Текст книги "Три дочери Евы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tri-docheri-evy-148721.jpg)
Автор книги: Элиф Шафак
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
За завтраком
Стамбул, 1990-е годы
Несчастье, произошедшее с Умутом, подобно факелу, внесенному в темную комнату, высветило все ошибки и изъяны, которые члены семьи Налбантоглу скрывали не столько от других, сколько от самих себя. Теперь, когда Умут оказался в тюрьме, в жизни каждого из них зияла огромная дыра, но они упорно делали вид, что ее не существует. То, что Менсур после ареста сына стал пить еще больше, было простым совпадением; то, что щеки Сельмы пожелтели и ввалились от усиленных постов и молитв, которым она предавалась ночи напролет, ровным счетом ничего не значило.
Сны Пери становились все беспокойнее, все чаще она просыпалась от собственного крика. Спала она теперь при свете. Вычитав, что янтарь отгоняет злых духов, она стала держать у кровати янтарные бусы. Ничего не помогало. В страшных снах она видела школы, больше похожие на тюрьмы, и надзирателей, отчего-то очень напоминавших ее отца и мать. Ей снилось, что ее арестовывают за преступление, которого она не совершала, и теперь она сидит в застенках, покрытая собственными испражнениями и личинками мух, с обритой наголо головой. После таких кошмаров она просыпалась с бешено бьющимся сердцем и долго еще не могла понять, где находится.
Менсур очень изменился. Тот человек, который любил в душевной компании друзей петь грустные баллады или предаваться жарким политическим спорам, исчез безвозвратно. Теперь он предпочитал пить в одиночестве, и самыми верными его собутыльниками стали тишина и безмолвие. Он был так силен и крепок, что тело его не выказывало каких-либо внешних признаков недомогания, за исключением разве что кругов под глазами, темных полумесяцев на бледном небе.
Но вскоре произошло неизбежное. По утрам Менсур стал просыпаться в поту, мучился от ломоты во всем теле и выглядел таким изможденным, словно во сне ворочал камни. Начались частые приступы тошноты. Пытаясь скрыть дрожь, сотрясавшую все его тело, он старался держаться в стороне, ни с кем не разговаривая, или же, наоборот, вдруг начинал говорить слишком много, словно не мог остановиться. Руководство компании, в которой он работал, приняло решение отправить его на пенсию раньше срока, так как он явно не мог больше выполнять свои обязанности. Выйдя на пенсию, Менсур, к большому неудовольствию жены и младшего сына, теперь почти всегда находился дома. Томимый неясной тревогой и страхом, раздражительный и гневливый, он напоминал огромную империю, границы которой со всех сторон осаждали враги; на востоке ему приходилось отражать атаки жены, на западе – выпады Хакана. На всех фронтах он терпел поражение.
Отец и сын ругались постоянно, непримиримо и яростно. В стремлении перекричать один другого они наполняли кухню своими громкими голосами, выплескивая друг на друга безжалостные обвинения, похожие на мертвых рыб, которые всплывают на поверхность воды после взрыва динамита. Размолвки вспыхивали по самым ничтожным поводам – замечания насчет безвкусной рубашки или громкого чавканья за едой, – но истинные причины ссор таились гораздо глубже.
Сельма неизменно принимала сторону сына. Его интересы она отстаивала куда горячее, чем свои собственные. Порой она напоминала разъяренную орлицу, защищавшую своего птенца от коварного хищника. Двое сражались против одного, и это обстоятельство вынуждало Пери восстанавливать справедливость и принимать сторону отца. Честно говоря, она не стремилась к победе. Все, чего она хотела, – добиться прекращения огня. Облегчить боль, которую испытывали все участники этой битвы.
Вскоре Хакан, который никогда не видел смысла в хорошем образовании, сообщил, что исключен из университета. Возвращаться в этот «чертов хлев» у него нет ни малейшего желания, заявил он. К большому огорчению родителей, он поставил на учении крест и, не успев открыть ларец своего разума, навсегда запер его на замок. Сам Хакан, казалось, был не слишком удручен случившимся, но взгляд его исполнился отвращения и к жизни, и к тем, по чьей милости она складывалась так неудачно.
