Текст книги "Три дочери Евы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tri-docheri-evy-148721.jpg)
Автор книги: Элиф Шафак
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Тайная вечеря
Стамбул, 2016 год
Войдя в просторную столовую, Пери увидела, что все уже расселись и оживленно болтают со своими соседями по столу. Аднан беседовал с давним другом их семьи, управляющим международным инвестиционным банком. По их лицам можно было сразу понять, что разговор идет либо о политике, либо о футболе. Именно эти две темы так возбуждают мужчин, что они, даже в присутствии посторонних, открыто выражают свои эмоции. Хозяин и его супруга сидели на противоположных концах стола. Он с развязностью человека, привыкшего быть в центре внимания, рассказывал какой-то забавный случай, она равнодушно наблюдала за ним. Пери сделала шаг вперед, зная, что сейчас все головы, как по команде, повернутся в ее сторону. Ей отчаянно захотелось на цыпочках проскользнуть в холл, добежать до дубовой входной двери, распахнуть ее и вырваться на свободу. Но хозяйка уже заметила ее:
– Дорогая, что же вы там стоите? Идите к нам.
Пери растянула губы в улыбке и уселась на приготовленный для нее стул. Пока она была в ванной комнате, среди гостей уже разнеслась новость о том, что она попала в аварию. И теперь все поглядывали на нее с сочувственным любопытством, желая услышать подробности.
– Надеюсь, вы не пострадали? – спросила сидевшая неподалеку женщина, владелица рекламного агентства. Волосы ее были уложены в замысловатую прическу, скрепленную заколкой из горного хрусталя, такой огромной, что она напоминала вертел для кебаба. Эта гигантская заколка придавала своей обладательнице несколько устрашающий вид.
– Мы за вас волновались.
– А все-таки что произошло, дорогая? – подхватил управляющий банком.
Пери поймала обеспокоенный взгляд Аднана. На столе перед ним стояла пустая суповая тарелка и бокал с водой. Аднан не употреблял спиртного – ради сохранения здоровья и по религиозным соображениям. В вопросах веры ее муж был очень тверд.
– Со мной не произошло ничего такого, о чем стоило бы рассказывать в столь приятном обществе, – улыбнулась Пери. – Намного интереснее узнать, что вы обсуждали с таким пылом, – повернулась она к банкиру.
– О, одну весьма животрепещущую тему: взятки и коррупцию в Премьер-лиге, – сообщил он. – Есть несколько команд, которые постоянно проигрывают. Если бы я не был столь осмотрительным, то предположил бы, что они получают взятки за проигрыши. – Он бросил на хозяина дома плутовской взгляд.
– Ерунда! – прогрохотал тот. – Если вы намекаете на мою команду, друг мой, то уверяю вас: победа досталась нам потом и кровью.
Пери откинулась на спинку стула, довольная тем, что разговор – по крайней мере, на какое-то время – ушел в сторону от ее персоны.
Горничная подала ей суп, с которым все прочие гости уже расправились, – овощной суп-пюре с козьим сыром. Кто-то, не спрашивая, наполнил ее бокал вином. Красное, из знаменитого региона долины Напа. Прежде чем поднести бокал к губам, она мысленно пожелала покоя душе своего отца.
Оглядывая комнату, она неторопливо принялась за еду. Итальянская мебель, английские канделябры, французские портьеры, персидские ковры и множество диванных подушек с османскими орнаментами. Иными словами, дом, несмотря на свою бьющую в глаза роскошь, был выдержан в том же полувосточном-полуевропейском стиле, что и большинство стамбульских домов. На стенах висели полотна художников, уроженцев Ближнего Востока, известных и еще только входивших в моду. Пери догадывалась, что некоторые картины куплены хозяином за бесценок, а за другие он заплатил втридорога – турецкий художественный рынок, как и политика, был до крайности нестабилен.
