Читать книгу "Двор Опалённых Сердец"

И он был голым.

Снова.

Снова, чёрт возьми.

Простыня небрежно прикрывала бёдра, но всё остальное – грудь, живот, руки – было открыто. Бронзовая кожа, чёткие линии мышц, шрамы на рёбрах и плечах. На левом предплечье я заметила родинку – маленькую, тёмную, чуть выше запястья. Почему-то эта деталь – такая человеческая, такая обычная – сделала его более реальным.

Я застыла в дверном проёме, уставившись.

Он медленно поднял голову.

И золотые глаза впились в меня с такой интенсивностью, что воздух загустел.

В тусклом свете они светились. Не метафорически – буквально. Слабое мерцание, как у кошки. Золото с вкраплениями янтаря, расходящееся от зрачков тонкими лучами. Неестественно яркое.

Я видела много взглядов в своей жизни. Голодных. Злых. Отчаянных.

Но этот был как удар. Как разряд электричества. Хищный и острый, полный холодной оценки и чего-то тёмного, что заставляло первобытную часть мозга шептать: беги.

Но я не из тех, кто бегает.

Его губы изогнулись в медленной, ленивой усмешке.

– Ты вернулась, – его голос был низким, хрипловатым, с акцентом, который делал каждое слово похожим на музыку. – Как предсказуемо.

Я моргнула.

Сердце пропустило удар.

– Что? Ты говоришь по-английски?

Усмешка стала шире. Он откинулся назад, прислонившись к стене, и движение было таким расслабленным, таким уверенным, что я на секунду забыла, что он прикован. Его пальцы легли на колено – небрежно, грациозно, слишком плавно.

– Говорю, – он произнёс это слово медленно, раскатисто, с отвращением, словно оно оставляло неприятное послевкусие. – На этом примитивном наречии. Этом жалком подобии языка. – Он провёл языком по нижней губе, и жест был настолько непристойным, что я почувствовала, как краснеют уши. – Изъясняться на нём – всё равно что мычать, как скот на бойне. Грубо. Неуклюже. Как если бы ты пыталась петь с камнями во рту. – Он пожал плечами, мышцы перекатились под кожей. – Но когда оказываешься в аду, приходится говорить на языке демонов.

Я захлопнула рот, который предательски приоткрылся.

– Ничего себе. А ты, оказывается, мудак.

Его улыбка не дрогнула. Напротив – стала ещё шире, обнажая слишком белые, слишком ровные зубы.

– Как и ты, судя по всему, – он наклонил голову набок, и движение было настолько грациозным, настолько нечеловеческим, что мурашки побежали по коже. – Иначе не пришла бы сюда. Не стала бы рисковать, пробираясь в палату заключённого. Не смотрела бы на меня так, словно оцениваешь, сколько я стою на рынке.

Точка для него.

Я оттолкнулась от двери, заковыляла ближе на костылях – медленно, держа его взгляд. Остановилась у края кровати, скрестила руки.

– Ладно, солнышко, – я выдержала паузу, наслаждаясь тем, как его бровь приподнялась. – Давай начистоту.

– Солнышко? – Он повторил слово медленно, пробуя на вкус, и в золотых глазах плясали искорки. – Это обращение? Или оскорбление?

– На твой выбор, – я пожала плечами. – Хотя, учитывая, что ты снова голый, я бы сказала – это наблюдение. – Я окинула его взглядом – демонстративно, цинично, от головы до простыни на бёдрах. – Это, типа, твой стиль жизни? Саботаж больничного дресс-кода? Или у тебя аллергия на ткань?

Что-то тёмное мелькнуло в его глазах. Раздражение. Но усмешка осталась.

– Ваша одежда отвратительна, – он произнёс это так, словно речь шла о пытке. – Ткань грубая, колючая, как мешковина. Швы впиваются в кожу. Запах… – Он поморщился. – Мёртвый. Неестественный. Как будто её пропитали какими-то ядовитыми снадобьями. – Он потянул цепь, указав на скомканную больничную рубашку в углу. – Я пытался терпеть. Но предпочёл наготу этому убожеству.