После исключения из университета Хакан стал приходить домой лишь затем, чтобы поесть, переодеться и немного поспать. Безвольный и лишенный цели, словно воздушный шарик, подхваченный ветром, он сменил несколько мест работы, но нигде не добился успеха. Наконец ему нашлось занятие у каких-то приятелей, которых он называл Братьями. Эти люди высказывали весьма резкие суждения об Америке, Израиле, России и странах Ближнего Востока. Им повсюду мерещились заговоры и происки тайных обществ. Друг друга они приветствовали, соприкасаясь лбами и произнося разные высокопарные слова – «честь», «верность», «справедливость». Попав в их компанию, Хакан оказался прилежным учеником, быстро усвоившим чужие взгляды. Пафос и пессимизм новых знакомых пришлись ему по душе. С помощью Братьев он устроился в одну из газет ультранационалистического толка. Удручающе несведущий во всем, что касалось грамматики и правописания, он, как выяснилось, обладал даром острого слова и умением разжигать страсти. Взяв псевдоним, он начал вести колонку, обличительный запал которой возрастал от номера к номеру. Каждую неделю Хакан разоблачал очередных предателей – евреев, армян, греков, курдов, алевитов. Все они подобны гнилым яблокам, которые, если вовремя не выбросить их из корзины, заразят здоровые, утверждал он. Нет ни одной этнической группы, которой турки могут доверять, за исключением самих турок. Национализм подошел его состоянию, как костюм, сшитый на заказ. Теперь Хакан гордился тем, что принадлежит к лучшей нации, избранной расе, и готов был совершать великие деяния во славу своего народа. Как и положено истинному турку, он чувствовал себя сильным, непреклонным и непобедимым. Наблюдая за преображением брата, Пери пришла к выводу, что человеческий эгоизм достигает особенно гигантских размеров, если его питает иллюзия полного самоотречения.
– Думаешь, только один из твоих сыновей сидит в тюрьме? – как-то спросил Хакан отца во время очередной стычки за завтраком. – В этом доме я тоже чувствую себя узником. Умуту еще повезло. По крайней мере, он не слышит каждый день твоих идиотских разглагольствований.
– Ты считаешь, твоему брату повезло, подонок несчастный?! – рявкнул Менсур.
Голос его дрожал еще сильнее, чем руки.
Пери слушала, потупив голову и уставившись на скатерть. Ей казалось, эти семейные разборки подобны снежному обвалу: одно злое слово влечет за собой множество других, превращаясь в лавину, сметающую все на своем пути.
– Оставь мальчика в покое. Он еще так молод, – вступилась за сына Сельма.
– Не настолько молод, чтобы сидеть у отца на шее, – возразил Менсур. – Тем не менее он предпочитает жить на мои деньги.
– Так ты меня куском попрекаешь? Хорошо, я больше не буду есть твой хлеб. – Хакан в ярости швырнул об стену пустую тарелку, которая разлетелась на мелкие осколки. – Да и кому приятно сидеть за одни столом с алкоголиком?
Никогда прежде это слово не произносилось в их доме. Назвать главу семьи алкоголиком было немыслимо. Невозможно. Но теперь слово прозвучало, и исправить уже ничего было нельзя. Хакан, не в силах вынести потрясенного молчания, воцарившегося за столом, выбежал из кухни.
Сельма разразилась слезами. Между всхлипываниями она громко причитала:
– На нас лежит проклятие. На всей нашей семье. Да, мы прокляты, и помочь этому нельзя.
Несчастье, случившееся со старшим сыном, было предупреждением, которое послал им Аллах, заявила она. Но они не обратили на послание небес никакого внимания, и теперь на их головы обрушатся новые бедствия.
– В жизни не слышал большей глупости! – отрезал Менсур. – С какой стати Бог решил извести семью Налбантоглу? Уверен, у Него есть дела поважнее.
– Мы все в руках Аллаха. Он хочет научить нас уму-разуму. Хочет преподать нам… преподать тебе… важный урок.
– И что же это за урок такой?
– Ты должен осознать, что живешь неправильно, – всхлипнула Сельма. – Пока ты этого не сделаешь, в нашей семье не будет мира.
– Неужели ты веришь, что арест Умута угоден Богу? – выпрямившись на стуле, процедил Менсур. – Веришь в то, что Бог учит людей уму-разуму с помощью тюрем и пыток? Судя по всему, женщина, с твоей головой что-то не в порядке. Или же, провалиться мне на этом месте, что-то не в порядке с твоим Богом.