В прошлом Пери не раз доводилось бывать на званых обедах, где консервативные мусульмане дружески общались с либеральными выпивохами, не находя в этом большого греха. Когда провозглашались тосты, они вежливо поднимали свои бокалы с водой. В этой части мира религиозные убеждения принимали самые причудливые формы. Например, считалось отнюдь не зазорным употреблять алкоголь весь год и раскаиваться в этом в ночь аль-Кадр, когда человеку прощаются все грехи, если он о них искренне сожалеет. Немало было и таких, кто постился во время Рамадана, надеясь не только оживить религиозное чувство, но и сбросить вес. Высокие духовные порывы соседствовали с самыми мирскими и будничными желаниями. В этой разнородной культуре даже самые ярые рационалисты не отрицали существования джиннов и держали под рукой оберег из голубого стекла – общепризнанное средство от дурного глаза. В то же время самые правоверные мусульмане на Новый год с удовольствием смотрели телевизионные шоу, хлопая в такт движениям девушек, исполнявших танец живота. Вот такая причудливая мозаика. Так называемые современные мусульмане, muslimus modernus.
Впрочем, в последние несколько лет ситуация резко изменилась. Разнообразие оттенков исчезло, ему на смену пришло противостояние черного и белого. Браков, в которых супруги, подобно родителям Пери, придерживались разных взглядов на религию, становилось все меньше. Некая невидимая черта словно разделила общество на два лагеря. Стамбул превратился в скопление сообществ, живущих обособленно друг от друга. Люди теперь относили себя к стану «убежденных мусульман» или «убежденных атеистов». Те, кто хотел усидеть между двумя стульями, с одинаковым пылом пытаясь сговориться и с Всевышним, и с бегом времени, либо исчезли совсем, либо затаились.
Нынешняя вечеринка была не совсем обычной, так как собрала представителей разных лагерей. Пожалуй, это сборище можно назвать «Тайная вечеря турецкой буржуазии», пронеслось в голове у Пери. Она пересчитала сидевших за столом. Вместе с ней их оказалось тринадцать.
– Она даже не слушает, – донесся до нее голос владелицы рекламного агентства.
Осознав, что разговор идет о ней, Пери виновато улыбнулась:
– Простите?
– Ваша дочь рассказала мне, что вы учились в Оксфорде.
Пери подавила тяжкий вздох. Она поискала глазами Дениз, но та обедала со своими друзьями в соседней комнате.
– Вот как, моя дорогая? Какая же вы скрытная! – вступила в разговор хозяйка дома. – Почему вы никогда не рассказывали об этом?
– Наверное, потому, что университет я так и не окончила… – пробормотала Пери.
– Да какая разница! – усмехнулся журналист. – Все равно, можно пускать пыль в глаза…
– Мой брат только этим и занимается! – заявила владелица агентства. – Знакомясь с людьми, он первым делом вставляет: «Когда я был в Оксфорде…» – Она повернулась к Пери. – А в какие годы вы там учились?
– В начале двухтысячных.
– Как и мой брат!
Чувство мучительной неловкости, которое вызывал у Пери этот разговор, усилилось, когда к нему присоединился ее муж:
– Дениз сказала, у тебя есть какая-то фотография. Почему ты никогда ее не показывала?
Пери догадалась, что Аднан нарочно задал столь провокационный вопрос при посторонних. Открытие, что она до сих пор носит в бумажнике фотографию со студенческих времен, причинило ему боль. Конечно, он знал о той истории. Не все, но многое. В конце концов, именно он собирал ее по кусочкам после того, как она покинула Оксфорд.
– Покажите нам, пожалуйста! – настаивал кто-то.
На этот раз сменить тему не удастся, поняла Пери. Всем этим людям до смерти хочется увидеть, как она выглядела в студенческие годы и сильно ли изменилась с тех пор.
Она вытащила фотографию из сумочки и положила на стол. В свете свечей можно было различить улыбки, игравшие на лицах четырех людей из далекого прошлого, которые стояли на фоне убеленного снегом здания Бодлианской библиотеки, и можно было разглядеть, как с карнизов готической башни за их спинами свисают сосульки. Гости рассматривали фотографию и передавали ее дальше, каждый считал себя обязанным отпустить какой-нибудь комментарий.
