Читать книгу "Линии Маннергейма. Письма и документы, тайны и открытия"

Передай сердечные приветы Айне и детям. Твой преданный Густав [66]66
  Mannerheim G. Kirjeitä. S. 71.


[Закрыть].

Густав получает назначение в 52-й Нежинский драгунский полк и повышение в чине, происходившее автоматически при переводе из гвардейского полка в армейский, – теперь он подполковник. Он отправляется на японский фронт и, по свидетельству очевидцев, кажется, ищет смерти – по крайней мере, проявляет отчаянную храбрость. В то же время ясный ум и наблюдательность не покидают его даже в самые трудные моменты. В дневниковых записях и письмах к родным он отмечает как признаки разложения в русской армии, так и недостатки командования: пожалуй, с этого периода начинается становление того Маннергейма, которого знает весь мир.

Дневник он начал вести уже в поезде, во время длинного пути на Дальний Восток, в Маньчжурию. Эти записи, полные живой наблюдательности и сарказма, не лишены стилистического изящества. Вот первые дни пребывания на фронте.

Из дневника Г. Маннергейма

14 ноября. …Водка занимает – по крайней мере, в военных условиях – важное место. Ее пьют за едой совсем неразбавленную, точно воду, и в «самой развеселой» фанзе 2-го эскадрона многие офицеры ни одного вечера не ложатся спать, не будучи более или менее навеселе. Мой постоянный отказ от участия в этих для меня непривычных празднествах, возможно, привнес некоторую прохладность в отношения. Да и что с того? Ведь я замечаю, что группа участников помоложе явно хотела бы последовать моему примеру. Совершенно комичным кажется именно мне выступать в роли апостола трезвости, если только вспомнить мою жизнь, которая вмещала и «периоды Пульчинеллы», но годы и обстоятельства влияют на людские убеждения и меняют их. Ведь нынешняя война показывает достаточно ясно, что вопросом жизни нашей армии является создание для офицеров сферы интересов, имеющих отношение к требованиям профессии. Типичные для нашего офицерства невоздержанность и полное отсутствие заинтересованности – враги более опасные, чем японцы…

30 ноября. …Поодаль во дворе стоял обоз, который, конечно же, мог принадлежать только казакам или цыганскому табору, таким пестрым и беспорядочно нагруженным он выглядел. Кроме русских казенных и частных возов, там были китайские арбы и фудутунко[67]67
  Фудутунко – вьючный скот; от китайского «fùtuо́». (Примеч. Гарри Галена.)


[Закрыть] всевозможных видов: русские, забайкальские, монгольские и проч<ие> лошади, ослы и мулы и разных размеров и масти скот.

В общей штабной спальне – обширном зале с нарами вдоль двух стен – была сымпровизирована столовая. В конце длинного стола в удобном китайском кресле сидел генерал – мужчина средних лет с орлиным носом, короткой черной бородой и огненными темными глазами. На голове у него была черная тюбетейка, одет он был в длинную, плотно застегнутую спереди на крючки и обшитую тонкой овечьей кожей безрукавку из черного шелка и обут в войлочные сапоги с загнутыми носами. Он казался средневековым рыцарем среди своих воинов и наемников. Общество вокруг него было и в самом деле необычное. Два десятка офицеров, за исключением начальника штаба, выглядели довольно буйными типами, которых вполне можно вообразить на попойке в средневековом рыцарском замке, – такова была застольная компания генерала[68]68
  Mannerheim G. Päiväkirja Japanin sodasta 1904–1905 sekä rintamakirjeitä omaisille. Helsinki, 1982. S. 44–52 (пер. с финского).


[Закрыть].

В начале декабря 1904 года произошло боевое крещение подполковника Маннергейма: первая стычка с японцами. В те же дни он впервые встретился с князем Георгием Тумановым[69]69
  Туманов Георгий Александрович (1856–1918) – русский генерал, герой Первой мировой войны. Окончил Николаевское кавалерийское училище, Академию Генерального штаба, числился в Нижегородском драгунском полку, участвовал в Русско-японской войне. С 1904 по 1905 гг. – командир 2-й бригады Сибирской казачьей дивизии, 1905–1906 гг. – начальник штаба 10-го армейского корпуса, 1907–1910 гг. – окружной дежурный генерал штаба Варшавского военного округа, командующий корпусом. Расстрелян большевиками в конце 1920-х гг.


[Закрыть].