– Товбе, товбе[10]10
Покайся, покайся (тур.).
[Закрыть], – пробормотала Сельма.
В надежде смягчить гнев Аллаха, Сельма всячески ограничивала себя в пище, днями напролет, а то и неделями довольствуясь лишь хлебом, водой, кислым молоком и финиками. Она добровольно шла на эти жертвы, истово веря, что такой безыскусной платой сможет договориться с Всемогущим. По ночам она почти не спала, предаваясь двум занятиям, которые ее успокаивали: молитве и уборке. Лежа в постели, она замечала, что мебель покрывает тонкий слой пыли. Она слышала, как в комоде копошатся термиты, поедая древесину, и удивлялась, что все прочие так глухи. Смешав уксус, лимонный сок и соду с толченым аспирином, Сельма принималась за работу – скребла, мыла, терла. Весь дом насквозь пропитался запахом ее самодельной моющей смеси.
Руки она мыла так часто и с таким рвением, что запах антисептиков намертво впитался в них, а из трещин на коже иногда текла кровь, от чего она боялась заразиться еще сильнее и терла руки еще яростнее. Чтобы скрыть их удручающее состояние, она стала носить черные перчатки. Хиджаб и длинное, почти до пят, свободное платье тоже были черными. Как-то вечером Сельма и Пери возвращались с базара. Пери шла чуть впереди и, оглянувшись, не сразу разглядела мать – Сельма полностью слилась с ночной тьмой.
Менсур, которого наряд жены приводил в ужас, не желал, чтобы их видели вместе. По магазинам они теперь ходили порознь. Новый облик Сельмы выражал все то, что он ненавидел и презирал, против чего всегда боролся. Религиозное мракобесие. Уверенность в том, что их путь самый правильный, только потому, что они впитали эту религию с молоком матери и покорно приняли то, чему их учили, не задавая вопросов. Как можно говорить о превосходстве своей веры над остальными, когда о других культурах, философах, другом образе мысли, наконец, они знают так мало, если вообще что-нибудь знают?
Что касается Сельмы, то во внешности и манерах Менсура ее бесило буквально все: снисходительное пренебрежение, светившееся в его взгляде, авторитарность его тона, гордая складка, залегшая у рта. Поразительно, насколько надменны все эти безбожники. С какой легкостью они отбрасывают многовековые традиции, как непомерно их самомнение, позволяющее им ставить себя выше общества. Как они могут считать себя просвещенными людьми, когда о культуре и вере собственного народа знают так мало, если вообще что-нибудь знают?
Вздрагивая при мысли о каком-либо общении, муж и жена жили в одном доме, словно не замечая друг друга. Недостаток любви оба компенсировали избытком ненависти.
Пери меж тем нашла утешение в чтении. Рассказы, романы, стихи, пьесы – она глотала все, что удавалось добыть в небогатой школьной библиотеке. Когда ничего другого не осталось, она принялась за энциклопедию. Прочла ее от корки до корки и узнала множество вещей, которые не имели никакого отношения к ее нынешней жизни, но, как она надеялась, могли пригодиться ей в будущем. Впрочем, знай Пери наверняка, что от полученных знаний никакого толку не будет, это не отвадило бы ее от чтения, ставшего для нее единственной страстью.
Книги были полны настоящей жизни. Книги приносили свободу. Находиться в мире вымысла было куда приятнее, чем в реальности. По выходным Пери сидела в своей комнате и проглатывала один взятый на время роман за другим, поддерживая силы лишь семечками и яблоками. Она выяснила, что ум, как и мускулы, необходимо тренировать, постоянно увеличивая нагрузку. Не удовлетворенная механической зубрежкой, к которой приучали в школе, она разработала собственные методы запоминания и с легкостью заучивала латинские названия растений, строфы английских поэтов, даты войн, мирных соглашений и новых войн, которыми так богата история Османской империи. Пери твердо вознамерилась во что бы то ни стало преуспеть по всем предметам: от литературы до математики, от физики до химии. Школьные дисциплины представлялись ей чем-то вроде экзотических птиц, которые сидят в разных клетках, придвинутых вплотную друг к другу. Нужно просто проделать в решетках отверстия так, чтобы птицы могли перелетать из клетки в клетку, часто думала она. И литература, и физика, и философия много выиграли бы, если бы начали водить друг с другом компанию. Кто решил, что они должны существовать независимо?