– Какая вы здесь юная!
– Вы только взгляните на эти волосы! Это химическая завивка?
Когда очередь дошла до владелицы рекламного агентства, она отставила в сторону бокал, взяла фотографию в руки и принялась внимательно ее изучать.
– Подождите-ка, – произнесла она, вскинув бровь, – я где-то видела этого мужчину. – (У Пери упало сердце.) – Я каждый год приезжала к брату. Он показывал мне фотографию этого человека, я уверена… Только вот при каких обстоятельствах… – (Пери сидела с непроницаемым лицом.) – О, вспомнила! Снимок был в газете. Этот человек, известный профессор, чем-то себя запятнал… и в результате был вынужден оставить преподавательскую работу! В общем, какой-то громкий скандал, породивший множество разговоров. – Дама пристально посмотрела на Пери. – Вам, конечно, вся эта история хорошо известна?
Пери молчала. Измыслить мгновенную ложь она была не способна, говорить правду ей не хотелось. К счастью, в столовую вошли горничные с подносами. Воздух наполнился соблазнительными запахами. Когда стали менять тарелки, Пери воспользовалась моментом и спрятала фотографию в сумку. Руки у нее тряслись так сильно, что приходилось скрывать их под столом.
Часть вторая
Университет
Оксфорд, 2000 год
Назпери Налбантоглу, недавняя выпускница стамбульской средней школы, прибыла в Оксфорд в сопровождении своего взволнованного отца и еще более взволнованной матери. Родители собирались провести весь день вместе с дочерью, посмотреть, как она устроится на новом месте, а вечером сесть на поезд до Лондона. Оттуда они намеревались вернуться самолетом в Стамбул, город, где прошли тридцать два года их супружества, несчастливого, но на удивление прочного. Так старая лестница, отчаянно скрипя, служит год за годом, стойко выдерживая натиск времени.
День выдался не из легких. Пару раз Сельма принималась всхлипывать, гордость за дочь боролась в ее душе с жалостью к себе и смятением. Она постоянно обтирала лицо уголком головного платка, якобы для того, чтобы промокнуть пот, на самом деле – чтобы смахнуть слезу. Конечно же, она не могла не гордиться успехами дочери. Никто из их большой родни не удостаивался чести быть принятым в заграничный университет, тем более в Оксфорд. Даже сама мысль о попытке поступить туда никому не приходила в голову, настолько огромной казалась пропасть, разделяющая эти два мира.
И все же, несмотря на радость, она никак не могла смириться с тем, что самое младшее ее дитя, к тому же девочка, будет жить совсем одна в этой далекой стране, где все вокруг чужое и непонятное. То, что Пери подала заявление в университет, не только не спросив разрешения матери, но и даже не поставив ее в известность, глубоко уязвило Сельму. Она знала, что отец был верным сообщником дочери. Когда все решилось, ей оставалось лишь пробормотать какие-то вялые и неубедительные возражения, иначе она наверняка нажила бы в дочери врага, возможно, на всю оставшуюся жизнь. Как бы ей хотелось иметь родственника, пусть даже самого дальнего, главное, чтобы он был правоверным мусульманином, богобоязненным суннитом, говорил бы по-турецки и жил в этом странном городе, в котором предстояло жить Пери. Тогда Сельма могла бы доверить дочь его попечению. Но, увы, ни такого знакомого, ни тем более родственника у Сельмы не было.
Несмотря на горячее желание Менсура видеть дочь студенткой Оксфорда, предстоящая разлука тоже приводила его в отчаяние. Внешне он сохранял спокойствие, но его речь была особенно сбивчивой и бессвязной; о скором расставании он говорил так, как мог бы говорить о землетрясении где-то в далеких краях, – со сдержанной болью и сознанием того, что изменить ничего нельзя. Пери ощущала и до некоторой степени разделяла смятение родителей. Никогда прежде они не разлучались. Она не представляла, что это значит – жить вдали от семьи, родного дома и своей страны.
