Читать книгу "Линии Маннергейма. Письма и документы, тайны и открытия"

В мае 1896 года кавалергардский полк специальными поездами перебросили в Москву, где короновали молодого императора Николая II. Помазание на царство по традиции совершалось в Успенском соборе Кремля. По всему пути следования торжественной процессии стояли в почетном карауле гвардейские полки. Кавалергардам, как личной охране императорской семьи, отводилась особенно ответственная роль в этой длинной и сложной церемонии, и к ней готовились тщательно и задолго. Маннергейму выпала честь находиться во время коронации рядом с государем и сопровождать его кортеж по Кремлю. Дни торжеств запомнились ему навсегда. «…Все было неописуемо красочно и великолепно. То же можно сказать и о коронации. Это была самая утомительная церемония из всех, в которых я участвовал. Мне довелось быть одним из четырех кавалергардских офицеров, которые вместе с самыми высокопоставленными лицами государства образовали шпалеры вдоль широких ступеней, что вели от алтаря к трону на коронационном возвышении. Воздух был удушливым от ладана. С тяжелым палашом в одной руке и „голубем“[51]51
  «Голубь» – шутливое название парадного головного убора кавалергардов, металлической каски, увенчанной двуглавым орлом.


[Закрыть] в другой мы стояли неподвижно с девяти утра до половины второго дня, когда коронация окончилась и процессия направилась к императорскому дворцу. Его Величество в горностаевой мантии, парчовом коронационном одеянии и с короной на голове шагал под балдахином, который несли генерал-адъютанты, а перед ним и следом попарно маршировали эти четыре офицера-кавалергарда, по-прежнему с обнаженными палашами.

…Однако торжественная коронация имела ужасный эпилог. Через пару дней после нее кавалергардов подняли по тревоге, им нужно было проскакать рысью чуть ли не через всю Москву до Брестского вокзала на западной окраине города. Едва успели выполнить приказ и эскадроны построились, как увидели царя и царицу, бледных и серьезных, проехавших мимо в парной коляске и сопровождаемых каретами императорской свиты обратно по той же дороге, по которой следовало сказочно блестящее коронационное шествие. В чем дело, мы еще не знали. Но по потрясенному выражению на лицах безмолвного общества можно было заключить, что случилось нечто роковое.

Тут же следовало объяснение. Мимо проехала череда телег, из-под покрытия их свешивались безжизненные руки и ноги. …Катастрофа стала событием, пророчившим несчастье правлению Николая II. Ее сравнивали с фейерверком, устроенным во время обручения будущего Людовика XVI и Марии-Антуанетты, который тоже потребовал многих человеческих жертв»[52]52
  Mannerheim G. Muistelmat. I. S. 31. Речь идет о трагедии на Ходын-ском поле в северо-западной части Москвы, где18 мая 1896 г. во время раздачи царских подарков в честь коронации Николая II по халатности организаторов произошла давка, в которой погибло около 1500 человек, столько же было ранено.


[Закрыть].

В августе 1893 года Маннергейм был произведен в поручики. Следующего производства (в штабс-ротмистры) ему пришлось ждать гораздо дольше, чем он предполагал, и дольше, чем это было принято в гвардейских полках – целых шесть лет, до июля 1899 года. Может быть, потому, что, числясь в списках кавалергардского полка, он к тому времени перешел на службу в придворную конюшенную часть – учреждение, ведавшее выездами царской семьи и ее многочисленных родственников. В «конном парке» конюшенной части насчитывалось около двух тысяч лошадей. В 1897 году Маннергейм, уже имевший репутацию великолепного наездника и знатока лошадей, получил предложение занять там место исполняющего должность штаб-офицера по особым поручениям. Соблазнившись возможностью заниматься лошадьми, хорошей казенной квартирой и годовым жалованьем, равным жалованью полковника, он согласился. Поначалу новая служба увлекла молодого офицера. В его обязанности входила закупка лошадей для царских конюшен; это давало возможность путешествовать по России и за границей, знакомясь с коннозаводским делом. Правда, в работе с лошадьми был определенный риск. «В одну из поездок в Германию я получил первую серьезную травму. Когда я был по приглашению главного придворного конюшего Пруссии графа фон Веделя в императорских конюшнях в Потсдаме, одна из верховых лошадей, предназначенных для самого монарха, лягнула меня в колено. Лейб-медик императора профессор Бергман качал головой. Коленная чашечка раскололась на пять частей, и колено могло остаться негнущимся. „Но, – утешал он меня, – хоть вам и трудно будет вести эскадрон, зато вы сможете отлично командовать полком, и ничто не мешает вам стать выдающимся генералом!“ Последовало двухмесячное бездеятельное лежание, но благодаря массажу и упражнениям колено постепенно поправилось, хотя и стало слабее. Коневод не может избежать таких ударов, но из тех тринадцати случаев, когда у меня ломалась какая-то кость, этот был самым худшим»[53]53
  Mannerheim G. Muistelmat. I. S. 32.


