Читать книгу "Линии Маннергейма. Письма и документы, тайны и открытия"

В предварительном отчете Генеральному штабу, который Маннергейм составил после поездки (на хорошем русском языке, как мы можем убедиться), он весьма подробно изложил причины разногласий с французским ученым.

«…Прибыл 5 июля в Ташкент, где и явился командующему войсками генерал-лейтенанту Субботичу и начальнику штаба округа генерал-майору Маркову. От них я никаких новых инструкций не получил. Снаряжение для экспедиции Пеллио, направленное из Парижа через Либаву, задержало нас несколько дней в Ташкенте, откуда мы выехали только 13 июля вечером. Пеллио со спутниками отправился в Коканд для приема своего снаряжения, я же в Самарканд за 5 казаками 2-го Уральского казачьего полка, назначенными по ВЫСОЧАЙШЕМУ повелению для участия в экспедиции Пеллио. Непосредственно перед нашим выездом из Ташкента начальником штаба округа было сообщено г. Пеллио и мне, выписками из официального к нему письма начальника Генерального штаба, следующее: «Казаки должны быть подчинены г. Пеллио через Барона Маннергейма, оставаясь в непосредственном подчинении этому последнему, причем Барону Маннергейму предоставлено право пользоваться для личных услуг двумя казаками по собственному выбору».

Привожу это обстоятельство, в сущности незначительное, только потому, что оно вызвало сильное неудовольствие со стороны Пеллио, и мне кажется, что оно в связи с другим значительным неудовольствием Пеллио из-за невысылки, по его словам, обещанной или полуобещанной ему субсидии в 10 000 франков, которую он почему-то рассчитывал получить через меня, послужило одним из главных мотивов к созданию для меня в экспедиции совершенно иного положения (что будет видно из дальнейшего отчета), чем предполагалось при первоначальных переговорах в Париже и Петербурге.

…В Самарканде я принял 5 казаков: Семена Бокова, Игнатия Юнусова, Ширвана Ильязова, Хабибуллу Тахватулина и Шакира Рахимжанова. На выбор их было командиром полка обращено особое внимание, последние три были магометане, все говорили по-киргизски или по-сартовски. Они сидели на прекрасных конях с щегольскою седловкою. Снаряжение одеждою и оружием было безукоризненно, даже богато. В Андижане я снова съехался с Пеллио. Казаки были распределены следующим образом: лучший, по заявлению начальства, что впоследствии и подтвердилось, Боков, – был назначен старшим к Пеллио, из остальных я выбрал себе старшим Юнусова. Остальные были распределены по жребию, причем Ильязов и Тахватулин попали к Пеллио, а Рахимжанов ко мне.

…Во время этого первого этапа я вынужден был просить Пеллио выяснить мое положение в его миссии. К этому побудили меня его несколько странные и, как мне показалось, даже враждебные отношения ко мне и к моим работам, что, очевидно, мешало успеху их. Между тем именно в Кашгаре необходимо было завести сношения с китайскими властями. Резюме его пространного ответа сводится вкратце к следующему. Французское Министерство иностранных дел, отказав в выдаче мне французского паспорта, затем по ходатайству русского посла Нелидова просило его дать согласие на мое участие в экспедиции, и этим, так сказать, подчеркнуло свое нежелание нести какую-либо ответственность за могущие произойти осложнения. Вследствие этого он дал согласие не на принятие меня в члены экспедиции, а на мое совместное с ним путешествие. Как глава французской миссии, он не находит возможным принять в ее члены русского офицера, работы которого бесконтрольны и самостоятельны. Присутствие такого офицера может легко скомпрометировать его миссию в глазах китайских властей. В сношениях с ними он постарается не выдать меня, но в случае запроса вынужден будет заявить всю правду.

…Следовательно, поставить себя вполне под его контроль я не счел возможным уже потому, что он высказал, что, вероятно, не позволил бы мне исследовать дорогу через Музарт и производить подобные работы в близости нашей границы, если бы я был назначен всецело в его распоряжение. Другими словами, он, вероятно, не дал бы мне возможности исполнить данную инструкцию.

…В Кашгаре мы простояли вторую половину августа и первую сентября. Мне пришлось прикупить лошадей и нанять трех человек, одного китайца для разведок, 1 сарта – повара, а другого – для ухода за вьючными лошадьми взамен казака Юнусова, который за несоответствующее поведение был отправлен обратно в полк.