Разумеется, подобная одержимость учебой не могла не сказаться на отношениях с одноклассниками. Вскоре она осознала, что ее окружают всеобщее отчуждение, зависть и неприязнь. Это обстоятельство ее ничуть не опечалило. Подобно всем членам семьи Налбантоглу, она питала природную склонность к одиночеству. Ей было наплевать, что одноклассники дразнят ее зубрилой, что девочки не приглашают ее на свои дни рождения, а мальчики – в кино. В жизни для нее имело смысл лишь то, что освещал свет разума, или высокие идеалы любви. Вечеринки с танцами и походы в кино ее никогда не привлекали.
Как и все изгои, Пери вскоре обнаружила, что не одинока. В каждом классе всегда есть несколько учеников, которые, по разным причинам, не находят общего языка со сверстниками. Друг друга они всегда различают безошибочно. Став для всех остальных неприкасаемыми, они просто вынуждены познакомиться поближе. Были такие дети и в школе Пери. Мальчик-курд, над которым смеялись из-за его акцента. Девочка, у которой росли волосы на лице. Еще одна девочка из младшего класса, которая так нервничала на экзаменах, что не могла контролировать свой мочевой пузырь. Мальчик, чья мать, по слухам, была проституткой. Все они стали для Пери хорошими друзьями. Но самыми лучшими спутниками для нее по-прежнему оставались книги. Мир вымысла был ее домом, ее родиной, ее убежищем, ее защитой.
Упорные занятия не замедлили дать свои плоды: каждую четверть Пери снова и снова становилась лучшей ученицей в классе. Если ей требовалось подпитать веру в себя, она бежала к отцу. Менсур, узнавая об успехах дочери, всегда реагировал одинаково.
– Учись, душа моя, – говорил он. – Образование – вот единственное, что может нас спасти. Ты гордость нашей горемычной семьи, но я очень хочу, чтобы ты училась на Западе. В Европе много прекрасных университетов, и все же лучше Оксфорда ничего нет. Там ты станешь по-настоящему образованным человеком. А потом вернешься домой. Только такая молодежь, как ты, умная и образованная, может изменить судьбу этой усталой страны.
Когда-то в юности Менсур познакомился со студентом Оксфорда, бледнокожим хиппи, все имущество которого умещалось в потрепанном рюкзачке, и проникся к нему внезапной симпатией. Студент собирался в одиночестве пересечь Турцию на велосипеде. Он сообщил Менсуру, что держит все деньги в носке, чтобы обмануть карманников и гостиничных воришек. Опасаясь, что этот наивный иностранец попадет в беду, Менсур решил отправиться вместе с ним. Вдвоем они пересекли на велосипедах Анатолийский полуостров, после чего рыжеволосый британец направился в Иран. Больше Менсур о нем никогда не слышал. Но, взглянув на родную страну глазами западного человека, он испытал мучительную растерянность, о которой так и не смог забыть. Он впервые понял, что иностранцы воспринимают их жизнь совсем не так, как они сами. То, что привычно и нормально для них, вовсе не обязательно должно быть принято остальными так же. Он впервые понял, что есть и «другой мир». И теперь он хотел, чтобы его дочь получила образование именно там. Это было самое страстное его желание. Он верил, что Пери и еще сотни подобных ей молодых людей, образованных, энергичных, свободомыслящих, сумеют вырвать эту страну из плена многовековой отсталости.
Она понимала, что некоторые дочери приходят в этот мир для того, чтобы воплотить в жизнь мечты отцов. Даже если для этого им придется спасать отечество.
Танго с Азраилом
Стамбул, 1990-е годы
В то лето, когда Пери исполнилось одиннадцать, ее мать решила исполнить свою давнюю мечту и совершить паломничество в Саудовскую Аравию. Ее старший брат по-прежнему сидел в тюрьме, второй пропадал неизвестно где. На время отсутствия Сельмы отец и дочь были предоставлены сами себе. Они сами готовили себе еду (на обед кюфта с жареной картошкой, на ужин кюфта с макаронами), сами мыли посуду (просто обдавали горячей водой) и смотрели телевизор сколько душе угодно. Такая жизнь очень напоминала каникулы, только была еще лучше.