[Закрыть].

Семейная жизнь четы Маннергейм – по крайней мере, внешне – ничем не отличалась от жизни других таких же пар петербургского света. В апреле 1893 года у них родилась девочка, названная в честь матери Анастасией. Через год, в июле 1894 года, Ната родила мертвого ребенка, мальчика. В июле 1895 года появился на свет следующий ребенок – снова девочка. Не слишком внимательный и заботливый отец, Густав в этой роли, вероятно, был не лучше и не хуже других молодых родителей своего круга. По крайней мере, когда девочкам было 7 и 5 лет, он озабоченно писал брату Юхану о своих тревогах: удастся ли ему воспитать из них достойных женщин, с хорошим характером… Хотя душевной близости с дочерьми у него не было (да и возможна ли душевная близость для такого человека, как Густав Маннергейм?), он регулярно переписывался с дочерьми. В юности они подолгу гостили в семьях его братьев в Швеции и, когда отец окончательно поселился в Финляндии, бывали у него.

Семье довольно часто приходилось переезжать с квартиры на квартиру: то арендная плата была слишком высока, то квартира оказывалась холодной или неудачно расположенной. С набережной Мойки они вскоре переселились на Гагаринскую набережную, оттуда – на Лиговский проспект, затем на Миллионную. В 1898 году, когда Маннергейм уже служил в придворной Конюшенной части, он получил казенную квартиру, находившуюся в одном из зданий этого ведомства, на Конюшенной площади. Эта квартира оказалась последним семейным гнездом Маннергеймов[54]54
  Власов Л. Густав Маннергейм в Петербурге. СПб., 2002. С. 47–67.


[Закрыть].

Поначалу Ната активно поддерживала мужа в его увлечениях, бывала на скачках и, скорее всего, не возражала против покупки все новых лошадей. Скакуны Маннергейма часто брали призы, но частенько и проигрывали. Наездником на скачках бывал он сам, или жокей, или кто-то из приятелей. Иногда ему удавалось совершить выгодную сделку и, продав породистую лошадь, купить еще лучшую. Но случались и неудачные сделки, да и в целом увлечение конным спортом было разорительно, расходы семейства, по-видимому, превышали доходы, и Успенское решено было продать. Правда, удалось это только через несколько лет. Продан был и принадлежавший Нате особняк в Москве. После 1898 года, когда Маннергейм получил несколько травм подряд, ему пришлось по настоянию жены отказаться от участия в соревнованиях. Сам он относился к этим неудачам, как и подобало мужчине и воину. Во время одного выступления в манеже лошадь его заупрямилась перед препятствием и прижала наездника к борту. Маннергейм, подозвав одного из знакомых офицеров, сказал: похоже, у него сломана бедренная кость, и, когда он возьмет все препятствия, он просит, чтобы у финиша его ждали с носилками, поскольку, скорее всего, он потеряет сознание. Так оно и случилось.