Я старался использовать продолжительное пребывание Пеллио в Кашгаре к усиленным занятиям по китайскому языку. К тому меня вынуждала невозможность найти хотя сколько-нибудь удовлетворительного переводчика»[87]87
  Маннергейм Г. Предварительный отчет. НАФ. Коллекция А. Langhoff. К. 16, № 111. С. 5–8. Приводится в новой орфографии, но с сохранением стиля Маннергейма.


[Закрыть].

Маннергейм и Пеллио некоторое время переписывались, информируя друг друга об основных событиях поездки и своих планах[88]88
  Screen J. E. O. Mannerheim. S. 64–68.


[Закрыть]. В дневнике, который Маннергейм вел с присущей ему пунктуальностью, – чаще всего смертельно усталым после многочасовых переходов и в самых, казалось бы, неподходящих условиях, – имя Пеллио не упоминается. Нет о нем ни слова и в мемуарах, и поэтому создается впечатление, что Маннергейм все время путешествовал самостоятельно.

Дневник поездки по Азии написан так увлекательно, что местами читается как литературное произведение. Особенно хороши описания природы. Людей барон характеризует со свойственной ему иронией, но в этом нет ни следа высокомерия или недоброжелательности; живое и динамичное повествование заставляет читателя забыть о разведывательной цели всего похода. Дневник Маннергейм вел по-шведски и в целях конспирации, и потому, что все-таки этот язык был его родным. Свой 200-страничный «Предварительный отчет» Генеральному штабу он писал после окончания путешествия – уже на русском языке – на основе именно этих записей, поэтому некоторые страницы дневника полны статистических данных. Например, упоминая населенные пункты, он неизменно фиксирует подробности: сколько в селении домов и сколько в среднем человек в каждом доме, сколько голов домашнего скота и какого именно, сколько земли и каким способом ее возделывают; упоминает даже о количестве удобрений на единицу площади.

Из дневника Г. Маннергейма

26 августа 1906 г. Сегодня у нас был длинный и тяжелый марш. Переходя через Кызыл-Су вблизи Улугчата, дорога следует с десяток верст по левому берегу реки. Брод трудный, течение бурное, вода достигает седла. Дорога долго идет по крутому и скользкому глинистому косогору, на котором лошади часто оступаются и почти падают вниз, в поток. С юго-востока дорога сворачивает на восток; уходит от русла реки и уводит нас к бесплодным глиняным горам. Она вьется вперед по крупному осыпающемуся гравию из долины в долину. Из животного мира не встречается ничего, кроме лошадиных и ослиных скелетов или полусгнивших останков в подтверждение трудностей пути. Русла рек и ручьев совершенно пересохшие. Дорога все поднимается. Нетерпеливо ждем, чтобы она начала спускаться и что попадем к воде. Возле пары лужиц я могу, наконец, часов около 2-х сойти с седла и дать лошадям попить немного воды, чтобы они могли освежиться после утомительных подъемов и спусков по скользкой дороге, в то время как я делю с Лю[89]89
  Лю – китайский проводник-переводчик, сопровождавший Маннергейма.


[Закрыть] и Юнусовым кусочек хлеба и дыню, купленную в караване, пришедшем из Кашгара[90]90
  Donner K. Sotamarsalkka Mannerheim. Helsinki, 1937. S. 29–31 (пер. с финского).


[Закрыть].