Я фыркнула.

– Убожеству. Ясно. Ну извини, ваше величество, что наша цивилизация не соответствует твоим высоким стандартам.

– Должна извиниться, – согласился он серьёзно, и я не сразу поняла, что он издевается. – Ваш мир – это оскорбление чувств. Воздух отравлен. Еда безвкусна. Свет мёртвый. Даже звёзды… – Его лицо потемнело. – Даже звёзды не те.

Что-то в его голосе – тоска, глубокая и древняя – заставило меня замолчать.

Я сглотнула.

– Слушай, я не пришла сюда обсуждать наш дресс-код, – я выпрямилась, встречая его взгляд. – Давай по делу. Ты странный. Твоя ДНК не совпадает ни с одной базой. У тебя нет отпечатков пальцев. Ты говоришь на языке, которого не существует. – Я сделала паузу. – И я хочу знать: кто заплатит больше всего за информацию о тебе? Военные? Частные лаборатории? Или есть кто-то ещё, кто готов выложить миллионы, чтобы найти тебя?

Его глаза сузились. Золото потемнело, как расплавленный металл.

– Корысть, – он произнёс это слово медленно, смакуя каждый слог, и в его голосе прозвучало что-то похожее на… одобрение? – Значит, не доброта сердца привела тебя сюда. Не жалость. Не героические порывы. – Он откинулся назад, и его губы изогнулись. – Какое облегчение. Я начал беспокоиться, что ты окажешься очередной скучной героиней, желающей спасти бедного потерянного принца.

– Доброта не оплачивает счета, – я пожала плечами, игнорируя то, как его взгляд скользнул по моей шее, задержался на пульсирующей вене. – А у меня их предостаточно. Так что да, корысть. Ты – аномалия. Загадка. А загадки можно продать дорого, если знать, кому предложить.

Он рассмеялся – низко, хрипло, и звук отозвался где-то глубоко в животе, заставил что-то тёплое и неуместное шевельнуться там.

Прекрати. Сосредоточься.

– Ты хочешь продать меня? – В его голосе звучало неприкрытое веселье. – Как смело. Как по-настоящему… – Он замолчал, подбирая слово, и его язык снова скользнул по губе. – …беспринципно. Мне нравится.

– Информацию о тебе, – уточнила я, стараясь не смотреть на его рот. – Есть разница.

– Ничтожная, – он потянул цепь, проверяя, и мышцы на его руках напряглись под бронзовой кожей. Но мне нравится твоя честность. Редкая черта среди твоего вида.

– Среди людей, ты хотел сказать?

– Среди смертных, – поправил он, и в его голосе прозвучало что-то холодное и древнее. Что-то, от чего волоски на затылке встали дыбом. – Жалких существ с короткими жизнями и ещё более короткой памятью. Мотыльков, живущих один день и считающих это вечностью.

Я присвистнула, игнорируя холодок.

– Ого. Ты действительно высокомерный засранец. Это у всех вас там – откуда ты родом – или тебе просто повезло?

Его губы дрогнули. Почти улыбка. Его взгляд стал теплее – на градус, может, два.

– У всех, – он наклонился вперёд, насколько позволяла цепь, и золотые глаза впились в мои. Расстояние сократилось. Я почувствовала запах – что-то лесное, земляное, хвойное с примесью чего-то тёплого и пряного. – Но я был королём. Так что у меня больше оснований, чем у других.

– Был, – я подчеркнула слово, подавшись вперёд, встречая его вызов. Наши лица оказались в опасной близости. Я видела золотые искорки в его зрачках, тонкую сеть более тёмных линий, расходящихся от радужки. – Прошедшее время. Сейчас ты прикован к стене в больнице для смертных, говоришь на примитивном языке и пахнешь антисептиком. Не слишком королевски, если честно.

Что-то тёмное мелькнуло в его глазах. Опасное. Зрачки расширились, золото потемнело почти до оранжевого.