Из дневника Г. Маннергейма

4–14 декабря. …познакомился с подполковником Тумановым, под командованием которого мне надо было продолжать мой поход… В отряд Туманова входило две сотни, из которых первая принадлежала к Дагестанскому, а вторая – к Терско-Кубанскому казачьему полку. Туманов спросил, хочу ли я принять под командование половину сотни и провести разведку в паре сел и на одном участке дороги. Я с радостью принял предложение…

И далее, в строках, описывающих бой, – ключевые слова, весьма важные для понимания характера автора дневника: «…Мой 11-летний конь, „Арбуз“, от страха стал неуправляемым; мне пришлось употребить все силы, чтобы не дать ему выйти из-под контроля и осрамить меня. К моему удовлетворению, мне удалось сдержать его и, сохранив достоинство, заставить идти шагом и совсем мелкой рысью вслед за казаками…»[70]70
  Mannerheim G. Päiväkirja Japanin sodasta… S. 61, 65.


[Закрыть]

Дружба с князем Тумановым, начавшаяся в совместном походе, продолжалась до самого конца пребывания Маннергейма в России. Отношения складывались с самого начала доверительные, судя по записке тех дней от Туманова.

Дорогой друг!

Не найдется ли у Тебя или у начальника штаба 1 бут. водки или ½ б. спирта.

Будем бесконечно благодарны.

Твой Туманов[71]71
  НАФ. Коллекция Grensholm. VAY 5663.


[Закрыть].

Впоследствии, в Польше, будучи дивизионным начальником Маннергейма, Туманов адресовал ему и более поэтические строки, но об этом – в свое время. Дневник Густав вел с удивительной для фронтовых условий регулярностью.

Из дневника Г. Маннергейма

26 декабря (переход через реку Хунхе). …рядовой состав выглядит весьма неразвитым, сидит в седле мешковато, двигается неловко и проявляет отсутствие смелости, как только на местности встречаются препятствия. Офицеры, командиры эскадронов, и особенно – взводов, едут, занятые совершенно иными мыслями, чем забота о своем отряде. …Крайнее несовершенство карт местности.

28 декабря. …В полдень остановились вблизи какого-то большого и богатого села. Две колонны сделали привал одновременно.

Тут я в первый раз увидел, что происходит, когда казаки грабят село. Они разыграли настоящую сцену охоты. И бешеным галопом верхами, и спешившись, они налетали на кур и свиней с шашками наголо, и в полчаса все сельские ресурсы наверняка были исчерпаны. Кладовые с семенным зерном и соломой пощадили не больше, и, к сожалению, я имел возможность убедиться, что и внутренность фанз тоже не чтили. Это было особенно неприятно еще и по той причине, что население почти везде проявляло большую услужливость, предлагало воду солдатам и лошадям и с дружелюбной улыбкой отдавало кур, зерно и солому за весьма умеренную плату. К счастью, наши драгуны, особенно в нашем полку, – не таковы, как эти недисциплинированные казачьи отряды. Всюду, где мы проходим, все добросовестно оплачивается, – с удовлетворением заметил, что наш командир строго придерживается этого.

…К своему тайному стыду, должен признаться: то, что я видел за эти несколько дней похода, пробудило во мне подозрение и даже уверенность в том, что наши противники обходятся с китайцами и их имуществом совершенно иным образом, чем мы.

30 декабря. …Внезапно открыли адский огонь из винтовок и пулеметов по нашим частям, заметным при свете горящих складов. Потери были огромные. Сыны донских степей, которые весьма отважно грабили мирных маньчжурцев, кинулись, говорят, в мгновение ока улепетывать[72]72
  Не один Маннергейм был нелестного мнения о донских казаках. Путешествовавший в 1858 г. по России и Кавказу Александр Дюма, сравнивая донских и кубанских казаков, писал: «Напротив, донской казак, привязанный к длинному копью, которое ему служит более помехой, нежели защитой, не умеющий искусно владеть ружьем и управлять конем, – донской казак, который представляет еще довольно хорошего солдата в поле, самый плохой воин в засадах, рвах, кустах и горах. …Когда горцы выкупают своих товарищей, попавших в руки русских, они дают четырех донских казаков или двух татарских милиционеров за одного черкеса или чеченца, либо лезгина… Никогда не выкупают горца, раненного пикой, to ergo ранен донским казаком. Зачем же выкупать его, если он имел глупость получить рану от такого неприятеля?» (Дюма А. Кавказ. Тбилиси, 1988. С. 40–41).


[Закрыть]. Наши драгуны отступили на некоторое расстояние, залегли и начали ответный огонь… Потеряв около 200 человек из 700, колонна организованно отступила, унося убитых и раненых[73]73
  Mannerheim G. Päiväkirja Japanin sodasta… S. 77, 81, 89.