На рубеже нового столетия семейная жизнь барона Маннергейма разладилась. Мы уже никогда не узнаем настоящих причин крушения союза с Анастасией Араповой. Достоверно лишь то, что в 1900 году она, окончив краткие курсы сестер милосердия, неожиданно покинула дом и привычную жизнь. Оставив девочек (младшей было около пяти лет) на попечение своих родственников, баронесса Маннергейм пустилась в опасное путешествие к дальневосточной границе, где русские войска участвовали в подавлении «боксерского мятежа»[55]55
  Боксерское восстание (1899–1901) – восстание, начатое в Китае тайным обществом ихэтуаней («Кулак во имя справедливости и согласия»). Одной из целей ихэтуаней было изгнание иностранцев из Китая. Подавлено объединенными силами Германии, Великобритании, Японии, США, Франции, Австро-Венгрии, Италии и России.


[Закрыть]. Видимо, Ната хотела доказать Густаву и всем вокруг, что способна на полезную работу. Муж явно ее недооценивал – даже 15 лет спустя, во время Первой мировой войны, он писал сестре, что его дочь Софи «унаследовала от матери характер, неспособный к систематической работе, к чему трогательным образом присоединяется ее столь же характерная лень»[56]56
  Mannerheim G. Kirjeitä. S. 111.


[Закрыть].

Тем не менее, в тот момент, когда Ната выехала на дальний Восток, семейная драма еще не приняла необратимого характера: по крайней мере, в письмах к родным Густав говорит о поездке жены как о чем-то само собой разумеющемся.

Г. Маннергейм – брату Ю. Маннергейму

1 декабря 1900 г.

…Вчера получил письмо от Наты. Она едет в Хабаровск. Это, в общем и целом, вполне хорошо, поскольку это довольно-таки большой город, резиденция генерал-губернатора, и связан железной дорогой с Владивостоком…[57]57
  НАФ. Коллекция Grensholm. VAY 5621 (пер. со шведского).


[Закрыть]

Вернувшись через год с переломом ноги, Ната еще с год пробыла в Петербурге, приходя в себя после дальневосточных впечатлений. Муж, кажется, искренне озабочен ее самочувствием; по его письмам к родным никак нельзя предположить, что скоро произойдет полный разрыв.

Г. Маннергейм – родственникам

Санкт-Петербург, 3 декабря 1901 г.

…Кроме того, мне трудно покидать Петербург без крайней необходимости до тех пор, пока Ната в постели. У нее серьезный перелом ноги, и едва ли она сможет ходить ранее, чем через пару месяцев.

Его Величество должен прибыть со дня на день.

Будь здоров.

Ната и девочки передают привет[58]58
  Там же.


[Закрыть].

22 декабря 1901 г.

…Нога Наты весьма меня беспокоит, тем более что весь ее организм ослаблен после пережитых ею сверхчеловеческих испытаний. Если бы кто-либо полтора года назад сказал мне, что она способна на то, что она сейчас пережила, то вряд ли я смог бы этому поверить. Вместе с тем она теперь может радоваться сознанием того, что она была для больных солдат на пользу и радость, и мне представляется, что это сознание должно приносить удовлетворение.

…Ната, девочки и я шлем свои поздравления к Рождеству и Новому Году[59]59
  Там же.


[Закрыть].

Еще в марте 1902 года Густав в конце писем, как и прежде, передает приветы от Наты, но уже в августе в длинном послании к брату Юхану ни о жене, ни о дочерях – ни слова. Говорится только о хозяйственных делах в поместье Апприкен в Курляндской губернии, купленном супругами в 1901 году после продажи малодоходного подмосковного имения Успенское. Маннергейм собирается всерьез заняться сельским хозяйством и подробно сообщает Юхану, сколько коров и телок стоит в хлеву и что предполагается построить и поменять в усадьбе. Младший брат был специалистом в сельском хозяйстве, занимался разведением и продажей лошадей и всегда был хорошим советчиком в хозяйственных вопросах.

В 1903 году баронесса Маннергейм с дочерьми уехала во Францию и никогда более не возвращалась в Россию. Ее отъезд и фактический развод (Маннергейм оформил его юридически лишь в 1919 году, в Финляндии) потребовал больших и сложных хлопот по разделу имущества, причем мужу осталось кое-что из приданого, например поместье Александровка в Воронежской губернии, числившееся за ним вплоть до 1917 года.