27 августа. После трудного 45-верстного перехода разбили лагерь возле нескольких киргизских кибиток в долине Кызыл-Ой, на покрытом смесью гальки и камней обширном глинистом плоскогорье, которое окружают со всех сторон высокие горы. Моя лучшая вьючная лошадь на последнем издыхании, две других – тоже, а четвертая очень сильно поранила колено, спускаясь по протоптанным в тесных горных ущельях копытами тысяч и тысяч вьючных животных удивительным каменным уступам. После двух столь тяжелых переходов совсем не удивительно, что мой караван в плачевном состоянии. Даже по ровной дороге путь в 45 верст на тяжело навьюченных животных – весьма солидное достижение, но по горным тропам, где много верст приходится только карабкаться вверх и вниз, это несомненно, слишком – если хочешь, чтобы лошади были на что-то способны. Завтра дам лошадям и людям день отдохнуть и продолжу путь на Кашгар короткими маршами. Дорога – перемешанная с гравием и крупными камнями глина или песок, иногда длинные участки грандиозных карьеров, разбросанных во всех возможных направлениях огромных каменных глыб. Ни следа растительного или животного мира, за исключением вьючных животных, которые выбились из сил в дороге и были оставлены на произвол судьбы в этой пустыне. Впечатление часто величественное, но безотрадное. Как будто едешь от развалин к развалинам. Только после 40 верст пути горное ущелье разворачивается в очень длинную, шириной в 2–3 версты, долину. Еще восемь верст езды – и мы у цели, у киргизов, которые щедро, как всегда, предоставляют в наше распоряжение свои кибитки. Через час прибывает и наш караван, после 11-часового беспрерывного карабканья и напряжения[91]91
  Donner K. Sotamarsalkka Mannerheim. S. 30–31.


[Закрыть].

В Кашгаре, куда они пришли к 30 августа, Маннергейму предстояло получить документы для проезда по территории Китая – их должны были прислать из Пекина, из Министерства иностранных дел. Он прождал месяц, собирая сведения и изучая китайский язык, но бумаг все не было. В конце концов, по совету радушно принимавшего его русского консула Колоколова, Маннергейм обратился к фаньтаю – представителю правительства в Кашгаре: «Как считал мой хозяин, две первые буквы моей фамилии подходили для благозвучного начального слога китайского имени, он предложил, чтобы их вписали в мой паспорт. А именно, „Ма“ означает лошадь и является излюбленным начальным слогом имени многих дунганских[92]92
  Дунгане – среднеазиатская народность, мусульмане-сунниты, китайцы.


[Закрыть] генералов. К первому слогу китайцы обычно прибавляют два других, чтобы все вместе отражало какую-нибудь приятную мысль. Фаньтай пообещал оформить паспорт. Он с минуту поразмышлял над моим именем, а затем вывел тонкой кисточкой после „Ма“ два изящных иероглифа. Теперь мое имя было Ма-да-хан, или „Конь, скачущий сквозь облака“. Это имя встречало чрезвычайно благожелательный прием у тех официальных лиц, которые проверяли мои документы»[93]93
  Mannerheim G. Muistelmat. I. S. 68. Более верный перевод имени: «Конь, который достигает Китая». (Примеч. Гарри Галена.)


[Закрыть].

Впрочем, это поэтическое имя вызывало не только благожелательное отношение, но и подозрения. Добравшись к апрелю через перевалы Тянь-Шаня до Кульджи, Маннергейм получил наконец бумаги из Пекина. Там его имя было написано ближе к действительному произношению: «Ма-ней-эр-хей-му»: «То обстоятельство, что „фен-куо“, господин из Финляндии, путешествовал с двумя паспортами, было во многих случаях трудно объяснить, и это привлекало к моим занятиям пристальное внимание властей. В Пекине в Российском посольстве мне показали газетную заметку, где указывалось на два моих паспорта и спрашивалось: кем же был этот иностранец, который фотографировал мосты, наносил на карты дороги, замерял высоты и вообще останавливался в местах, важных с военной точки зрения»[94]94
  Ibid. S. 89.


[Закрыть].

В «Предварительном отчете» – по крайней мере, в его первой части – автор то и дело сбивается с официального тона. Вот, например, отрывок, выдающий чисто человеческое сочувствие к обездоленным – черта, казалось бы, ранее нехарактерная для барона: «…18 марта мы перевалили через ледник Тугр Мус. Последний перед этим ночлег сделали у Тамга-таш почти у самого основания его в убогом сарае. Выступив еще в сумерках в 6 ч. 20 м. утра, мы достигли поверхности ледника после 4-часового утомительного подъема. Дорога идет зигзагами вверх по почти отвесному ледяному склону. На самом крутом месте вырублено во льду десятка два больших ступеней. На недоступно высокой скале стоит небольшая мазанка, в которой живет 8 сартов-рабочих. В обязанность им вменяется ежедневно вырубать означенные выше ступени, а также устраивать из камней примитивные мостки через трещины, которые образовываются во льду. Когда караван подходит, они спускаются к нему навстречу и несут на своих плечах тяжелые вьюки там, где лошади этого не могут. За этот невероятно тяжелый труд сарт или китаец-купец в лучшем случае награждает их несколькими копейками или щепками дров. Последние ценнее денег при их безотрадной жизни в этом настоящем орлином гнезде, где редко два дня проходит без снежного бурана. От правительства они получают в месяц по 1 лану (1 руб. 60 коп.) и 3 шын пшеничной муки (ок. 8 фунтов).