– Посмотрите, как здесь красиво! – то и дело восклицала Пери.
Тревога, камнем лежавшая у нее на сердце, не могла подавить радостного возбуждения, которое она испытывала в предвкушении новой жизни.
Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь тучи, были теплыми и ласковыми, и, несмотря на порывы холодного осеннего ветра, Пери порой казалось, что вернулось лето. Оксфорд, с его узкими мощеными улочками, зубчатыми башнями, стрельчатыми окнами, лепными портиками и сводчатыми арками, производил впечатление сказочного города из детской книжки. Все вокруг дышало историей, даже кафе и универсальные магазины органично вписывались в старинное окружение. При всей древности Стамбула, прошлое казалось там засидевшимся гостем, которому давно пора отправиться восвояси. Здесь же, в Оксфорде, прошлое и настоящее существовали на равных.
Утром Пери с родителями гуляли по городу, робко хрустя подошвами по гравийным дорожкам. Сады, втиснутые между древними, увитыми плющом стенами университетских корпусов, приводили их в восторг. Они не знали, разрешено ли посторонним заходить в эти сады, но спросить было не у кого. Порой город выглядел удивительно пустынным, и казалось, известняковые стены древних зданий, выстроившихся вдоль улиц, уже тоскуют по людям.
Уставшие и голодные, они отважились зайти в паб на Альфред-стрит, полуподвальное помещение с низкими потолками, скрипучими деревянными половицами и шумными посетителями. Робко усевшись за столик у окна, они принялись озираться по сторонам. Все пили пиво из бокалов, которые пришлись бы впору для рук великанов. Когда к ним подошла официантка, девушка с сережкой в нижней губе, Менсур заказал всем рыбу с жареной картошкой и бутылку белого вина.
– Только представьте, этой пивной несколько сот лет, – произнес Менсур, разглядывая дубовые панели так пристально, словно надеялся увидеть на них некий тайный шифр.
Сельма кивнула, хотя ее больше занимало другое: студенты, что в дальнем углу накачивались пивом, женщина в коротком платье, больше похожем на комбинацию, парень, руки и лицо которого сплошь покрывали татуировки, и его подруга, в кофточке с вырезом, глубоким, как пропасть между Сельмой и ее мужем… Как оставить Пери среди всех этих ужасных людей? Да, западный мир ушел далеко вперед по части науки, образования и технологий, но что стало с его моралью. Опасаясь рассердить мужа и дочь, Сельма не высказывала подобных мыслей вслух, но они разъедали ее изнутри. Она сидела с поджатыми губами, словно сдерживая горькие слова, рвавшиеся наружу. Человека, который хранит верность нравственным принципам, все – и в первую очередь близкие – считают невыносимо скучным, и это очень несправедливо, думала она.
Хотя взгляды и убеждения жены были прекрасно известны Менсуру, он не догадывался, что творится у нее на душе.
– Мы гордимся тобой, Периким! – произнес он.
Второй раз в жизни Пери слышала подобную похвалу из уст отца, и это было невыразимо приятно. Она знала, отец потратил все свои скромные средства, чтобы дать ей возможность учиться, и была полна решимости оправдать его ожидания.
– Выпьем же за нашу талантливую дочь, которая станет украшением лучшего университета в мире! – провозгласил Менсур, когда им принесли вино.
Губы Сельмы сжались еще плотнее.
– Ты ведь знаешь, что Аллах запрещает мне пить, – проронила она.
– Ничего страшного, – возразил Менсур. – Весь грех я возьму на себя. А когда я умру, ты пришлешь мне из рая приглашение.
– Если бы все было так просто, – вздохнула Сельма. – Каждый должен сам оправдать себя в глазах Аллаха.
Менсур закусил губу, чтобы не сказать лишнего. Всякий раз, когда жена изрекала какую-нибудь благочестивую истину вроде этой, у него появлялось неодолимое желание поднять ее на смех.