Что же произошло между супругами Маннергейм? По-видимому, нечто из ряда вон выходящее, что не позволяло сохранить даже кулисы незадавшегося брака. Ведь в ту эпоху и в том кругу, к которому они оба принадлежали, основания для такого скандального разрыва должны были быть чрезвычайно вескими (вспомним еще раз «Анну Каренину»). Существуют лишь немногочисленные и глухие намеки на то, что Густав Маннергейм не лучшим образом обходился с женой[60]60
  См.: Screen J. E. О. Mannerheim. Helsinki, 2001. S. 39.


[Закрыть]. Сыграли свою роль и связи барона с женщинами, самая заметная из которых – с графиней Елизаветой (Бетси) Шуваловой – перешла впоследствии в дружбу, продолжавшуюся до самой смерти графини.

Только через тридцать с лишним лет, когда Ната была уже смертельно больна, бывшие супруги смогли встретиться и примириться. Маннергейм в последний год жизни Наты оплачивал ее лечение и навещал, будучи в Париже. Свояченица, София Менгден, писала ему.

С. Менгден – Г. Маннергейму

Les Bouleaux par la Chapelle Gauthier

(Seine et Marne)

2 ноября 1936 г.

Мой дорогой Густав,

спасибо за твое хорошее письмо и за доброе отношение ко мне, которое меня бесконечно трогает. Но я отлично отдаю себе отчет в том, что мои страхи были обоснованными.

То, что утешает, это то, что благодаря твоей помощи – моральной и материальной – наша бедная Ната находится в лучших условиях и получает весь тот уход, которого ее состояние требует. Так как она все еще не хочет, чтобы я приходила к ней, то я больше не настаиваю, чтобы ей не противоречить.

Мы пишем почти каждый день; я, конечно, не даю ей даже подозревать мои страхи, ее письма свидетельствуют о восхитительной храбрости.

Твое посещение очень к месту, и я уверена, что твои нежные письма, о которых она мне говорила, хорошо действуют на нее и являются действительно большой поддержкой.

Благослови тебя Господь!

Спасибо еще раз за твой щедрый порыв.

С нежностью

Соня[61]61
  НАФ. Коллекция Grensholm. VAY 5658.


[Закрыть].

Впрочем, в те годы Маннергейм, уже будучи маршалом, имел возможность помогать не только бывшей жене, но и графине Шуваловой, тоже жившей в эмиграции в Париже. Его переписка со старинным приятелем и дальним родственником, бароном Александром Фредериксом, свидетельствует, что Маннергейм не забывал старой привязанности. Хотя имя графини, на нужды которой Маннергейм переводит крупные суммы, прямо не названо, но адрес, по которому проживала Елизавета Шувалова, время ее смерти и описание похорон в письме Фредерикса Маннергейму, датированном 30 августа 1938 года, дают нам основания предполагать, что это была она – тяжелобольная и впавшая в бедность.

Г. Маннергейм – А. Фредериксу

22, Ö. Brunnsparken, Helsingfors,

17 ноября 1937 г.

Дорогой друг,

с грустью прочел я те два письма, которые ты мне переслал, и одно из которых отсылаю назад, как ты просил.

Это настоящая трагедия, от которой бедная жертва заслужила быть избавленной, по меньшей мере, хотя бы благодаря своей щедрости и гуманитарной активности. И без слов ясно, что я буду счастлив сделать все для меня возможное, чтобы смягчить для графини то печальное будущее, которое ее ожидает. К сожалению, моя ситуация отнюдь не так блистательна, как, похоже, думают многие. У меня есть доходы, благодаря которым я могу жить довольно прилично здесь, где жизнь дешева, но у меня часто возникают труднопреодолимые сложности.

Болv ьшую часть моих доходов составляет жалованье председателя Национального Совета Обороны, остальное – дивиденды с акций предприятий, считающихся надежными. Я думаю, что все это может измениться в одну ночь. Мне 70 лет, и я служу стране только благодаря персональному исключению, ежегодно возобновляемому. У меня значительные долги, которых я не в состоянии выплатить из-за других вынужденных расходов и из-за обязательств, которые диктуются моим положением. Я вышел из последнего финансового кризиса, едва избежав реализации моих капиталов, и будущее кажется ненадежным.