…Ущелье лесисто и неописанной красоты. Для движения полевой артиллерии на участке от ледника до Шато пришлось бы сделать ряд подрывных и земельных работ. …В этот день скончался от переутомления один из наемных людей при вьюках. Вообще, музартская дорога ежегодно требует не только лошадиных жертв десятками, но и человеческих. По этому пути двигается много бедного люда, мужчин и женщин, направляющихся из Кашгарии в Илийский край, где дневная плата 5–2½ чен, в то время как в Кашгаре платят 1,3–0,6 чен. Изнуренные вследствие недостатка пищи и плохо снаряженные, они часто не выдерживают лишений и утомлений во время этого 16—18-дневного пути. Китайское правительство ничего не предпринимает для облегчения участи этих бедняков».[95]95
  Маннергейм Г. Предварительный отчет. С. 13–15.


[Закрыть]

Или такой пассаж, совершенно неожиданный в официальном документе: «…Своеобразным предметом вывоза являются Датунские девицы, славящиеся своей красотой. Мандарины и другие разбогатевшие китайцы, ища в своих сожительницах одной красоты, покупают их за большие деньги. Прекрасный пол этого города, вполне сознавая свою цену, отличается своим кокетством и более, чем где-либо в северных провинциях, занимается своими туалетами из шелковых материй нежных и ярких красок, необыкновенно искусными прическами, различными пестрыми украшениями и маленькими ножками. При определении женской красоты последние имеют больше значения, чем черты лица. Во многих местах Шаньси[96]96
  Шаньси – провинция в северо-восточной части Китая.


[Закрыть] увеличивают рост женщин путем вставления небольших кусков бамбукового тростника между подошвой башмака и их миниатюрными ножками. Гуляющая на таких ходулях, женщина приобретает еще более своеобразную козлиноватую походку, действующую, по-видимому, на развращенное воображение китайских мужчин»[97]97
  Маннергейм Г. Предварительный отчет. С. 88.


[Закрыть].

Маннергейм, кажется, по-настоящему увлекся и своей ролью этнографа, хотя в предварительном отчете не забывает подчеркнуть, что занимался этим лишь в целях конспирации. «22 апреля я выступил из Кульджи в сопровождении каравана из 1 казака, 5 наемных людей из китайцев, калмыков и сартов, и 16 лошадей. …Мы лишь 29-го перешли Текес у Гиляна. К Гиляну прибыли также калмыки, высланные мною дорогою из Кульджи для разведки проходимости перевалов в Юлдузскую долину. Они подтвердили слухи о невозможности вследствие снежных завалов перейти горы ранее 2–3 недель. Я провел это время среди кочующих в этих местах калмыков племени Зурган-Сумун и Хаза-киргизов, и делал охотничьи экскурсии в ущелья рек Агияз, Джиргалан и Коксу. Над калмыками и киргизами был мною произведен ряд антропометрических измерений. Последнее вместе со сбором этнографических коллекций я делал, главным образом, чтобы в глазах моих спутников, а через них китайских властей, придать своим работам некоторый научный характер. В южном районе Китайского Туркестана я, таким образом, сделал антропологические исследования над малоизвестными племенами абдалов, разбросанных по всей центральной Азии, шихшу, пахпу в горах около Каргалыка и долонов в Маралбаши, а впоследствии, кроме калмыков и киргизов, – у торгоутов [тургутов] и желтых тангутов [хуан фанцы] в Нан-Шаньских горах. Я обыкновенно брался за эти работы после периода времени, проведенного на больших дорогах и в провинциальных центрах»[98]98
  Там же. С. 27.


[Закрыть].

В письме сенатору Отто Доннеру[99]99
  Доннер Отто (1835–1909) – финский языковед и политик, основатель и председатель Финно-угорского общества, инициатор научно-исследовательских экспедиций в Сибирь и Монголию.


[Закрыть] археологические и этнографические изыскания Маннергейма, напротив, занимают основное место. Создается впечатление, что он ничем другим и не занимается.