– Можно подумать, тебе известны все помыслы Аллаха, – ухмыльнулся он. – Ты что, была у Него в голове? Откуда ты знаешь, что у Него на уме?
– Если бы ты читал Коран, ты тоже знал бы все, что Аллах желает сообщить людям, – отчеканила Сельма.
– Прошу вас, не надо ссориться в такой день! – взмолилась Пери и, чтобы сменить тему и снять напряжение, напомнила: – Я ведь скоро приеду в Стамбул. На свадьбу.
Хакан собирался жениться, хотя его старший брат Умут, который после освобождения из тюрьмы поселился в маленьком городке на Средиземном море, до сих пор не был женат. Но Хакан, пренебрегая традицией, заявил, что не намерен ждать своей очереди. Поначалу все думали, что такая поспешность вызвана обстоятельством, о котором не принято говорить вслух, и невесте придется скрывать под свадебным платьем округлившийся живот. Но после выяснилось, что единственная причина кроется в самолюбии жениха.
Они доели свою рыбу в молчании.
В ожидании счета Сельма взяла дочь за руку и прошептала:
– Держись подальше от дурных людей.
– Да-да, мама, конечно.
– Образование, бесспорно, важная вещь, – продолжала Сельма, – но для девушки есть нечто куда более важное. Если ты потеряешь самое главное свое сокровище, это не возместит никакой диплом. Парням терять нечего, а девушке надо быть очень и очень осторожной.
– Да-да, конечно, – повторила Пери, отводя глаза.
«Девственность» – сакральное слово, которое лишь подразумевается, но никогда не произносится вслух. Сколько разговоров между матерями и дочерьми, между тетками и племянницами посвящено этой животрепещущей теме. Вокруг предмета этих разговоров деликатно ходят на цыпочках, словно вокруг спящего, которого ни в коем случае нельзя будить.
– Я доверяю своей дочери! – заявил Менсур, который выпил бутылку вина практически один и теперь был слегка навеселе.
– Я тоже доверяю своей дочери, – сказала Сельма, – но я не доверяю тем, кто ее будет окружать.
– Ну и глупо! – возмутился Менсур. – Если ты доверяешь ей, значит нечего волноваться обо всех прочих.
Губы Сельмы искривились в саркастической усмешке.
– Человек, который каждый день сокращает собственную жизнь, накачиваясь спиртным, вряд ли может считать кого-то глупее себя, – изрекла она.
Теперь, когда родители вновь скрестили мечи, продолжая бесконечную битву, в которой не могло быть победителей, Пери оставалось лишь молча смотреть в окно, на город, которому по крайней мере на ближайшие три года предстояло стать ее домом, ее убежищем, ее святилищем. От тревожных предчувствий в животе появился какой-то неприятный холодок; голова кружилась от мрачных мыслей. Ей вдруг вспомнился шафран – не дешевые подделки, а настоящий, очень дорогой, который на стамбульских базарах продавался в изящных стеклянных флакончиках. Так вот запас ее оптимизма был столь же невелик и потому драгоценен.
Карта мира
Оксфорд, 2000 год
– Привет! – раздался голос за их спинами, когда они подошли к главному зданию ее колледжа, где их должна была ждать какая-то студентка-второкурсница, которой было поручено помочь новенькой освоиться.
Обернувшись, они увидели высокую стройную девушку с гордой осанкой юной султанши. На ней была светло-розовая юбка, в точности такого нежного оттенка, как меренги с розовой водой, которые Пери обожала в детстве. Темные вьющиеся волосы девушки рассыпались по плечам и безупречно прямой спине. Губы были густо накрашены ярко-красной помадой, щеки нарумянены. Глаза, темные, широко расставленные, казались еще больше и ярче благодаря бирюзовым теням и черной подводке. Щедрый макияж, подобно флагу страны с нестабильным положением, призван был возвестить всему миру не только о ее независимости, но и о ее непредсказуемости.
– Добро пожаловать в Оксфорд! – произнесла девушка, сверкнув белозубой улыбкой, и протянула руку с длинными наманикюренными ногтями. – Меня зовут Ширин.