Я все же надеюсь, что смогу добавить к тем 9000, которые имеются в нашем распоряжении, 2000 в месяц, каковые я буду переводить тебе – если ты любезно мне это позволишь – каждое 1 декабря за 1 год вперед.

С этой целью я посылаю тебе при этом чек на £ 16 500, которые, как мне сказали только что в банке, соответствуют 24 000 фр<анцузских> франков.

Я полагаю, что в любом парижском банке смогут перевести эту сумму прямо на твой счет, и оттуда ты мог бы перевести ее анонимно на адрес, который ты выберешь сам, чтобы быть уверенным, что эти средства пойдут на нужды графини. Я не хотел бы, чтобы мое имя упоминали, и мне кажется особенно важным, чтобы этот Плотников ничего не знал. Прости, что тревожу тебя по этому поводу. Я бы наверняка этого не делал, но я так далеко от Парижа – и не только географически.

Я никогда не смог бы сделать этого сам – от чего, в конце концов, пострадала бы бедная графиня.

С наилучшими пожеланиями Твой Маннергейм[62]62
  БА. Коллекция A. Freedericksz. Mannerheim to Alexander von Freeder-icksz (пер. с французского).


[Закрыть].

* * *

Но вернемся к событиям 1902–1904 годов. А. А. Игнатьев вспоминал, что большинство офицеров по субботам ездили в цирк Чинизелли[63]63
  Чинизелли – семья цирковых артистов итальянского происхождения. Основатель династии Гаэтано Чинизелли построил в 1877 г. здание петербургского цирка.


[Закрыть], где собирался в этот вечер «весь веселящийся Петербург» и где француз Филис показывал «невиданное» искусство верховой езды. Филис преподавал и в офицерской кавалерийской школе и оставил заметный след в русской кавалерии: по словам Игнатьева, красная конница впоследствии тоже применяла его методику. Маннергейм проходил курс обучения у этого кавалериста-виртуоза; он вообще при каждом удобном случае продолжал совершенствоваться в мастерстве наездника, несмотря на свои многочисленные переломы. В декабре 1902 года он получил повышение – звание ротмистра. Служба в конюшенной части давно наскучила ему и не сулила ничего нового. Возвращение в кавалергардский полк тоже не прельщало: «Все же я не намерен был отказываться от настоящей военной карьеры. Вскоре после получения звания ротмистра я просил о переводе обратно в армию. Кавалергардский полк вряд ли мог дать мне что-то новое, и потому я просил и получил перевод в Петербургскую офицерскую кавалерийскую школу, где стал командиром так называемого образцового эскадрона. Это была желанная должность, поскольку у командира эскадрона было довольно независимое положение, а права и жалованье, как у командира полка. Школа была как техническим, так и тактическим учебным заведением для кавалерийских офицеров, и ею руководил – уже тогда известный – кавалерийский генерал Брусилов[64]64
  Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926) – генерал от кавалерии, в Первую мировую войну командовал 8-й армией, с 1916 г. – «главком на Юго-западном фронте, провел успешное наступление (Брусиловский прорыв). В мае–июле 1917 г. – верховный главнокомандующий. С 1920 г. – в Красной армии.


[Закрыть], который затем снискал славу как командующий в Первой мировой войне»[65]65
  Mannerheim G. Muistelmat. I. S. 33–34.


[Закрыть].

Зачисленный на новую должность в мае 1903 года, Маннергейм успел прослужить чуть больше года и решил вновь круто поменять свою жизнь. В феврале 1904 года началась Русско-японская война. Маннергейм просил перевести его в действующие войска, несмотря на то, что Брусилов не хотел отпускать способного и исполнительного подчиненного. В послужном списке значится: «Высочайшим приказом, состоявшимся в 7-й день октября месяца 1904 г., переведен в 52 драгунский Нежинский полк подполковником с отчислением от школы». И далее: «Прибыл в полк 10 ноября 1904».