Мышца дёрнулась на его челюсти.

Пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели.

Когда он заговорил, голос был тише. Мягче. Но от этого только более угрожающим:

– Осторожнее, маленькая дерзость, – каждое слово прозвучало как предупреждение, обёрнутое в шёлк. – Даже прикованный, даже лишённый силы, я всё ещё опаснее, чем всё, с чем ты когда-либо сталкивалась. Помни об этом.

Я не отступила. Не моргнула. Просто держала его взгляд, пока воздух между нами густел, наполняясь чем-то электрическим и опасным.

– Опаснее людей Винни Кроу? – Я выгнула бровь, откидываясь назад, демонстративно расслабляясь. – Потому что они довольно убедительно дали мне понять, что я должна им кучу денег. Сломали мне ногу для наглядности. Избили для пущего эффекта. И я всё ещё здесь. Всё ещё дышу. Так что прости, ваше величество, но твои угрозы не впечатляют.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала чувствовать себя неуютно. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на синяках под глазами, спустился к моей сломанной ноге.

Что-то изменилось в его выражении. Потемнело. Стало более сосредоточенным.

– Короче, хочешь помощи – плати, —выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Наличными. Вперёд. Или хотя бы гарантиями. Потому что твои обещания мне не интересны, солнышко.

Его глаза сузились. На секунду – на одну долю секунды – в них мелькнуло что-то опасное.

Потом он рассмеялся.

– Солнышко, – он повторил медленно, словно пробуя слово на вкус. – Ты уже второй раз называешь меня так. – Усмешка стала шире, более самодовольной. – И знаешь что? Ты попала в самую точку, маленькая дерзость. Прямо в самую суть. – Он откинулся назад, и в золотых глазах плясали искры веселья. – Я Оберон, Король Лета. Владыкой Солнца. Повелителем огня и света. Так что да. Солнышко подходит идеально.

Я уставилась на него.

– Король Лета. Ты издеваешься.

– Нет, – его голос стал холодным. – Я абсолютно серьёзен. Я был фейри. Бессмертным. Древним. Правителем королевства, которое существовало тысячи лет, пока твой вид ещё жил в пещерах.

– Фейри, – повторила я медленно, пробуя слово на вкус. Оно звучало нелепо. Как сказка. Как бред. – Ты… фейри. Как в… сказках? С крыльями и феями?

Его лицо исказилось от отвращения.

– Феи – это жалкие насекомые с крылышками из твоих детских книжек, – прорычал он. – Я – фейри. Бессмертный. Древний. Созданный из магии и силы земли.

Я уставилась на него, а потом рассмеялась.

Не потому что было смешно. А потому что альтернатива – поверить – была настолько безумной, настолько невозможной, что смех был единственной защитой.

– Ты не можешь говорить серьёзно.

Его глаза сузились.

– Я абсолютно серьёзен.

– Фейри, – я повторила, всё ещё хихикая, хотя звук был истеричным. – Фейри. Господи. Я думала, ты просто ненормальный. Или из секты. Или под наркотой. Но ты действительно веришь в это дерьмо.

– Я не верю, – его голос стал холодным, резким, как удар. – Я знаю. Потому что я им был. До того, как меня швырнули в этот гребаный мир. До того, как моё тело изменилось. – Его рука метнулась к голове, пальцы провели по ушам – по округлым, человеческим ушам. – Мои уши были острыми. Мои глаза видели в темноте. Моя кожа переливалась под солнечным светом. Моя сила… – Голос надломился. – Моя сила могла сровнять горы.

Я перестала смеяться.

Потому что в его голосе была боль. Настоящая, глубокая, всепоглощающая.

И в его глазах – отчаяние.

Я сглотнула, горло пересохло.

– Допустим – допустим – я тебе верю, – я подалась вперёд, держа его взгляд. – Какие гарантии, что ты не кинешь меня, как только освободишься?

Его губы изогнулись в подобии улыбки.

– Никаких.

Я моргнула.

– Что?