[Закрыть].

В феврале 1905 года, в дни сражений при Мукдене[74]74
  Мукденское сражение – кровопролитное сражение, состоявшееся 6–19 февраля 1905 г. в раойне Мукдена, когда три русские Маньчжурские армии под командованием генерала Куропаткина потерпели поражение от японских войск.


[Закрыть], фортуна изменила Маннергейму: «…В одно мгновение я потерял 15 человек и пару десятков лошадей. Молодой граф Канкрин, бывший у меня вестовым, получил пулю в сердце в тот самый момент, когда развернулся, чтобы отнести мой приказ. Мой лучший (единственный хороший) конь был застрелен подо мной. Это благородное животное, уже смертельно раненное, носило меня до конца боя и, только выполнив свою задачу, рухнуло наземь и испустило дух, к моему глубокому горю. Бедняга Канкрин пару дней назад отличился в рейде вдоль монгольской границы, который я проводил с двумя эскадронами, и был представлен к Георгиевскому кресту. Он едва успеет получить деревянный крест на свою могилу в Мукдене…»[75]75
  Mannerheim G. Päiväkirja Japanin sodasta… S. 159. (Из письма отцу от 20 марта 1905 г.)


[Закрыть]

Весьма характерно для Маннергейма: он едва ли не больше горюет о своем скакуне Талисмане, чем о юном графе Канкрине; недаром много позже, уже в Финляндии, бытовала шутка, что маршал относится к лошадям гораздо сердечнее, чем к людям.

В эти же дни он заболел, в ухе у него образовался нарыв, поднялась высокая температура, и состояние продолжало ухудшаться. Пришлось отправляться в госпиталь.

Из дневника Г. Маннергейма

25 февраля. Решили сдать Мукден… Я сопровождаю командующего корпусом. Ложусь спать с высокой температурой. Рано утром стреляют по позициям японцев. Командующий корпусом со своим штабом наблюдает в бинокль за результатом действий батарей. Я лежу во прахе, неспособный даже пошевелиться. В одиннадцать часов командующий отбывает в северо-восточном направлении. Нач<альник> штаба барон Бринкен просит меня отправиться на санитарный поезд. Скачу в горящий Мукден, где подожжены все склады и железнодорожные постройки. Ни следов поезда. Скачу на север. Все дороги запружены обозами, перемешанными с пехотными и артиллерийскими колоннами. Царит хаос. За несколько верст от Мукдена попадаем в артиллерийский обстрел с двух сторон, он продолжается до станции Кучитай. Мне удается смертельно усталым попасть в вагон, называемый теплушкой, в котором множество раненых солдат и офицеров. В числе последних пара таких, которые, по-моему, кажутся вполне здоровыми. Всю ночь наш вагон осаждали солдаты, бегущие с фронта и желавшие попасть вовнутрь. Они висели на крыше, на сцеплениях вагонов и даже между колесами.[76]76
  Mannerheim G. Päiväkirja Japanin sodasta… S.133.


[Закрыть]

В конце концов Маннергейм оказался в военно-полевом госпитале Финляндского Красного Креста, где ему был обеспечен самый теплый прием и наилучший уход; от болезни и переутомления он так ослаб, что не в силах был даже писать родным. На поправку его перевели в евангелический госпиталь, организованный прибалтийскими немцами. К апрелю Маннергейм был снова в седле. Катастрофическая для России война шла к концу. После Мукденского сражения генерал Линевич сменил Куропаткина на посту командующего армией, но война была уже проиграна. В довершение неудач в мае в сражении при Цусиме был разгромлен русский флот. Маннергейм наблюдает и анализирует происходящее.

Г. Маннергейм – отцу К. Р. Маннергейму

Ценьтьзянтунь, 31 августа 1905 г.

Дорогой Папа!

Вчера сюда заезжал Стахович и рассказал, что японцы отказались от своих требований, касающихся Сахалина, сокращения русских вооруженных сил на Дальнем Востоке и от выдачи интернированных в нейтральных портах военных судов. Они даже не требуют выплаты контрибуции более чем 1 200 000 000. Если эти телеграммы – не пустые предположения, то, пожалуй, верно, что скоро у нас будет мир. Каким приятным триумфом будет наше возвращение в Россию!