Решение отправиться добровольцем на японский фронт было вызвано целым рядом обстоятельств. Главным из них был глубокий духовный кризис, который переживал в ту пору 37-летний ротмистр Густав Маннергейм. Этот обычный «кризис среднего возраста» усугубился разводом с женой. К тому же крушение семьи привело Густава не только к духовной, но и к материальной катастрофе: он опять оказался без средств.

И тут Густаву Маннергейму пришлось не только преодолевать сопротивление начальника, но и оправдываться перед возмущенными родственниками в своем стремлении вступить добровольцем в действующую армию и попасть на поля сражений Маньчжурии. Почему?

Чтобы понять этот семейный конфликт, необходимо оглянуться на историю российско-финляндских отношений. В силу своего геополитического положения Финляндия испокон веков была буфером между Россией и Западом. Но, без сомнения, лицо ее было всегда обращено на Запад: многовековая связь со Швецией, всей Скандинавией и Германией, религия, уклад жизни и финская ментальность – все тяготело к Западу. Финляндия с XIII века была частью Швеции; когда она в 1809 году вошла в состав Российской империи, как Великое княжество, Александр I гарантировал ей автономию и особые привилегии. На открытии первого сейма в Борго (Порвоо) он торжественно обещал сохранять в силе основные финляндские (т. е. фактически – шведские) законы, религию и все остальные права финнов. Армия была распущена, и финны не призывались на действительную военную службу вплоть до Крымской кампании 1855 года. Правда, для подготовки офицеров из финских граждан был основан в 1819 году Кадетский корпус во Фридрихсхамне (где подростком так несчастливо учился Маннергейм).

Установленная в 1772 году шведским королем Густавом III форма правления – конституционная монархия – продолжала существовать вплоть до 1919 года. В соответствии с нею сейм созывался исключительно по приказу монарха; вторая сессия состоялась только при Александре II, в 1863 году.

Управлял финляндскими делами генерал-губернатор, назначаемый императором, но фактически общественным и экономическим развитием страны ведал финляндский сенат, созданный решением первого сейма. Интересы Финляндии в Санкт-Петербурге представлял министр-статс-секретарь: у него было право докладывать монарху (великому князю), минуя российские органы управления, и это играло важную роль в периоды обострения отношений между Великим княжеством и Россией.

В Финляндии были свои денежные знаки и почтовые марки, своя таможня. Сохранялись прежняя судебная система и местное самоуправление. Все же государственно-правовое положение Финляндии по-прежнему основывалось на обещаниях, данных когда-то Александром I, и зависело от решений правящего монарха. На протяжении почти всего периода пребывания Финляндии в составе России – за исключением времени либерального правления Александра II – со стороны метрополии постоянно предпринимались более или менее настойчивые попытки русификации страны. С середины 1890-х годов эти попытки приняли последовательный и регулярный характер. Осенью 1898 года генерал-губернатором был назначен генерал Н. И. Бобриков. Он начал с того, что без согласия финляндского сената, т. е. в нарушение существовавшего в Финляндии закона, подготовил и представил императору проект реорганизации управления страной.

Проект был подписан Николаем II в феврале 1899 года и вошел в историю как «Февральский манифест». Для Финляндии настали черные дни: это было началом уничтожения автономии. В соответствии с проектом предполагалось разработать общее для России и Великого княжества законодательство; распустить финляндские войска, созданные в 1855 году, и обязать уроженцев страны проходить воинскую службу в русской армии; предоставить русским (не уроженцам Финляндии) право занимать административные должности; отменить собственную финляндскую монету и таможню, упразднить финляндские почтовые марки; сделать русский главным административным языком и ввести его обязательное преподавание в школах; установить цензуру.

Начали с языка: в 1900 году русский язык объявили административным, затем ввели обязательное преподавание русского языка в школах. Финские почтовые марки заменили русскими. Затем взялись за армию: имперский Государственный совет принял в 1901 году закон о ликвидации финляндских войск и введении в Финляндии, как и в остальных частях России, всеобщей воинской повинности. Но сопротивление обычно законопослушных жителей Финляндии оказалось на редкость упорным: в 1902 году 60 % призывников просто не явилось на призывные пункты. Опасаясь беспорядков, в 1905 году финляндцев вовсе освободили от прохождения военной службы в российских войсках, заменив ее специальным налогом.