– Никаких гарантий, – повторил он спокойно. – Кроме одной. – Он поднял руку, показал запястье. На коже виднелись тонкие линии – шрамы, складывающиеся в узор. Как корона, окружённая языками пламени. – Я предлагаю тебе договор. Скреплённый кровью и магией. Нерушимый. Абсолютный.

Мурашки побежали по коже.

– Договор.

– Да, – его голос стал тише, более соблазнительным. – Ты становишься моим проводником. Помогаешь мне ориентироваться в этом мире. Находишь портал. Приводишь меня к границе между мирами. И взамен – когда я пересеку её, когда вернусь домой и восстановлю силу, – я дам тебе всё, что пожелаешь.

Я фыркнула.

– Когда пересечёшь. Когда вернёшься. Когда восстановишь силу. – Я медленно выгнула бровь. – Много условий для гарантии. Звучит как «когда рак на горе свистнет». Или как «чек в конверте, честное слово».

Его губы дрогнули – то ли от раздражения, то ли от сдерживаемой усмешки.

– Ты не веришь мне.

– Конечно, не верю, – я скрестила руки. – Ты буквально только что сказал, что у меня нет никаких гарантий. А теперь предлагаешь сделку, которая зависит от кучи «если» и «когда». – Я наклонила голову. – Так что давай конкретнее, Солнышко. Что я получу здесь и сейчас? Кроме риска и головной боли?

– Не доверяешь мне? – В его голосе звучала усмешка. – Умно. Не стоит. Но у тебя нет выбора, маленькая дерзость. Потому что я – единственный шанс, который у тебя есть.

– Откуда ты знаешь, что мне нужен шанс?

Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на синяках под глазами.

– Потому что ты здесь. Потому что ты рискуешь. – Он наклонил голову, и золотые глаза впились в мои. – Потому что вчера ты врезалась в меня в коридоре, когда я планировал сбежать. И вместо того, чтобы кричать, вместо того, чтобы звать на помощь, ты смотрела на меня так, словно оценивала. Словно думала – как я могу это использовать?

Я застыла.

Чёрт.

Его усмешка стала шире. Более хищной. Глаза заблестели золотом – ярким, насмешливым.

– Или, – он наклонил голову, и в его голосе прозвучало что-то тёмное, издевательское, – ты оценивала что-то другое?

Секунду я просто смотрела на него.

А потом расхохоталась.

Громко. Резко. От всей души.

– Серьёзно? – Я откинулась на спинку кровати, всё ещё давясь смехом. – Ты сейчас пытаешься меня смутить? Загнать в угол воспоминанием о том злополучном моменте в коридоре?

Его усмешка чуть дрогнула.

– Солнышко, – я вытерла слезинку, которая выступила от смеха, – мне двадцать пять. Я выросла в интернате. – Я скользнула взглядом вниз, потом обратно к его лицу, и моя улыбка была чистым ядом. – Видела я всякого. Твой? Семь из десяти. Может, восемь, если прищуриться и войти в положение. Вчера я, конечно, преувеличила – хотела быть вежливой. Но теперь вижу: вежливость ты принял за слабость.

Тишина.

Гробовая.

Его глаза сузились – золото потемнело, стало расплавленным.

– Семь, – повторил он медленно, и в голосе зазвучало нечто опасное.

– Щедро, – кивнула я, пожимая плечами. – Учитывая освещение и панику. Если честно? Это максимум средний менеджер среднего звена. Король? – Я фыркнула. – Переоцениваешь себя, приятель.

Его челюсть сжалась. Мышцы на руках напряглись.

– Ты… – начал он низким, рычащим голосом.

– Лгу? – перебила я невинно. – Может быть. А может, и нет. Но видела бы ты своё лицо сейчас. – Я наклонилась вперёд, уперев подбородок в ладонь. – Задело эго, а? Что смертная девчонка не упала в обморок от вида твоего величественного… – я сделала неопределённый жест рукой, – …королевского скипетра?

Тишина затянулась.