Во всяком случае, странно, что Япония настолько смягчила свои условия. У них для этого должны быть серьезные внутренние причины, поскольку подобный мир отнюдь не имеет для них решающей выгоды, если принять во внимание их прямо-таки сказочные успехи – 3 эскадры уничтожено, первоклассное укрепление захвачено, 3 гигантски больших сражения выиграно и три других, столь же важных, Сахалин взят, и за всю войну, длившуюся полтора года, – ни единого провала, ни одной неудачной операции. С другой стороны, наша армия сейчас примерно в два раза больше, чем до Мукденского сражения, но как обстоит с организацией и как с высшим, так и с низшим командованием?

Я думаю все же, что с точки зрения реорганизации армии войну надо было бы продолжить, и еще какая-нибудь неудача была бы кстати. Назначение Мылова и Случевского (и тот, и другой выставлены вон из армии, так как они оказались негодными командующими корпусом) членами Государственного совета обороны, а также назначение Мау и Романова дивизионными генералами после того, как их из-за слабых нервов и негодного командования, сопровождаемых скандалом, отправили в Европу, ясно показывают, что самодовольные центральные органы не желают принимать во внимание опыт, полученный на сцене военных действий. Такой же выглядит и внутриполитическая ситуация.

Непокорность, не сулящая добра. Может ли манифест о Государственной думе удовлетворить все слои общества? Если призадуматься, что сильнейшей опорой революционных движений последнего времени были рабочие, то, по-моему, невероятно, что этого вечного очага недовольства совершенно не учитывают и им не дается возможности выбрать ни единого представителя. Правда, в России привыкли уступать, и во многом, но что-то не верится, что подобный манифест способен надолго умиротворить недовольных.

Поскольку скоро наступит мир, назначения Стаховича не утвердят, и ему придется снова взять на себя обязанность командира полка. Наш новый командующий бригадой Бернов, который, говоря между прочим, нравится мне не больше своего предшественника, к нашему великому изумлению, назначен дивизионным генералом (пока что, правда, временно). Для такого совершенно незаслуженного успеха достаточно, что он старый знакомый Линевича. Как видишь, здесь все еще в почете наши старые добрые принципы.

Производство в полковники продолжает быть нерешенным, и его не поменяли окончательно, как я раньше думал, на Владимирский крест. Все же боюсь, что окончание войны вызывает у командования нежелание раздавать награды повышениями. Было большой неприятностью, что я не мог устремиться сюда сразу, как только разразилась война. Если бы это произошло, у меня были бы большие возможности командовать теперь собственным полком. Если меня сейчас произведут в полковники и годы службы будут начислять с февраля, то может пройти еще с год, прежде чем я получу полк. Возвращение для разматывания того невообразимо запутанного клубка, который я после себя оставил, не пробуждает во мне жажды жизни. Бог знает, сколько всякого еще предстоит.

Вчера мне пришлось прервать это послание. После того ситуация, видимо, вновь поменялась. Штаб корпуса объявил по телефону, что Высочайшая инстанция приказала телеграммой приготовиться к новым военным действиям. Это опять звучит весьма воинственно, но завтра, видно, все же услышим, что мир – дело решенное.

Сегодня прочел в информационной армейской газете, что генерала Клейхилса собираются назначить генерал-губернатором в Финляндию. Как это приятно звучит – Финляндия под кнутом наместника. Если знаешь, как привычно для него использовать кнут, приходится признать его на редкость подходящим для этой должности.

По возвращении в Петербург я пойду, видимо, на пару лет служить в полицию, а потом на испытательный срок в жандармерию, чтобы получить заслуги для более высоких административных должностей.

Одна из моих чистокровных лошадей остудилась и почти задохнулась в последнем разведывательном рейсе. Она поправляется медленно, и выздоровление еще ненадежно, так что в настоящий момент мое единственное спасение – 11-летняя полукровка. Состояние здоровья армии ухудшилось. Распространяются брюшной тиф и злокачественная малярия. Холеры, чумы и болезни «бери-бери» пока все же не объявилось.

Я трижды пытался телеграфом перевести деньги. Но все-таки не получилось, потому что поблизости нет конторы Русско-китайского банка. Прочитав в газете, что Российский государственный банк открыл филиал конторы в Гельсингфорсе, попросил нашего адъютанта при его отъезде в Гунчжулин послать тебе телеграфом через госбанк 900 рублей в какой-нибудь частный банк Гельсингфорса. Посмотрим, удастся ли попытка. Если нет, отправлю деньги просто почтой. Глупо, но до сих пор я этого не делал, надеясь послать их скорее.

С множеством сердечных приветов

Твой преданный Густав[77]77
  Mannerheim G. Päiväkirja Japanin sodasta… S. 181.


[Закрыть].