Свое имя она произнесла, максимально протянув каждую гласную: Шииирииин.
Хотя большой нос с горбинкой и выступающий вперед подбородок никак не соответствовали общепринятым нормам женской привлекательности, девушку окружала аура такого неотразимого обаяния, что она казалась красавицей. Пери, мгновенно ощутившая на себе власть этого обаяния, широко улыбнулась и шагнула вперед.
– Привет, меня зовут Пери. А это мои родители, – сообщила она и мысленно добавила: «Сегодня мы притворяемся нормальной семьей».
– Рада познакомиться. Я слышала, вы из Турции. А я родилась в Тегеране, но не была там с самого детства.
При слове «там» Ширин махнула рукой, словно Иран был где-то за углом.
– Ну что, готовы совершить небольшую экскурсию?
Пери и Менсур с энтузиазмом закивали, Сельма скользнула неодобрительным взглядом по высоким каблукам, короткой юбке и ярко накрашенному лицу девушки. По ее мнению, эта Ширин совсем не походила на студентку. И еще меньше походила на уроженку Ирана.
– Хороши же здесь студенты, ничего не скажешь, – пробормотала она по-турецки.
Пери, опасаясь, что эта британо-иранская девушка понимает турецкий, умоляюще прошипела:
– Прошу, мама, не надо.
– Тогда вперед! – воскликнула Ширин. – Обычно мы начинаем с нашего колледжа, а потом отправляемся гулять по городу. Но я люблю нарушать правила. За мной, народ!
Увлекая их за собой по кривым узеньким улочкам старого города, Ширин прочла целую лекцию по истории Оксфорда. Живая и остроумная, она говорила так быстро, что слова ее сливались в стремительный поток, в котором Налбантоглу порой захлебывались. Особенно тяжело приходилось Сельме. Старомодный базовый английский, который она учила в школе, был основательно подзабыт и к тому же не имел ничего общего с тарабарской болтовней, которую она слышала сейчас. Пери приняла на себя обязанности переводчика, но перевод ее отнюдь не был синхронным. Все, что могло вызвать у матери раздражение, она старательно корректировала.
Ширин объяснила, что все колледжи в Оксфорде существуют независимо друг от друга и имеют собственное правление, наделенное широкими полномочиями. Это неожиданное открытие встревожило Менсура.
– Но ведь должен быть президент, управляющий всем университетом, не так ли? – уточнил он на своем ломаном английском и нервно огляделся по сторонам, словно опасаясь, что город вот-вот поглотит пучина анархии.
– А зачем? – удивилась Ширин. – По-моему, избыток власти, в точности как избыток чеснока, не приносит пользы, а только портит вкус.
Менсур, который всю свою сознательную жизнь мечтал о сильной централизованной власти, способной противостоять росту исламского фундаментализма, никак не мог разделить подобного мнения. Он сравнивал власть не с чесноком, а с известковым раствором, скрепляющим разрозненные кирпичики. Не будет власти – все общественное здание рухнет.
– Иногда власть приносит очень много пользы, – заявил он. – Например, если лидер отстаивает права женщин. Согласны?
– Такому лидеру я бы сказала спасибо, но я способна защитить свои права сама, – улыбнулась Ширин. – Зачем перепоручать кому-то столь важное дело!
Произнеся это, Ширин бросила взгляд на Сельму, на ее надвинутый до бровей платок и длинное бесформенное пальто. Пери, всегда очень чуткая к настроениям других людей, поняла, что неприязнь, возникшая между матерью и Ширин, была взаимной. Эта британо-иранская девушка явно презирала женщин, превращающих себя в пугало, и не считала нужным это скрывать.
– Идем, мама.
Пери тихонько потянула Сельму за руку, на которой сохранились следы ожога – напоминание о давней чистке ковров. Мать с дочерью немного отстали.