Г. Маннергейм – О. Доннеру

Кашгар, 1 июля

…Вернулся два дня тому назад в Кашгар, пробыв почти три месяца в южной чаcти Китайского Туркестана, и теперь намереваюсь через несколько дней отправиться в путь на север. Во время моей экспедиции верхом в области Хотана я заезжал в Йоткан и Тати, где когда-то были буддийские города и где жители производили – и до сих пор производят – раскопки в поисках золотого песка или малочисленных обломков золотых орнаментов. Особенно в первом из вышеназванных мест, где …находился в древности Хотан, этими раскопками занимаются в большом масштабе, как жители этой деревни и соседних с нею, так и предприимчивые хотанские капиталисты. Никаких руин не видно, как не обнаружено и никаких остатков строительного материала, который здесь истлел, в отличие от тех буддийских городов, которые покрыл песок Такла Макана и которые там не подвергались воздействию воды.

На обширном участке – на запад до села Кальче и на восток до Тазун-устанга – при раскопках найдено множество останков, указывающих на то, что область в очень далекие времена была густо заселена. На самой поверхности земли, и особенно вдоль берегов Ласку-устан, протекающего по этим местам, виднеется много человеческих костей и особенно обломков глиняной утвари.

В выемках грунта, которые я получил возможность осмотреть, на глубине 2–2½ саженей от поверхности, толстый гумусовый[100]100
  Гумус – перегной.


[Закрыть] слой. Из этого гумусового слоя и происходят все находки, в первую очередь, осколки стекла и глиняной посуды, человеческие кости, терракотовые украшения и изображения, старые монеты – большей частью китайские, но в их числе и другие, с выбитыми на них надписями, – стеклянные и каменные украшения, кусочки глиняного Будды и т. д.

В этих раскопках главная добыча – золото, остальные предметы считают побочным доходом и продают приезжим. Поиски ведутся в основном промыванием, для чего на участок, где копают, подводят воду. Покупается участок, несколько лет тщательно разрабатывается, после чего он переходит под посевы. …Совершенно не видно старых деревьев, не считая мазаров[101]101
  Мазар (арабск. «место поклонения») – у мусульман культовое сооружение над гробницами святых.


[Закрыть] Хезрет-Алама, на самом краю поселения, где почтенные размеры некоторых стволов свидетельствуют об их долголетии.

Область, где находился Тати, совсем рядом с селением Сиптсиа на юг от Хотана. И здесь не находится ничего, кроме больших куч песка, в которых там и сям попадаются кусочки стекла и глиняной посуды. Исходя из того что раскопки тут производятся с заметно меньшим рвением, золото, по-видимому, попадается реже. Я получил возможность купить целую группу предметов, найденных как здесь, так и в других местах Такла Макана. Посылаю их в паре ящиков вместе с этнографическими экспонатами для коллекции Антелля. Если среди них найдутся вещи, представляющие интерес для Финно-угорского общества, я их с удовольствием уступлю. Я думал, что в особенности шесть документов, найденных в песке при раскопках близ Хадалыка, на запад от Домоко-Керия, а также один поменьше, найденный возле Хангина (Янгин) недалеко от Кумата, южнее Хотана, могут заинтересовать Вас, и поэтому я адресовал их Вам. Для большей уверенности напишу секретарю совета коллекций Антелля и попрошу, чтобы эти документы и семь книг безотлагательно выслали Вам.

История книг вкратце такова. Эти многие старые мазары, которые еще и сегодня являются местом паломничества многочисленных толп мусульман в степях Хотана, пробудили во мне мысль разузнать о том эпизоде их кровавых религиозных войн, который относится к гибели их захороненных здесь героев. С этой целью я пробовал купить у их священников, мулл, книги мазаров, «тэзкиры». В большинстве случаев я потерпел неудачу. Отчасти их уже просто не было, отчасти их скрывали под всякими предлогами. Из тех семи тэзкире, которые посылаю, пять я купил прямо у муллы из мазара, остальные два получил через посредников.