Он ждал производства в полковники, и боялся, что о повышении забудут.

В конце октября – начале ноября 1905 года, в то время как Густав на Дальнем Востоке с трепетом ждет назначений и наград, его опальный брат Карл принимает у себя в Стокгольме будущего вождя пролетарской революции Ленина и занимается организацией его дальнейшего путешествия через Финляндию в Петербург. Ленин ехал из Женевы, спеша оказаться в гуще революционных событий, и несколько дней провел в Стокгольме, на этот раз под именем Грей. «Грея» должен был встретить и поселить у себя друг Карла Маннергейма, Арвид Неовиус, также высланный Бобриковым в 1903 году из Финляндии. Но Неовиусу пришлось уехать, и он поручил Карлу свою квартиру и корреспонденцию на время отъезда. Заодно Карлу и его жене достались и заботы о Ленине. Отзыв Ленина о Карле Маннергейме: «Такой же кадет, как и наши кадеты»[78]78
  НАФ. Коллекция А. Neoviuksen. VAY 1917; См. также: Smirnov V. Lenin Suomen vaiheissa. Helsinki, 1970.


[Закрыть]. Что думал о Ленине Карл, к сожалению, неизвестно.

Эта ситуация кажется теперь парадоксальной, но тогда альянс финляндских конституционалистов и русских социал-демократов был естественным: и те и другие боролись с самодержавием – правда, по разным причинам и с разными целями. Маршрутом через Стокгольм и Гельсингфорс следовали в Россию нелегальная литература, оружие и сами революционеры. И финляндские патриоты немало потрудились для русской революции…

Долгожданный чин Густаву был присвоен 29 ноября 1905 года. За эту войну он получил три ордена: в апреле 1905 года – Св. Станислава с двумя мечами, в ноябре – Св. Владимира 4 степени и в декабре – Св. Анны с двумя мечами. В какой-то момент он задумывал годичный разведывательный рейс в Монголию (видимо, предложенный командованием), но в конце концов отказался от этой мысли – события, происходившие в России, были слишком важными, да и соображения карьеры не позволяли выйти из игры на длительное время. Отъезд на фронт полтора года тому назад был отчасти бегством от долгов и проблем, связанных с разводом. Теперь все возвращалось на круги своя, и нужно было решать, что делать дальше. Ради продвижения по служебной лестнице он даже готов поступить на службу в полицию и жандармерию… В довершение всего, его начинал мучить полученный на сопках Маньчжурии ревматизм. Он испросил отпуск по болезни и уехал в Финляндию.

Глава третья
Ма-да-хан

В Гельсингфорсе Густава ждали любящие родные: отец и старшая сестра София[79]79
  Имеется в виду баронесса Маннергейм Ева Шарлотта Ловиса София (1863–1928).


[Закрыть], с которой он, пожалуй, больше всего был схож характером и которая на долгие годы стала его другом и единомышленником. Ей, как и остальным детям распавшегося семейства, пришлось с юных лет самой зарабатывать на жизнь. До 22-летнего возраста она жила и училась в Стокгольме, какое-то время была гувернанткой в семье шведских знакомых. Вернувшись в 1885 году в Финляндию, София вначале попробовала продолжить работу домашней учительницы, но, видимо, скитания по чужим семьям и подчиненное положение гувернантки тяготили ее. Она решает заняться чем-нибудь другим. В то время выбор профессий у женщин был небогатый: несколько лет проработав банковской служащей, она переходит на новое (и процветающее) предприятие отца – в магазин конторских принадлежностей «Система». Карл Роберт открыл этот магазин в Гельсингфорсе в 1887 году после возвращения с новой семьей из Парижа. В тридцать два года София неожиданно для всех вышла замуж за Ялмара Линдера, сына графини Марии Мусиной-Пушкиной и внучатого племянника Авроры Карамзиной, дальней родственницы Маннергеймов[80]80
  Демидова-Карамзина Аврора Карловна (урожд. Шернваль; 1808– 1902) – знаменитая красавица XIX века, фрейлина русского императорского двора. Была замужем за Павлом Демидовым, одним из самых богатых людей России, затем за полковником Андреем Карамзиным, сыном знаменитого историка Н. М. Карамзина. В преклонном возрасте жила в Хельсинки, где прославилась благотворительной деятельностью. Учредила там больницу Дьяконисс (1867) и первый в Финляндии дом престарелых.


