полуразвалившимся постройкам – как сказали, к помещению причта. Никто, кроме псаломщика, здесь не живет, ибо семейному человеку жить здесь постоянно немыслимо. Для исполнения треб настоятелю и дьякону приходится ездить сюда из Будапешта. Сама церковь, хоть и построенная из прочного материала, пришла уже в ветхость: стены темные, грязные, высокий фундамент, на котором она стоит, местами разрушается. Внутри всюду следы сильной сырости, и только прекрасный дубовый иконостас, дар императора Александра III ко дню столетия великой княгини Александры Павловны, скрашивает всю неприглядную внешнюю и внутреннюю картину этой великокняжеской усыпальницы. Гроб стоит в подвальном этаже церкви. По узенькой, крутой каменной лестнице вы спускаетесь вниз; вас сразу обдает сыростью… На двух аналоях перед гробом лежат резные великокняжеские короны; гроб прикрыт большим, малинового цвета бархатным покрывалом; в восточной стороне склепа стоит крест…»
* * *
Современный историк Альбина Данилова, написавшая о судьбах дочерей Павла I книгу «Пять принцесс», утверждает: «…это было последнее описание храма-усыпальницы в Иреме, опубликованное в тогдашней русской периодике. Через год началось новое столетие с его жестокими конфликтами, войнами, общественными катаклизмами, новыми границами новых государств. До храма ли над гробом давно умершей русской царевны было? Да и существует ли он сейчас? Маленький русский храм в Венгрии, где по вполне понятным историческим причинам не могли питать любви ни к австриякам, ни к России? Или эту церквушку тоже смели войны, как и памятник в Павловске? Прелестный образ прелестной княжны сохранили лишь портреты кисти Левицкого, Боровиковского, Виже-Лебрен…»
Но вот сообщение пресс-службы Будапештской и Венгерской епархии от 13 сентября 2004 года: «Торжества, посвященные возвращению останков Великой княгини Александры Павловны Романовой (1783–1801), дочери российского императора Павла I, на место их исторического упокоения – в храм святой мученицы царицы Александры, состоялись в венгерском городе Юрем 11 сентября…»
На торжествах присутствовали христианские священнослужители различных конфессий, государственные деятели. Были среди гостей и «многочисленные представители династий Габсбургов и Романовых, в том числе эрцгерцог Йожеф-Арпад Габсбург, эрцгерцог Михаил Габсбург и великий князь Дмитрий Романов с супругами».
После панихиды об упокоении души великой княгини Александры Павловны епископ Венский и Австрийский Илларион произнес проповедь, в которой рассказал о жизни этой незаурядной, хотя и умершей совсем юной, женщины. Упомянул он и об истории храма во имя святой мученицы царицы Александры, построенного в 1803 году.
В XIX веке этот храм стал центром Офенской Русской духовной миссии, которая была «местом духовного окормления и утешения всех русских людей, волею судеб оказавшихся в Венгрии».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?