Он смотрел на меня – долго, пристально, – и я видела, как за золотом радужки крутятся мысли, пересчитываются варианты.

А потом его губы медленно изогнулись в улыбке.

Другой.

Заинтересованной.

– Ты не такая, как другие смертные, – произнёс он наконец, и в голосе звучало нечто похожее на удивление.

– Спасибо за новость, – я закатила глаза и поднялась с кровати, хватаясь за костыли. – А теперь слушай внимательно, Солнышко. Я решила с тобой не связываться. – Я встретила его взгляд – холодно, расчётливо. – Всё-таки продать инфу о тебе будет проще и быстрее, чем слушать весь этот бред про магию, договоры и королевства.

Его лицо вытянулось.

Усмешка исчезла.

– Что? – выдавил он, и золотые глаза потемнели, стали почти чёрными.

– Ты слышал, – я пожала плечами, разворачиваясь к двери. – Удачи с твоими врагами, Король Лета. Надеюсь, они заплатят больше, чем ты мог бы.

– Стой, – его голос был низким, опасным. – Ты не посмеешь…

Я обернулась через плечо, и моя улыбка была ядовитой.

– Посмотрим.

Я сделала шаг к двери.

И в этот момент звук вернулся.

Громче. Ближе.

Царапанье. Скрежет. Шёпот.

Он резко повернул голову к двери. Тело напряглось. Мышцы натянулись как струны.

– Гребаные гримы, – прошипел он. – Они здесь.

– Кто…?

БАХ!

Дверь содрогнулась.

Я вскрикнула, отшатнулась.

Он рывком дёрнул цепь, металл впился в кожу запястья.

– Освободи меня, – его голос был ледяным. Командным. – Сейчас. Или твоё перепуганное личико будет последним, что я увижу перед смертью. И честно? Я предпочту что-нибудь более приятное на прощание.

Ещё один удар.

Дерево треснуло.

И дверь распахнулась.

Глава 3

Я видела много странного дерьма в своей жизни.

Мафиози, которые коллекционировали фарфоровых единорогов. Хакера, который работал только под классическую музыку и в костюме викторианской эпохи. Клиента, который платил биткоинами за взлом базы данных ветеринарной клиники, потому что был уверен, что его хомяк – реинкарнация Наполеона.

Но то, что ввалилось в палату, переплюнуло всё.

Три существа. Каждое ростом с десятилетнего ребёнка, но сложенное как бодибилдер на стероидах. Серая кожа, покрытая бородавками и наростами. Длинные руки, почти до пола, с пальцами, заканчивающимися чёрными когтями. И лица…

Господи. Лица.

Плоские носы, почти как у летучих мышей. Рты, слишком широкие, полные игольчатых зубов, которые торчали под всеми углами. Глаза – маленькие, жёлтые, светящиеся тусклым больным светом – впились в меня с таким голодом, что желудок свело судорогой.

Они пахли. Гнилью. Разложением. Сточными водами, которые слишком долго жарились на солнце.

Время остановилось.

Мой мозг завис, пытаясь обработать невозможное.

Это не люди. Это НЕ люди.

Одно из существ шагнуло вперёд, и его когти щёлкнули о линолеум – резко, отчётливо, как удары метронома перед казнью. Голова наклонилась набок – слишком сильно, под неестественным углом – и широкий рот растянулся в подобии улыбки.

Оно заговорило.

Голос был хриплым, скрипучим, как ржавые петли. Слова – на том же певучем языке, что и у Оберона, но искажённые, испорченные, словно кто-то взял музыку и пропустил через мясорубку.

– Эйлар'тхе нисса джил…

– Смертная!

Рык Оберона вырвал меня из ступора.

Я дёрнулась, обернулась. Он рванулся вперёд, насколько позволяла цепь, мышцы натянулись до предела. Золотые глаза полыхали яростью.

– Освободи меня! СЕЙЧАС!

Моё тело двинулось раньше, чем мозг успел возразить.