Как-то раз Пери проснулась от ноющей боли в животе. Все эти кюфты и макароны все-таки дали о себе знать, решила она и с сожалением подумала, что придется, видимо, предложить отцу сменить их рацион. Но когда она пошла в туалет, ее ждал неприятный сюрприз: пятна на белье. Хотя они и были слишком темными, она знала, что это кровь. Мать предупреждала ее, что это может случиться, и велела быть очень осторожной с мальчиками. «Не позволяй им прикасаться к тебе!» – говорила она. Но Пери не ожидала, что это будет так скоро. В школе она иногда слышала, как девочки постарше жалуются друг другу. «Тетя снова приехала!» – говорили они беспечно. Или спрашивали у подруг: «Посмотри, у меня все в порядке сзади?» Одна девочка из класса Пери тоже похвасталась, что у нее уже начались месячные, но все знали, что она лжет. Таким образом, среди ровесников Пери стала первой. За прошедший год она очень сильно выросла и развилась физически, хотя и пыталась это скрыть. Ей довольно часто говорили о ее привлекательности, и в конце концов она поверила, что люди именно так ее и воспринимают. Сама она оценивала свою внешность весьма критически. Ей бы очень хотелось, чтобы волосы у нее были не светло-каштановыми, а черными как смоль и прямыми, как струны, без этих дурацких кудряшек. И вообще, она предпочла бы появиться на свет мальчиком. Хотя не известно, стала бы ее жизнь легче, будь она третьим сыном Налбантоглу.
Она нашла старую чистую простыню и разрезала ее на полоски. Если расходовать бережно и разумно, их хватит надолго, и ей не придется ничего говорить матери. Тряпки можно выстирать, высушить и использовать вновь, как делают многие женщины в этой стране. Она будет скрывать, что повзрослела слишком рано, до тех пор, пока ей не исполнится четырнадцать – этот возраст Пери считала наиболее подходящим для первых месячных. Видно, Бог допустил небольшую ошибку в своих расчетах. Придется ее исправить.
Две недели спустя вернулась Сельма, похудевшая и загоревшая дочерна. Опустившись на диван, она принялась рассказывать о своем путешествии в Мекку, слова неслись вскачь, обгоняя друг друга, – в точности так, как сделали бы стоявшие на полке фарфоровые лошадки, если бы им вдруг довелось ожить.
– В прошлом году из-за давки в пешеходном переходе погибло больше тысячи паломников, – сказала она. – Теперь власти приняли меры предосторожности. Но предотвратить болезни они не в состоянии. Я заболела так тяжело, что уже собиралась умереть. Прямо там, на Святой земле.
– Хорошо, что этого не случилось и ты благополучно вернулась домой, – вставил Менсур.
– Слава Аллаху, я дома! – вздохнула Сельма. – Но если бы я умерла, меня похоронили бы в Медине, недалеко от могилы Пророка, да пребудет душа его в мире.
– Зато стамбульские кладбища расположены на холмах, откуда открывается прекрасный вид, – усмехнулся Менсур. – И туда прилетает свежий морской ветер. Если бы ты лежала в земле Медины, то стала бы удобрением для какой-нибудь финиковой пальмы. А в Стамбуле выбор куда больше. Может, над тобой вырастет клен, может, липа, может, мастиковое дерево. Лучше всего, конечно, жасмин. Будешь купаться в его чудесном аромате.
Сельму передернуло от слов мужа, словно они были раскаленными угольками, опалившими ее кожу. Пери, опасаясь, что между родителями вспыхнет очередная ссора, поспешила вмешаться.
– Что у тебя в чемодане, мама? – спросила она. – Ты нам что-нибудь привезла?
– Я привезла вам всю Мекку, – последовал ответ.
Пери и Менсур оживились, лица их просияли, как у детей в ожидании подарков. Один за другим Сельма вынимала из чемодана пакеты и разворачивала их. Финики, мед, мисвак, одеколон, коврики для молитвы, четки, мускус, головные платки и замзам[11]11
Святая вода из колодца в Мекке.
[Закрыть] в крошечных бутылочках.