Пост министра-статс-секретаря ранее мог занимать по статусу только уроженец Финляндии, но теперь на него назначили В. К. фон Плеве, родившегося в России (с 1902 года он становится министром внутренних дел империи и шефом жандармерии).

Создается специальное жандармское управление для надзора за проявлениями сепаратизма.

Жители Финляндии не заставили себя ждать: их ответом было сопротивление – скрытое и явное. Общество раскололось на сторонников соглашательской политики, так называемых старофиннов, и тех, кто считал необходимым сопротивляться реакционным реформам (младофинны и шведская партия). В 1903 году Бобриков получил диктаторские полномочия. Начинаются аресты и высылки сторонников пассивного сопротивления русификации – так называемого «конституционного направления».

Кончилось все это тем, что в 1904 году Бобриков стал жертвой покушения – его застрелил молодой чиновник сената Эуген Шоман. В начале 1905 года был убит прокурор Сойсалон-Сойнинен, который должен был наблюдать за исполнением законов Финляндии, но придерживался соглашательской линии. В том же году в Петербурге эсер Созонов убил министра Плеве.

После того как в 1906 году на пост премьер-министра был назначен П. А. Столыпин, политика русификации Финляндии ужесточилась и наступление на автономные права приобрело необратимый характер.

Обстановка в стране накалялась, и антирусские настроения росли во всех слоях общества.

Репрессии непосредственно коснулись и семьи Маннергейм – поэтому, когда Густав сообщил о своем решении добровольно отправиться на Русско-японскую войну, все родственники были возмущены: Густав собирается воевать за царя и Россию, в то время как его отчизну лишают последних привилегий автономной страны. Негодование их можно понять: старшего брата Карла (тот был юристом, сторонником пассивного сопротивления и выступал за соблюдение законности) за год до того выдворили из Финляндии, и он, навсегда покинув родину, поселился с семьей в Швеции. Вскоре и младший, Юхан, вынужден был последовать его примеру. В свете этих событий отъезд Густава на фронт выглядел предательством. Его имя появляется в черном списке, опубликованном в подпольной газете финских патриотов.

Несмотря на все это, барон Густав Маннергейм сохраняет лояльность к России и государю, хотя в письмах к родным высказывает тревогу за их судьбу и будущее Финляндии и с сарказмом пишет о Бобрикове. Не будем забывать, что его основная цель – «упорно и с непреклонной энергией стремиться вперед». Но не только карьерные соображения руководили его поступками. В этот период жизни он более офицер русской гвардии, близкий ко двору, нежели преданный сын угнетенного отечества. Убежденным монархистом Маннергейм был не столько в силу своего аристократического происхождения, сколько в результате длительной службы в России и известной близости к придворным кругам. Он и остался таковым до конца своих дней – фотография Николая II всегда стояла на его столе.

В письме к живущему в Стокгольме Карлу он, как всегда, пространно аргументирует свое решение и, как всегда, умеет настоять на своем, заставляя близких если и не согласиться с его мнением, то хотя бы примириться с ним. Не последнюю роль в его непреклонном желании попасть на фронт играет и понятие дворянской чести: он присягал на верность государю и армии.

Г. Маннергейм – брату К. Маннергейму

Красное, 28 июня 1904 г.

Дорогой брат,

Твое последнее письмо, как и то, что немного позднее написал Юхан по тому же поводу, принесли мне великое огорчение. С чистой совестью могу сказать, что если бы я когда-нибудь мог оказать кому-то из вас услугу, пожертвовав собою, я был бы счастлив. Ты, разумеется, представляешь, как меня огорчает, что никто из вас не одобряет моего решения, которое я принял все же по зрелом размышлении.

Я бы с удовольствием приехал в Стокгольм на пару дней, особенно потому, что надеюсь убедить вас одобрить и другие точки зрения, кроме тех, к которым вы хотели бы меня склонить.