Костыли грохнулись на пол. Я бросилась к кровати, пальцы нащупали наручник на его запястье. Металл был холодным, замок старомодный.

– Ключа нет! – выдохнула я, дёргая цепь. Проклятье!

– Тогда сломай! – Его голос был низким, командным, абсолютно уверенным, что я найду способ.

Один из гримов зашипел. Звук был мокрым, булькающим, как будто у него в горле плескалась жидкость. Он шагнул ближе. Потом ещё один шаг.

Мой взгляд метнулся по палате. Стул. Тумбочка. Капельница.

Там. У окна. Огнетушитель.

Я рванула к нему, волоча гипс за собой. Каждый шаг отдавался болью в ноге, но адреналин заглушал всё. Схватила красный баллон, сорвала его с креплений и развернулась.

Один из гримов был в двух метрах от меня.

Я увидела его глаза – жёлтые, горящие, полные голода – и что-то первобытное внутри меня заорало: беги.

Но бежать было некуда.

Я подняла огнетушитель и ударила.

Тяжёлый металл врезался в серую голову с мерзким хрустом. Существо пронзительно взвизгнуло, как ногти по стеклу и отшатнулось, прижимая лапы к морде.

Там, где огнетушитель коснулся кожи, плоть зашипела. Дым. Запах паленого мяса и серы ударил в нос. Кожа чернела, пузырилась, словно её жгли кислотой. Грим завыл, дёргаясь, тряся головой – чёрная жидкость брызнула из раны, забрызгала пол.

Не кровь. Что-то более густое. Вонючее. Дымящееся.

Я смотрела на огнетушитель в своих руках. На чёрную кровь. На дёргающееся тело.

Я только что убила живое существо.

Желудок свело. Руки тряслись. «Господи. Господи Иисусе. Что происходит с моей жизнью?»

– Семь из десяти, – послышался насмешливый голос Оберона.

Я медленно повернула голову.

– Что. Ты. Сказал? – Голос дрожал – от адреналина, шока, ярости.

– За технику исполнения. – Его золотые глаза сверкнули азартом, как у хищника в разгаре охоты. – Замах неплохой, но стойка подкачала. Слишком широко расставила ноги – потеряла баланс.

– Тебе сейчас прилетит этой штукой по-твоему шесть-из-десяти достоинству, – прошипела я, но руки всё ещё тряслись, и мы оба это видели. – Что с ним?

– Железо! – усмехнулся Оберон плотоядно, дёргая цепь так, что металл звенел. – Оно жжёт их! Жжёт всех тварей Иного мира! – Его золотые глаза полыхнули яростью и чем-то ещё – торжеством. – Теперь КО МНЕ! Освободи меня, и я покажу этим низшим, что значит охотиться на КОРОЛЯ!

Я развернулась и побежала – насколько можно бежать с гипсом, волоча ногу, зажав огнетушитель в руках как оружие.

Грим справа бросился наперерез.

Быстро. Слишком быстро. Длинные руки размахнулись, когти блеснули в тусклом свете.

– ВНИЗ!

Я упала, даже не думая. Гипс врезался в пол, боль взорвалась в колене, но я перекатилась – именно в тот момент, когда когти просвистели над моей головой, раздирая воздух там, где секунду назад была моя шея.

Оберон рванулся вперёд. Цепь натянулась до предела, металл скрипнул. Его свободная рука метнулась вперёд, схватила грима за горло и дёрнула на себя.

Существо взвизгнуло, задёргалось. Оберон притянул его ближе и его пальцы вонзились в серую кожу. Я услышала хруст. Мокрый. Отвратительный. Тело грима обмякло. Он швырнул его в сторону, как тряпичную куклу.

– Эту штуку! Железную! Давай сюда! – крикнул он, протягивая руку.

Я швырнула баллон. Он поймал его одной рукой – легко, словно вещь ничего не весила.

Третий грим набросился на него сзади, когти нацелились на спину.

Оберон развернулся – молниеносно, плавно, как танцор – и огнетушитель описал дугу в воздухе. Удар пришёлся прямо в челюсть. Грим отлетел на метр, врезался в стену, осел на пол.