– Откуда ты знаешь, что это святая вода? – не удержался Менсур. – Кто проверял ее на святость? Может, тебе всучили обычную воду из-под крана.
Сельма схватила бутылочку, открыла ее и осушила одним глотком:
– Это чистейший замзам! А вот твоя душа покрыта грязью.
– Не буду спорить, – пожал плечами Менсур.
Пери тем временем вынула из чемодана большую коробку:
– А здесь что, мама?
В коробке оказались настенные часы в форме мечети, с висячим маятником и минаретами по обеим сторонам. Сельма объяснила, что их можно настроить так, чтобы они отмечали время молитвы в тысяче городов по всему миру. Долго не раздумывая, она повесила часы на гвоздь в гостиной так, чтобы они смотрели в сторону Мекки, и как раз напротив портрета Ататюрка.
– Мне не нужна мечеть под крышей моего дома, – заявил Менсур.
– Вот как? Но ведь я живу под одной крышей с неверным, и ничего, – возразила Сельма.
– Не вводи меня в грех. Если бы ты не купила эти часы, я не стал бы богохульствовать. Убери их немедленно!
– Не уберу! – взвизгнула Сельма. – Я их выбрала, заплатила за них и тащила всю дорогу со Святой земли. Это притом, что сил у меня после болезни почти не осталось. Не забывай, теперь я хаджи. Прояви хоть какое-то уважение!
Пери впервые услышала, как мать кричит на отца. В течение многих лет эта женщина выражала свое недовольство либо угрюмым молчанием, либо язвительными, но едва слышными словами. И вот наконец она взорвалась. Часы остались в гостиной, но, по соглашению, не удовлетворившему ни одну из сторон, они не били, указывая время молитвы.
Остаток дня Менсур провел в глубоком унынии. Вечером на несколько часов отключили электричество. За стол Менсур уселся раньше обычного, как всегда, с бутылкой ракы. С одной стены на него смотрел Ататюрк, на другой тикали часы-мечеть. Переменчивый свет свечи бросал тени на его бледное лицо. Осушив первый стакан ракы, Менсур сказал, что плохо себя чувствует. Он прижал руку к сердцу, словно приветствуя невидимого друга, склонил голову набок и потерял сознание.
Это был сердечный приступ.
Пери знала, что до конца дней ей не суждено забыть той жуткой ночи. В оцепенении она смотрела на отца, внезапно превратившегося в безжизненный манекен. Его голова со стуком упала на стол. Соседи, прибежавшие на крики Сельмы, уложили его на диван. Потом приехала «скорая». Менсура положили на носилки, отнесли в машину, которая с завыванием помчалась в клинику. Вскоре Менсур оказался в отделении интенсивной терапии, в окружении каких-то загадочных приборов, издающих тревожное пиканье. Все это время Пери думала только об одном: неужели Аллах наказал ее отца за неверие и богохульство? Вопрос был таким мучительным, что она не могла задать его вслух и терзалась молча. Конечно, можно было обратиться к матери, тихонько плакавшей рядом, но Пери догадывалась, какой ответ даст Сельма, и заранее страшилась его. Неужели Аллах поступает с людьми так жестоко и коварно? Сначала позволяет богохульствовать и отпускать кощунственные шутки сколько душе угодно, а потом предъявляет счет. Аллах словно выжидает, пока человек не согрешит столь тяжко, что Он сможет обрушить на него всю мощь своего гнева. Выходит, Промысел Господень – не что иное, как жестокая месть, замаскированная под высшую справедливость?
И еще одна мысль, тревожная и неотступная, мучила ее. В глубине души она не сомневалась, что сердечный приступ отца каким-то неведомым образом – точнее, сложной цепью причинно-следственных связей, опутавшей Вселенную, – связан с ее месячными. Почему они начались у нее так рано, да еще в отсутствие матери? Она попыталась стать главной женщиной в доме, и это было непростительно. Теперь она не сомневалась: чем быстрее она будет взрослеть, тем скорее умрет отец.
Пери и Сельма сидели на потертом диване в комнате для посетителей, бледный свет луны, проникавший в окно, поглощался навязчивым сиянием флуоресцентных ламп. Телевизор был включен, но без звука. На экране женщина в красном платье с блестками крутила колесо рулетки, которое, к ее великому разочарованию, остановилось на слове «банкрот». Ведущий, упитанный мужчина с пушистыми усами, и единственный зритель, который смотрел телевизор, радостно засмеялись.