Год назад, когда наша горечь из-за твоего изгнания была предельной, у меня, я думаю, было полное право выйти в отставку и тем самым выразить свое мнение. Хотя такой поступок принес бы мне большие осложнения, я серьезно его обдумывал и говорил об этом с Папой, Софией и Юханом, как мне помнится. У меня сложилось впечатление, что они скорее советовали мне отказаться от своего замысла, чем осуществить его. Это выражение своего мнения, которое тогда было бы полностью оправданным, сегодня получило бы совершенно другое значение и наименование. Оно попросту не подходит.

В армии обычно существует множество мнений – может быть, все. Если требуют, чтобы представитель меньшинства добровольно ушел из нее, это значит только, что косвенно укрепляют дело, к которому не испытывают симпатии. Не вижу, чтобы такое руководство к действию принесло пользу, если речь не идет о прямом противоречии с чувством долга. Было бы, напротив, полезнее попытаться завоевать как можно более сильную позицию, принимать заинтересованное участие во всем, что касается этой армии, и использовать каждую возможность для своего развития и получения опыта. Хотя ты и не военный, ты ведь понимаешь, что прежде всего именно участие в очень серьезном военном походе поможет этому, по-моему, заслуживающему полного уважения стремлению. Разумеется, ты также понимаешь и признаешь, что 17-летняя служба и пребывание на каком-то месте создает узы и накладывает обязательства, которые мужчина должен уважать, имея при этом какие угодно взгляды.

На войне единичный человек сражается не за какую-то систему правления, а за страну, к армии которой он принадлежит. Я считаю, что нет большой разницы – делает он это добровольно или по приказу: он делает не что иное, как исполняет свой долг офицера.

Вдобавок к этим чисто теоретическим причинам, у меня есть множество личных побуждений. Мне 37 лет. Серьезные военные события не часто случаются. Если я не приму участия в этом, возможно, что из меня никогда не выйдет ничего, кроме кабинетного военного, и мне нечего будет сказать, когда мои более испытанные собратья по оружию в подкрепление своих утверждений станут описывать картины боя. После этой войны число таких «испытанных» вырастет до тысяч.

Последние 2–3 года мое существование в Петербурге было очень трудным, подчас просто невыносимым – по многим причинам, которых я здесь поистине не в состоянии объяснять. Я нуждаюсь в решительной перемене, которая встряхнет меня и пробудит новые интересы. Ты, конечно, посоветуешь мне сменить поприще, но это невозможно сейчас, если вообще возможно когда-нибудь. Мое настроение зачастую так тяжко и подавленно, что мне приходится силой принуждать себя жить дальше.

Для упорядочения денежных дел Наты я в течение двух лет сделал все, что мог. Отныне они пойдут ровно в том направлении, которое им сейчас придано. Я могу повлиять на них, значит, самое большее несколько месяцев.

Чтобы привести в порядок мои личные обязательства и облегчить денежные дела Наты или поддержать моих дочерей, я заключил два страховых договора, один в 20 000 ф<инских> м<арок> и другой – величиной в 100 000 крон. Стало быть, могу с чистой совестью и спокойной душой встретить опасности войны.

Моим маленьким дочкам при теперешних печальных обстоятельствах нет от меня никакой пользы. Я так задавлен долгами, что, лишь живя чрезвычайно расчетливо, могу вообще продолжать свое существование; для меня было бы совершенно невозможно заботиться об их воспитании. Если я по-прежнему останусь в Петербурге, груз долгов только возрастет. Его не легко ни погасить, ни нести.

В заключение могу сказать, что мне не нужно самому проситься добровольцем на театр военных действий, так как у меня есть уверенность, что пара знакомых генералов телеграфирует сюда и попросит меня приехать. Мне нельзя запретить выполнить эту просьбу.

Поскольку я никак не успеваю ответить на письмо Юхана, прошу тебя дать это письмо ему. У меня было бы еще много что сказать, но ты ведь понимаешь, как трудно в письме достаточно подробно рассматривать такую деликатную тему.