[Закрыть]. Семейная жизнь продолжалась всего около двух лет и оказалась для нее большим разочарованием. Они с мужем расстались. Вероятно, под влиянием Авроры Карамзиной, с которой София подружилась, несмотря на разницу в возрасте, она решила посвятить себя медицине, не побоявшись в 35 лет начать все заново. Единственная доступная тогда женщине медицинская профессия – медсестры – требовала серьезного обучения. Сразу же после официального развода в январе 1899 года София выехала в Лондон, чтобы поступить в прославленную школу медсестер при госпитале Св. Фомы. Среди ее рекомендателей были жена Густава, баронесса Анастасия Маннергейм, и внучка Авроры Карамзиной, княгиня Демидова.

Закончив школу в 1902 году и получив диплом, София возвращается в Финляндию. Уже через два года она становится старшей медсестрой в Хирургической больнице Гельсингфорса. «Баронесса», как ее прозвали сослуживцы, ведет аскетический образ жизни; она любезна, но замкнута и не сближается ни с кем. Она строга с подчиненными и хотя не всегда бывает справедлива, готова признать это и принести извинения, когда ей случается ошибиться. В общем, очень похожа на брата Густава. Они и внешне были похожи. Все, знавшие баронессу, отмечали ее высокий рост, стройную фигуру и полную достоинства осанку. В будущем София Маннергейм сделает для здравоохранения Финляндии не меньше, чем ее знаменитый брат для становления и существования самой страны.

В Великом княжестве Финляндском в конце 1905 года было неспокойно, как и во всей империи. Вслед за российской всеобщей стачкой в Финляндии в конце октября тоже началась забастовка, организованная социал-демократами в крупных промышленных центрах: Выборге, Гельсингфорсе и Тамерфорсе (Тампере). На митингах забастовщики требовали созыва законодательного собрания, избранного всенародным голосованием. Появились и радикальные политические группировки: именно весной 1905 года была основана партия активного сопротивления, в программу которой входило вооруженное восстание против России. В это время в Великом княжестве, как и в России, империя вынуждена пойти на уступки: 4 ноября обнародуют новый царский манифест, который приостановил (но не отменил!) действие «февральского» манифеста. Николай II обещал созвать внеочередную сессию сейма для рассмотрения законопроекта о всеобщем избирательном праве и создании в Финляндии нового органа власти – парламента.

В сессии этого последнего в истории Финляндии сословного сейма, заседавшего с декабря 1905 по сентябрь 1906 года, некоторое время принимал участие и Густав Маннергейм как представитель баронской ветви рода – участие, впрочем, вполне пассивное. Он не был ни сторонником всеобщего избирательного права, ни тем более парламентской демократии. К событиям, происходившим в те годы на его родине, он был, скорее всего, равнодушен. Последний сейм «похоронил сам себя», приняв законопроект о всеобщем избирательном праве. Финляндские женщины не только получили право голоса наравне с мужчинами, но и одними из первых в мире обрели право быть избранными в парламент (в числе первых 200 представителей различных партий в первом финляндском парламенте 1907 года было 19 женщин). Закон об однопалатном парламенте император утвердил в июле 1906 года; закон этот был разработан так тщательно, что с незначительными поправками действует и по сию пору.

Правда, обо всем этом Маннергейм смог узнать только из писем и газет: в начале июля он выезжает в Туркестан, откуда начнется его двухлетняя экспедиция по Центральной Азии, от Ташкента до Пекина.

Его отпуск в Финляндии прервался в марте 1906 года неожиданным вызовом в Петербург, в Генеральный штаб. Начальник Генштаба, Федор Палицын, предложил Маннергейму отправиться в поездку по Китаю – через Китайский Туркестан, Тянь-Шань и Северный Китай. После поражения в японской кампании Россия все пристальнее присматривалась к обстановке на Дальнем Востоке. Китай, где начали проводить реформы и реорганизацию армии, интересовал российских военных более всего. Маннергейму предстояло проехать по малоизученным областям Китайского Туркестана и Северного Китая и собрать сведения о преобразованиях в китайской армии, о состоянии дорог и стратегических объектов в приграничных областях, проверить правильность имеющихся дорожных карт и составить новые. Ну как тут не вспомнить досадливое замечание Маннергейма в маньчжурском дневнике: «…Крайнее несовершенство карт местности»!

В его военной карьере наступала вынужденная пауза из-за двухлетнего отсутствия, но возможность по-настоящему познакомиться с Азией и стяжать лавры путешественника и исследователя отчасти компенсировала эту потерю. Тем более что в их семье уже имелся один прославленный землепроходец – Адольф Эрик Норденшельд[81]81
  Норденшельд Нильс Адольф Эрик (1832–1901) – финский исследователь Арктики, впервые прошел через северо-восток на корабле «Вега» из Атлантического в Тихий океан.