– Пойду помолюсь, – сказала Сельма.
– Можно мне с тобой?
Сельма пристально взглянула на дочь. Казалось, она ждала этого вопроса.
– Будет очень хорошо, если мы помолимся вместе. Молитвы детей быстрее доходят до Бога.
Пери кивнула, как и подобает почтительной дочери. За исключением нескольких коротких молитв, зазубренных в школе, настоящий намаз она никогда не совершала, потому что во всех вопросах, связанных с верой, была заодно с отцом, а Менсур, в отличие от своей супруги, молился кратко и без особых церемоний. Он редко употреблял слово «Аллах», предпочитая слово «Танри»[12]12
Бог, создатель, творец (старотур.).
[Закрыть], имевшее более светское звучание. Теперь Пери решилась встать на сторону матери. Для того чтобы спасти жизнь отца, она была готова на все, даже на то, чтобы предать его.
В туалете они произвели ритуальное омовение: умыли лица, вымыли руки и ноги, прополоскали рты. Вода была ледяная, но Пери стоически перенесла все необходимые приготовления к разговору с Богом. Молельных комнат в этом крыле больницы не было, и они вернулись в комнату для посетителей. Телевизор по-прежнему работал, женщина в красном платье с блестками по-прежнему вращала колесо, не утратив надежды на выигрыш.
Вместо молельных ковриков они расстелили на полу свои теплые кофты. Пери в точности повторяла все действия матери. Сельма скрестила руки на груди, то же самое сделала Пери. Сельма опустилась на колени и наклонилась, коснувшись лбом пола; то же самое сделала Пери. Только вот была одна существенная разница. Губы матери беспрестанно двигались, губы дочери оставались неподвижными. Вскоре ее осенило, что так она вряд ли угодит Богу. Безмолвная молитва подобна конверту без письма. Никто, и Бог в том числе, не обрадуется, получив пустой конверт. Значит, она должна что-то сказать. Поразмыслив, Пери горячо зашептала:
– Дорогой Аллах! Мама говорит, что Ты все время смотришь на меня. Конечно, я благодарна Тебе за такое внимание, но все-таки это как-то жутковато, и мне бы очень хотелось хоть иногда оставаться одной. Мама говорит, Ты слышишь все, что я говорю, даже то, что я говорю молча, только себе самой. Тебе известны все мои мысли. Тебе известно все, что уже случилось, и то, что должно случиться. Скажи, Ты видел Дитя Тумана? Никто не видит его, кроме меня. И кроме Тебя, я в этом уверена. Знаешь, что я думаю? У нас, людей, глаза маленькие, для того чтобы моргнуть, нам нужно меньше секунды. А у Тебя глаза огромные. Тебе для того, чтобы моргнуть, нужен целый час. Может, в это время Ты и не видишь моего папу. Когда я сержусь, папа всегда говорит мне: «Ты уже не маленькая и должна уметь прощать». Если Ты сердишься на папу, пожалуйста, прости его и сделай так, чтобы он выздоровел. Он очень хороший. Прошу, моргай всякий раз, когда мой папа совершает грех. Обещаю, я снова стану молиться и буду молиться каждую ночь, пока я жива. Аминь.
Стоя на коленях, Пери заметила, что мать повернула голову сначала направо, потом налево и провела руками по лицу. Девочка в точности скопировала все эти движения. У нее было такое чувство, что она запечатывает конверт, содержащий письмо к Аллаху.
На следующий день Менсур уже сидел на кровати в подушках, болтая с навестившими его друзьями. Через несколько дней его выписали из больницы, предварительно вшив ему электрокардиостимулятор и выдав счет на круглую сумму. Врачи настоятельно советовали ему бросить пить и избегать стрессов, словно стресс был докучливым родственником, которого можно просто не приглашать на обед. Все предостережения Менсур пропускал мимо ушей. После того как он станцевал танго с Азраилом, ангелом смерти, ему нечего больше бояться, заявил он.
Еще долго в ночных кошмарах ее преследовало это жуткое видение: отец, отплясывающий какой-то дикий танец со скелетом, который внезапно оказывался его собственным.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?