Тишина.

Три тела на полу. Чёрная жидкость растекалась лужами, пропитывала линолеум.

Оберон стоял, тяжело дыша, огнетушитель всё ещё сжат в руке. Мышцы на его спине и плечах дрожали от напряжения. Цепь звенела с каждым вдохом.

Я поднялась на колени, ёжась от боли в ноге. Лёгкие горели. Сердце колотилось так, что в ушах звенело.

– Что… что за херня… – выдохнула я, глядя на тела. – Что это было?

Оберон бросил огнетушитель. Металл со звоном покатился по полу. Он повернулся ко мне, и в золотых глазах плескалось что-то тёмное.

– Гримы, – произнёс он, и голос звучал устало. – Низшие фейри. Твари, которые ползают в тенях и пожирают падаль. – Он посмотрел на мёртвые тела, и его губы изогнулись в презрительной усмешке. – Жалкие создания. Обычно их держат на привязи, как собак. Кто-то натравил их на меня.

– Кто-то… – Я оторвала взгляд от серых тел, посмотрела на него. – Кто?

Его челюсть сжалась.

– Те, кто не хочет, чтобы я вернулся домой, – он потянул цепь, металл впился в запястье. – А теперь, маленькая дерзость, может, всё-таки освободишь меня? Или предпочитаешь дождаться следующих гостей?

Я сглотнула, горло пересохло.

Следующих?

Он прав. Если эти твари нашли его – придут ещё.

Мой взгляд метнулся к двери. Коридор был пуст, но я слышала отдалённые крики, топот ног. Охрана. Медсёстры. Они бежали сюда.

Вариантов было два.

Остаться. Объяснять. Пытаться убедить людей, что в палату ворвались… что? Мутанты? Монстры? Гномы на стероидах?

Или бежать. С ним.

Я посмотрела на Оберона. Он смотрел на меня – спокойно, уверенно, словно знал, какой выбор я сделаю.

– Проклятье, – выдохнула я и схватила огнетушитель.

Два удара. Металл впился в замок, искры брызнули во все стороны. Третий удар – и наручник лопнул.

Оберон потёр запястье, где металл наручника оставил красные следы. Его грудь вздымалась от учащённого дыхания – адреналин битвы ещё не выветрился из крови. Три месяца комы давали о себе знать: руки слегка дрожали, в глазах мелькала усталость, которую он пытался скрыть.

Но он держался. Гордо. По-королевски.

И всё ещё был абсолютно голым.

– Одежда, – бросила я, указывая на скомканную больничную рубашку в углу. – Надень. Сейчас.

Его губы дрогнули.

– Я же говорил, эта тряпка…

– Надень, или клянусь, я оставлю тебя здесь с твоими монстрами и чувством собственного превосходства, – я встретила его взгляд. – Выбирай.

Он смотрел на меня долго. Затем усмехнулся – коротко, почти одобрительно.

– Как скажешь, маленькая дерзость.

Он натянул рубашку. Движения были медленными, неловкими – мышцы не слушались.

Я успела увидеть спину – изрезанную рунами, как полотно, исписанное болью. Те самые шрамы с больничных записей. Вживую они выглядели ещё хуже.

Он обернулся, поймал мой взгляд. Я быстро отвела глаза.

Штаны. Тоже с трудом. Я видела, как он морщится от прикосновения ткани к коже, но не жалуется.

– Довольна? – бросил он, застёгивая последнюю пуговицу.

– В восторге, – я схватила костыли, поднялась. – А теперь двигаем. Быстро.

Голоса в коридоре стали громче. Ближе.

– Третий этаж! Палата 347!

Оберон шагнул к двери, но ноги подогнулись. Он схватился за край кровати, удерживая равновесие.

Я видела, как его челюсть сжалась от унижения.

– Три месяца, – выдавил он сквозь зубы. – Три гребаных месяца без движения. Моё тело… – Он сжал кулаки. – …предаёт меня.