В районе Хотана провел пару дней в селении абдалов Тамагил. Положение этого маленького народа среди мусульман можно в некоторой степени сравнить с положением евреев среди христиан. Изгнанные из собственной святой земли после борьбы под предводительством Тязита против Хуссейна и его сторонников, когда очень многие из них погибли из-за того, что им не давали получать воду Фурата (Евфрата?), они впоследствии маленькими группами распространились в Персию, Русский Туркестан, Китайский Туркестан и Индию. Не считая некоторых различий в верованиях, в традиционные обычаи этого народа входит обязательное занятие нищенством. Как богатый, так и бедный должны ежегодно с мешком на спине идти побираться. Эти нищенствующие абдалы – такое обычное явление, что население часто называет всех нищих, или диванов, общим именем абдалов. Похоже, что и многие исследователи путают эти понятия…

Эти абдалы ненавидимы и презираемы остальным мусульманским населением отчасти из-за отличающихся в религиозном отношении догматов, а отчасти из-за неблагонадежности, которую им обоснованно или необоснованно приписывают. Они очень боязливы и ничего не рассказывают. Они тщательно скрывают религиозные различия, говорят, что язык сартов – их родной (остальное население уверяет, что между собой они разговаривают на другом языке), и именуют себя по названию селения, где проживают, утверждая, что селение получило название в соответствии с ними. Таким образом, в Тамагиле живет тамагильский народ, в Хайранбаге близ Яркенда народ хайранбаг и т. д. Хотелось бы, напротив, предположить, что они называют себя по селению, где проживают, чтобы скрыть свое происхождение.

С большими трудностями мне удалось купить пару книг, копии каких-то тэзкиров, которые, по их утверждению, касаются их ранней истории, но которые, по словам моего толмача, содержат сведения об их религиозных ритуалах, а также некий толстый том, последняя глава которого рассматривает историю этого народа. Я заодно произвел там, так же как и в окрестностях Яркенда, кое-какие антропологические замеры и сделал фотографии. Если позволит время, сделаю еще несколько измерений в селении Пайнаб, примерно в 40 верстах отсюда. В некоторых селах они, похоже, начинают из-за браков весьма сильно смешиваться с остальным населением, что дает повод предположить, что этот маленький народ исчезнет – и, наверное, в не очень далеком будущем. Возвращались из Хотана через оазисы Дуа и Саньджу, вдоль подножия той величественной горной гряды, которая окружает Китайский Туркестан с юга. По дороге я получил возможность сделать еще несколько антропологических измерений и фотоснимков горных народностей пахпу и шихшу, которые живут в горах в верховьях реки Кильджанг. Плохо, что время не позволило мне завернуть, чтобы изучить их подробнее. Поскольку покупка «тэзкирей» потребовала порядочных средств и, в особенности, много времени и усилий, я был бы Вам чрезвычайно признателен, если бы Вы дали мне знать парой строк, в какой степени подобная литература интересует Вас и Финноугорское Общество[102]102
  Donner К. Sotamarsalkka Mannerheim. S. 32–37.


[Закрыть].

Впрочем, при антропометрических исследованиях человеколюбие барона не раз подвергалось серьезному испытанию: «Антропологические замеры киргизов и калмыков были не слишком-то привлекательным занятием. Чистота киргиза оставляла желать лучшего, но по сравнению с калмыком, неопрятности которого не было границ, он казался просто аристократом. Похоже, что калмыки никогда не мылись, кроме разве что лица и рук, так что цвет кожи под слоями грязи напоминал прокопченную пенковую трубку»[103]103
  Mannerheim G. Muistelmat. I. S. 92.


[Закрыть].

Читая путевой дневник, поражаешься, как Маннергейм выдержал все тяготы этого двухлетнего похода. Нужно обладать железным здоровьем и незаурядной силой духа, чтобы одолеть верхом путь в 14 тысяч километров в таких условиях. Сопровождавших его казаков, заболевших в дороге, он вынужден был два раза отсылать и заменять другими. Правда, он не упоминает, что за время поездки и сам несколько раз серьезно болел.

Из дневника Г. Маннергейма

27 марта 1907 г. Ават. Сезон снега в Авате длится примерно три месяца, и снег достигает в высоту роста мужчины. Буранов бывает весной с десяток, осенью около трех. В верховьях реки Ават есть кучка селений, в общей сложности 100–110 домов. Возле сарая – постоялого двора – нет никаких посевов, и там нельзя получить иных припасов, кроме скудного топлива и клочка сена. Проходящие мимо караваны временами продают лишний корм, поэтому путешественник может иногда найти там чуточку маиса и ячменя.