[Закрыть], муж тетки Густава, сестры его отца. Имя Норденшельда носил целый архипелаг, и рассказы о приключениях знаменитого родственника с детства волновали воображение Густава.

Для того чтобы не вызывать подозрений у китайских властей, полковнику Маннергейму предстояло путешествовать, закамуфлировавшись под исследователя-этнографа. Вначале предполагалось, что он получит для поездки французский паспорт, но министерство иностранных дел Франции отказало российским властям в этой услуге. Поэтому было решено, что он использует свой финский паспорт и присоединится в Ташкенте к французской археологической экспедиции под началом молодого профессора Поля Пеллио[82]82
  Пеллио Поль (1878–1945) – французский востоковед, иностранный член-корреспондент Российской академии наук.


[Закрыть]. Пеллио возглавлял Международное общество по изучению языков, археологии и этнографии Средней Азии и Дальнего Востока, созданное незадолго до того в Петербурге.

Маннергейм отнесся к подготовке своей маскировочной роли ученого весьма добросовестно и серьезно. Действовавшее в Гельсингфорсе Финно-угорское общество и в самом деле поручило Маннергейму собирать по всему пути следования древние манускрипты и другие памятники старины. Еще одна отечественная культурная организация, Совет коллекций Антелля[83]83
  Антелль Герман Фритьоф (1847–1893) – врач, коллекционер, благотворитель. Завещал свое значительное состояние, художественные, археологические и этнографические коллекции в дар финскому народу с целью создания Национального музея. За исполнением его воли следил специально созданный совет. В настоящее время коллекции Антелля размещены в трех музеях – Национальном, музее изобразительных искусств Атенеум и Художественно-промышленном.


[Закрыть], поручила ему сбор этнографического материала. Все это требовало специальных знаний и навыков, и за те три месяца, что оставались до начала путешествия, Маннергейм успел пройти обучение на курсах фотографии и топографии, познакомиться с методами археологических исследований и антропометрией, проконсультироваться у этнографов в Швеции, Финляндии и Петербурге.

Связь с Генеральным штабом договорились поддерживать через отца, Карла Роберта Маннергейма, и сведения должны были посылаться ему в письмах через Швецию. Из Петербурга Густав выехал 6 июля 1906 года. Путь его начался по железной дороге – через Москву до Нижнего Новгорода, а оттуда на пароходах: до Астрахани по Волге, затем по Каспию до Красноводска. Дорога от Петербурга до Петровска (нынешняя Махачкала) заняла восемь дней.

Г. Маннергейм – отцу К. Р. Маннергейму

Петровск, 14 июля 1906 г.

Дорогой Папа, вчера закончилось мое путешествие по реке, которое оказалось чрезвычайно приятным. Река великолепна. За пять суток, в течение которых идут со скоростью 20 верст в час и со сравнительно редкими и короткими остановками, можно восхищаться разнообразными видами. Города, через которые я проезжал – Казань, Самара, Сызрань, Саратов и Царицын, – произвели жалкое впечатление. Типичные русские провинциальные города: грязные, плохо застроенные, плохие средства сообщения; улицы, сплошь немощеные или вымощенные худо[84]84
  А. Дюма в своих путевых записках «От Парижа до Астрахани» в 1858 г. – за полвека до Маннергейма – писал буквально то же: «Мощеные мостовые – невиданная в Астрахани роскошь. Жара превращает улицы в пыльную Сахару, дожди – в озера грязи».


[Закрыть], полны пьяных оборванцев и нищих.

Саратов, называемый столицей Волги, – город более чем в 200 000 жителей, но, не считая двух улиц, производит впечатление деревни. Провинциальные газеты, которые попали мне в руки, невозможно читать, такую бессмысленную ненависть они пытаются раздувать. Можешь вообразить, какими они кажутся черносотенцам, если даже такому человеку, как я, с явными социалистическими симпатиями, трудно переварить их безмозглые речи.

Астрахань у меня, к сожалению, не было возможности посмотреть, поскольку не хотелось жертвовать на это двух суток. Времени осталось только-только погрузить все мои 30 пудов на пароход, который после 9-часового плавания доставил нас на рейд к пароходу, стоящему на якоре над глубиной 12 футов. Я бы с удовольствием съездил взглянуть на всемирно знаменитые астраханские рыбные промыслы. Астрахань по своему духу совершенно иная, чем все виденные мною города России. Можно представить, что по крайней мере одной ногой уже стоишь в Азии. Это и неудивительно, если подумать, что жители по большей части – калмыки, киргизы, армяне, персы и т. д. При входе в порт прежде всего видишь храм Будды. Я даже не представлял себе, что в Европейской половине России есть что-то подобное.