На ступеньках Музея Эшмола они увидели страстно целующуюся парочку. Пери вспыхнула, словно это ее застали в объятиях парня. Краем глаза она заметила, как нахмурилась мать. А ведь именно она, ее мать, оставила Пери в полном неведении во всем, что касалось секса. Как-то раз, когда маленькая Пери была с матерью в хаммаме, она спросила, что за штучка болтается между ног у маленького мальчика, которого мать привела с собой. Вместо ответа Сельма повернулась к матери мальчика и обрушила на нее град упреков, смысла которых Пери не поняла, так как шум воды в мраморных фонтанах заглушал слова. Она чувствовала себя обиженной и виноватой одновременно, ведь, судя по реакции матери, она проявила интерес к тому, чем интересоваться нельзя.
Но прошло время, и любопытство вновь одержало верх. Однажды она отважилась спросить у матери, не приходило ли ей в голову сделать аборт, когда, много лет спустя после появления на свет второго сына, она узнала, что снова беременна. Ведь родители были уже не молоды и могли решить, что еще один ребенок им не нужен.
– Да, когда я забеременела тобой, мне было сорок четыре года. Конечно, у меня были опасения, – призналась мать. – Неловко было ходить с животом в таком возрасте.
– Но ты не думала прервать беременность? – настаивала Пери.
– Тогда это было запрещено. А самое главное, это великий грех. Я сказала себе: пусть мне будет стыдно перед соседями, но не перед Аллахом. И благополучно выносила и родила тебя.
Пери так и не призналась матери, как сильно разочаровал ее этот ответ. Она надеялась услышать что-то более нежное и человечное.
Как я могла сделать аборт, ведь я уже любила тебя, как только узнала, что беременна. Или же: Я уже решилась прервать беременность и нашла женщину, готовую мне помочь. Но накануне увидела тебя во сне – маленькую девочку с зелеными глазами…
А со слов матери выходило, что Пери появилась на свет в результате борьбы двух мрачных сил: Греха и Стыда.
* * *
Они посетили колледж, где Пери предстояло жить и учиться. Общежитие располагалось в переднем здании замкнутого прямоугольника корпусов и, по единодушному мнению всех Налбантоглу, выглядело так величественно, что больше напоминало музей. Высокие потолки, дубовые панели на стенах, витающий вокруг дух вековых традиций – все это произвело на Пери неизгладимое впечатление. А вот размеры ее крохотной комнатки и суровая простота обстановки, резко контрастировавшая с внешней роскошью здания, разочаровали. Раковина для умывания, платяной шкаф, бюро, кровать, стул и письменный стол. Только необходимое, никаких излишеств. Впрочем, разочарование, которое Пери, кстати, ничем не выдала, быстро улетучилось. Собственная комната, какой бы она ни была, сулила ей счастье неведомой прежде свободы.
Когда они спускались по узкой лестнице, где приходилось прижиматься к стене, пропуская идущих навстречу студентов, Ширин повернулась к Пери и подмигнула.
– Если хочешь побыстрее завести друзей, никогда не закрывай дверь! – посоветовала она. – Люди сразу поймут, что ты жаждешь общения. А закрытая дверь означает: «Оставьте меня в покое, мне и одной хорошо!»
– Правда? – прошептала Пери, не хотевшая, чтобы разговор долетел до ушей родителей. – А как же я смогу заниматься, если ко мне будут все время заходить?
В ответ Ширин только хихикнула, словно упоминание о занятиях было чрезвычайно забавной шуткой.
После колледжа они осмотрели Ротонду Радклифа, Шелдонский театр и Музей истории науки, где были выставлены первые научные приборы, которыми пользовались ученые древности. Потом Ширин повела их в Бодлианскую библиотеку. Она объяснила, что Бодли, как называют библиотеку студенты и преподаватели, имеет множество подземных этажей, в которых расположены книгохранилища. Каждый студент, прежде чем быть допущенным в библиотеку, клятвенно обещает не воровать книги. В библиотеках некоторых колледжей книги до сих пор приковывают к полкам цепями, как в Средневековье.
Менсур указал на надпись, украшавшую гербовый щит на стене:
– Что здесь написано?