28 марта 1907 г. Селение Кызыл Булак. Вчерашняя жестокая снежная буря продолжалась, не утихая, и, похоже, даже с еще большей силой сегодня, когда мы отправились в путь. Сугробы были почти по колено лошадям и ветер бил нас по лицу мокрыми снежными хлопьями. При такой погоде нелегко наносить дорогу на карту и оберегать бумагу от сырости. Вперед было видно не более чем на 150–200 шагов, и ни один след не указывал дороги. Не успело пройти немного времени, как джигит, или jaj, которого мандарин отправил проводить меня, объяснил, что он больше не может найти дороги. Рахимджанова отправили обратно, просить прибывшего ночью с грузом кормов юзбаши проводить нас. Через некоторое время все же и тот сказал, что не уверен в направлении.

…наконец-то мы увидели караван, который вышел из ущелья нам навстречу. Направляемся к ним и через минуту встречаем несколько торговцев и с тридцать вьючных лошадей, идущих на юг из Кульджи. Они не просто загорели на солнцепеке, а совершенно черные: поверхность лица скорее напоминает долго носившуюся и хорошо ухоженную желтую обувь, а черты их выражают сейчас глубокую серьезность и усталость. Лошади в хорошем теле, но заметно более густошерстные, чем наши. …Еще с полчаса езды, и мы были в самой высокой точке горного ущелья Тупе-Даван. Снегопад кончился, ветер утих, и теплое солнце водворилось вместо них на ярко-синем небе. Наверху ущелья расположились на отдых несколько всадников, жуя хлеб, пока их лошади отходили после долгого подъема. Вид был прекрасен. На юг и запад – вперемешку горные хребты, горные вершины поменьше и холмы, все в ослепительном снежном покрове. На восток и север – красивый склон, на востоке он исчезает за горизонтом, а на севере окружен великолепной горной грядой; по ней нам завтра нужно начинать восхождение.

…Пути до Кызыл Булака примерно 16 верст. От группы сел вдоль реки Музарт ведет аробная дорога к Аксу-Кучарскому тракту, а от ранее упомянутых сел – нет.

…Только поздно вечером прибывает мой караван, который шел по моим следам и тоже заблудился. А ведь погонщики годами ездили этим путем. Было уже давно время сна, когда наконец поспел плов (palao) и мы немного поели после 15–16 часов поста[104]104
  Donner К. Sotamarsalkka Mannerheim. S. 39–42.


[Закрыть].

2 апреля. Хан-Яйлык. Дорога извивается здесь во всех возможных направлениях между этими беспорядочно разбросанными ледяными вершинами и холмами. Основное направление все же – на северо-восток. Не успел спуститься, как уже опять подъем, зачастую по скользким, крутым уступам, на которых лошади запинаются и продвигаются с трудом. Там и сям дорогу перерезает расщелина глубиной в несколько аршин, с гладко отполированными стенками. По примитивным мосткам, образованным где одной, а где несколькими скатившимися туда каменными глыбами, приходится переезжать через эти опасные пропасти. Если лошади спокойны, то все хорошо, но если они начинают прыгать, переход становится опасным, потому что они скользят и могут в любой миг споткнуться и сломать ногу. Лошадь Рахимджанова оступилась в одну такую, к счастью, узкую расселину. Даже вшестером нелегко было нам ее оттуда вытянуть наверх. После некоторого времени жестоких усилий это все же удалось, и, к счастью, лошадь оказалась цела. Много-много лошадиных трупов и скелетов являются убедительным свидетельством опасности дороги. В течение дня насчитал их около сорока, и Филип (мой конь), который вначале очень боялся этих оскаленных черепов, в конце концов привык к ним так, что больше и не замечал.