Внутренний порт выглядит очень оживленно, поскольку там большое скопление, наверняка около 100 речных пароходов, подобных трехэтажным плавучим домам. Добавь к ним разномастные нефтяные караваны, грузовые баржи, плоты и так называемые беляны (баржи, полные непиленного леса и нагруженные до высоты по крайней мере двух речных пароходов: груз держится лишь за счет того, что бревна остроумно навалены в разных направлениях, и утверждают, что на одной беляне леса может быть стоимостью до 300 000 рублей), которые издали выглядят фантастическими галерами древности, и ты можешь получить представление о пейзаже, встречающемся в этом могучем разветвлении волжской дельты. И мне сказали все же, что в этом году порт и рейд словно мертвые. Рейд так далеко в открытом море, что не видно ничего, кроме воды и неба. Там стоит на якоре вокруг несколько барж, перестроенных под плавучие конторы. Вечером можно подумать, что находишься в эскадре Рожественского[85]85
  Рожественский Зиновий Петрович (1848–1909) – вице-адмирал, окончил Морское училище и Михайловскую артиллерийскую академию. С 1903 г. – начальник Главного морского штаба, с апреля 1904 г. – командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой, разгромленной под Цусимой в 1905 г. Был предан после этого суду, но оправдан как тяжело раненный в бою. С 1906 г. – в отставке.


[Закрыть], когда в воде отражаются огни примерно пятидесяти судов, стоящих на якоре.

Ночью мы попали в довольно жестокий шторм, который заставил наш старый колесный пароход трещать по всем швам и раскачиваться, как новомодное винтовое судно. Я спал очень худо, но, к счастью, не захворал, подобно всем остальным пассажирам, как утверждает обслуга. Кто-то говорил мне, что морской болезни можно противостоять, если дышать в том же ритме, в каком раскачивается судно. Я для развлечения попробовал изучить этот метод и думаю, что добился-таки результата. Нужно набирать полные легкие воздуха в то время, когда корабль как бы уходит из-под ног, а выдыхать в промежутках. Если делаешь наоборот, как непроизвольно хотелось бы, то довольно скоро начинаешь ощущать неприятное чувство пустоты под грудью – это первый симптом морской болезни.

Начал писать это в море, приближаясь к Петровску, но пришлось отложить до прибытия в порт. Петровск – хорошенький городок на Северном Кавказе у подножия высоких, красивых гор. Я несказанно наслаждался, плавая в волнах, бросавших и переворачивавших меня. Через полчаса отплываем в Баку. Оттуда я завтра вечером отправлюсь в Красноводск, на другой берег Каспийского моря. В четверг вечером надеюсь прибыть в Ташкент.

Никто в этом путешествии не принимает меня за офицера, но, впрочем, и мои попутчики – не острые умом японцы.

Надеюсь, ты не забыл заявить меня членом Финно-угорского общества.

Многочисленные приветы вам всем.

Твой преданный Густав.

P. S. Вышлю из Ташкента заказным письмом более подробные инструкции относительно моей переписки, когда побеседую с Пеллио. Передай привет Мачехе и скажи, что сегодня я написал Августу длинное письмо[86]86
  Mannerheim G. Kirjeitä. S. 75–78.


[Закрыть].

Уже в Ташкенте стало ясно, что совместное с Пеллио путешествие не позволит Маннергейму выполнить задание Генштаба. Профессор был, конечно, осведомлен о том, кто этот сопровождаемый казаками финский барон-«ученый» с военной выправкой и с какими целями тот присоединяется к экспедиции. Тем не менее Пеллио рассчитывал, что Маннергейм будет в своих действиях полностью подчинен ему как начальнику экспедиции и утверждал, что русские обещали ему 10 000 франков. Не получив этих денег и поняв, что барон для выполнения своей миссии должен пользоваться определенной свободой действий, Пеллио начал вести себя крайне недоброжелательно и досаждать Маннергейму всевозможными придирками и требованиями. Разумеется, он был нежелательным спутником для французского археолога: его инкогнито было шито белыми нитками, и китайские чиновники могли из-за российского полковника чинить препятствия всей экспедиции. Все же от Оша до Кашгара они ехали вместе, и только после этого Маннергейм расстался с экспедицией Пеллио и путешествовал дальше в сопровождении одного казака и постоянно менявшихся наемных работников из местного населения.