– Dominus illuminatio mea. «Господь – просвещение мое», – пояснила Ширин и возвела глаза к небесам – то ли насмешливо, то ли случайно.
Сельма, понявшая смысл жеста лучше, чем смысл слов, толкнула мужа в бок:
– В турецких университетах такие надписи на стенах тебя бы возмутили. Сразу бы начал твердить, что это все происки религиозных фанатиков, мол, лагерь террористов-смертников тут устроили. А здесь тебя такие лозунги не смущают.
– Дело в том, что в Европе религия имеет совсем другую природу, – пояснил Менсур, не желавший вступать в дискуссию.
– Как это? – недоверчиво покачала головой Сельма. – Религия везде религия.
– Ты не права. Иногда религия бывает слишком… требовательной, – сказал Менсур, сам сознавая, что слова его звучат по-детски беспомощно. – Пойми, в Европе религия не стремится подчинить себе всю жизнь общества. Здесь наука свободна!
– В Аль-Андалусе наука процветала! – возразила Сельма. – Узумбаз-эфенди, да благословит Аллах его душу, все нам объяснил. Кто, по-твоему, изобрел алгебру? А ветряную мельницу? Зубную пасту? Кофе? Прививки? Шампунь? Мусульмане, вот кто! Когда европейцы еще умывались в тазу, мы уже строили великолепные хаммамы, благоухавшие розовой водой. Это мы обучили европейцев гигиене, хотя теперь они делают вид, что все было в точности наоборот.
– Какая разница, где тысячу лет назад было сделано то или иное изобретение, – пожал плечами Менсур. – По части научных достижений Европа оставила мусульманский мир далеко позади, и спорить с этим бессмысленно.
– Папа, мама, прошу вас, хватит, – умоляюще бормотала Пери, страдавшая оттого, что родители устроили очередную перепалку при посторонних.
Ширин, возможно уловив, в чем суть противоречий, и желая подлить масла в огонь, а возможно по совпадению, стала рассказывать о том, что многие самые старые колледжи Оксфорда были основаны на месте христианских монастырей. Этого Пери переводить для матери на турецкий не стала.
Когда они поднимались по лестнице, Пери остановилась, чтобы прочесть имена благотворителей библиотеки, выбитые на бронзовой табличке. С незапамятных времен и до наших дней люди, наделенные богатством и влиянием, пополняли это богатейшее книжное собрание. С грустью она подумала о том, какая участь ожидала бы подобную библиотеку в Стамбуле. В течение столетий ее несколько раз наверняка уничтожили бы до основания, чтобы потом возродить вновь, отстроить в ином архитектурном стиле и дать новое имя, связанное с господствующей идеологией. В конце концов библиотеку сочли бы совершенно ненужной и превратили в казармы для солдат или, что наиболее вероятно, в очередной торговый центр. Пери подавила вздох.
– Ты чем-то расстроена? – тихо спросила Ширин.
– Нет, что ты. Жаль только, в Турции нет таких чудесных библиотек, – ответила Пери.
– Будем надеяться, что все изменится к лучшему, сестра. В Европе книги начали печатать еще в Средние века. Не знаю, когда это начали делать на Ближнем Востоке, но одно знаю точно: мы сами обрекли себя на невежество. Я имею в виду Иран, Турцию, Египет. Спору нет, у этих стран есть многое – богатая культура, дивная музыка, вкусная еда. Но книги – это знание, а знание – сила. Мы многое упустили, и неизвестно, сумеем ли наверстать.
– Двести восемьдесят семь лет, – едва слышно пробормотала Пери.
– Что?
– Прости, размышляю вслух. Гутенберг изобрел свой печатный станок примерно в тысяча четыреста сороковом году. В начале шестнадцатого века в Италии были изданы первые книги на арабском языке. А в Османской империи Ибрагим Мутеферрика начал печатать книги только в восемнадцатом веке, и цензура была чрезвычайно жесткой. Так или иначе, мусульманский мир отстает от Европы примерно на двести восемьдесят семь лет.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?