Несколько часов ехали по неровному леднику. Уже больше четырех, а дорога к просвету между горами на северо-востоке выглядит все такой же безнадежно длинной, и стены по обеим сторонам дороги встают все такими же высокими и неприступными. Подъем длится беспрерывно…

…Через несколько минут после того начинаем спуск. Горы по обеим сторонам – по левую руку это та же, что высится за Тамга-та-сараем – известны под именами (по порядку): Кара-таг, Кызыл-таг и Барсакелмез-таг, но здесь их называют Ипарлык-таг. По обе стороны небольшой ледник (Ипарлык). Примерно ¾ часа спуск очень крутой. Время от времени лошади оступаются и проваливаются в снег. Дорога не делает ни одной петли, что было бы здесь трудно, а следует по узкой расщелине между двумя отвесными стенами…

…Здесь в Тогра-су впадает приток. Горы теперь называются Хан Яйлыкнынг-таг. Переехав через каменистое русло реки Барсакелмеснынг-агзе по весьма неказистому мосту, видим свет огней у подножия горы, и через мгновение после того мы уже у цели, у пары бревенчатых хибарок. Уже давно наступила темнота, и часы показывают половину восьмого. И лошади, и люди выглядят утомленными. Пульс Рахимджанова – 124 удара в минуту, он еле держится на ногах. Сарай полон народу, в каждом углу горят костры, и вокруг них усталые путники расположились, отдыхая после тягостного дневного пути. Многие разделись до пояса и, накинув шубы на плечи, сидят в холодной ночи, протягивая обнаженные руки к огню. Под воздействием буранов сарай покосился сильнее, наверное, чем Пизанская башня. Стены и потолок настолько прохудились, что можно подумать, их проткнули нарочно. Никаких дверей, ни окон, ни очагов. Огонь разводят там, где кажется удобнее. Не только дом, но и весь двор полон дыма.

…Хозяин сарая не преминул рассказать о шестерых замерзших этой зимой насмерть людях, о десятерых в 1906 и шестерых в 1905 году. Несколько лет назад буран похоронил 63 души в долине Текес. Они выбивались из сил и падали один за другим. В сарае я увидел мужчину, у которого отморожена рука. Он как раз приехал. Его жена и одна из дочерей замерзли насмерть, и мужик оставил их у одного камня, накрыв чапаном. Вторая дочь спаслась – с отмороженной ногой[105]105
  Donner К. Sotamarsalkka Mannerheim. S. 42–47.


[Закрыть].

Но не только суровый климат и отсутствие дорог испытывали выносливость полковника Маннергейма. Враждебное отношение тибетского населения к иностранцам могло роковым образом прервать путешествие – такое случалось в этих краях, и ему это было известно.

Из дневника Г. Маннергейма

26 марта 1908 г. Монастырь Лабранг. …Население было отнюдь не доброжелательным. Если я показывался на улице, свистели и кричали, как только я поворачивался спиной к какой-нибудь группе тангутов[106]106
  Тангуты – тибетцы.


[Закрыть]. Мои «отважные» дунганские солдаты, которые должны были одновременно служить мне переводчиками, выказывали более чем дозволенную заинтересованность всем тангутским. Когда утром я приказал передать им мое распоряжение седлать, чтобы ехать в монастырь, мне отвечали, что они не смеют следовать со мной без Ма-лао, ибо без него нас могут закидать камнями. Только когда они уразумели, что я решил, если уж так придется, скакать туда и без них, то подчинились и оседлали своих лошадей. Я захватил все свои скромные подарки, велел нарезать длинными узкими полосами большой кусок красного шелка, и мы отправились. При визите всегда принято дарить друг другу маленькие шелковые пояса или платки. Моя поездка касалась в основном двух старших лам монастыря, чтобы получить у них разрешение посетить эти храмы и заодно, если возможно, нанести приветственный визит воплощенному Будде, его инкарнации. Насколько напряженными, окаменелыми и безмолвными были ламы, встречавшиеся за пределами территории монастыря, настолько же приветливыми и улыбающимися были оба этих старших ламы. Они просто растворялись в своих улыбках и легких поклонах. Один заведует хозяйством, тогда как другой, так наз<ываемый> Тимпá, принимает подарки, предназначенные Гегену, передает их ему и объявляет, согласны на аудиенцию или нет. Кроме красного пояса, подарил каждому из них нюхательный флакон и трехстворчатое зеркало и получил ответные подарки: два красивых синих пояса, которые наверняка уже много раз бывали дарены в соответствии с этим этикетом. Да, кто знает, может быть, они скоро вновь попадут в руки к высокочтимым прелатам. Первый из них, постарше, который – хотя и очень любезен – не может сравниться в этом отношении со своим коллегой. Тому от силы лет сорок. Где он приобрел свои изящные манеры и любезную улыбку, понять трудно.