– Тогда держись за меня, – я подставила плечо под его руку. – Быстро. Нам нужно уходить.

Он колебался – секунду, не больше. Гордость боролась с необходимостью.

Необходимость победила.

Его рука легла на моё плечо – тяжело, жарко, пальцы впились в ткань больничной пижамы. Я почувствовала его вес, его тепло, запах – летний, пряный, совершенно неуместный среди антисептика и крови.

– Держись, – пробормотала я и двинулась к двери.

Мы вышли в коридор.

Пусто. Но ненадолго. Справа голоса, шаги. Охрана приближалась.

– Налево, – я потянула его в противоположную сторону. – К лестнице.

Мы двинулись – неловко, спотыкаясь. Я на костылях, он – едва держась на ногах, опираясь на меня. Гипс волочился по полу. Его дыхание было рваным, тяжёлым.

– Как ты планируешь… выбраться отсюда? – выдавил он сквозь стиснутые зубы.

– Импровизирую, – бросила я, толкая дверь в лестничный пролёт. – Как всегда.

Мы начали спускаться.

Ступенька. Ещё одна. Гипс стучал о бетон, эхо разносилось по узкой шахте. Оберон держался за перила, пальцы побелели от напряжения.

Второй этаж. Первый.

Внизу показалась дверь с надписью «Выход». Красная лампочка над ней мигала. Сигнализация.

Я толкнула створку. Резкий вой сирены пронзил тишину.

– Отлично, – пробормотал Оберон. – Очень незаметно.

– Заткнись и беги, – огрызнулась я.

Мы выскочили на улицу.

Холод ударил по лицу – резкий, мартовский, пахнущий дождём и выхлопными газами. Парковка. Несколько машин. Вдалеке – огни города, размытые туманом.

– Туда, – я указала на ряд машин. – Нужен транспорт.

– У тебя есть одна из этих… повозок? – Оберон прищурился, глядя на машины с плохо скрываемым отвращением.

– Повозок? – Я фыркнула. – Ты про машины? Нет. Но у меня есть кое-что получше.

Я подвела его к старому «Хонде Цивик» – серому, ржавому, с разбитой фарой. Достала из кармана пижамных штанов маленький набор отмычек.

Он уставился на инструменты, затем на меня.

– Ты собираешься… украсть?

– Угнать, – поправила я, уже возясь с замком. – Украсть – это когда не вернёшь. – Щелчок. Дверь открылась. – А я, может, верну. Если буду в настроении.

Я открыла пассажирскую дверь, впихнула его внутрь. Он сполз на сиденье – тяжело, неловко, как младенец, ещё не привыкший к своим конечностям. Я захлопнула дверь, обогнула машину, забралась за руль.

Провода под рулевой колонкой. Два быстрых движения. Искра. Двигатель взревел.

– Впечатляюще, – Оберон откинулся на спинку, тяжело дыша. Пот блестел на его лбу. – Для смертной.

– Для смертной, которая спасла твою бессмертную задницу, – бросила я, выруливая с парковки.

Шины взвизгнули. Машина рванула вперёд, выскочила на дорогу. В зеркале заднего вида я увидела, как из дверей больницы выбежали охранники. Кто-то кричал. Кто-то хватался за рацию.

Но мы уже свернули за угол.

Я вдавила педаль газа в пол.

***

Первые десять минут мы ехали в тишине.

Я сосредоточилась на дороге – мокрый асфальт, редкие машины, огни города, размытые дождём. Руки сжимали руль так сильно, что костяшки побелели. Адреналин начал спадать, оставляя после себя усталость и тупую, пульсирующую боль в ноге.

Оберон сидел неподвижно, глядя в окно. Лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию. Пальцы нервно сжимали край сиденья.

– Остановись, – сказал он внезапно.

– Что?

– Остановись. Сейчас. – Его голос был ровным, но в нём звучала плохо скрываемая паника.

Я съехала на обочину. Заглушила мотор.

Оберон распахнул дверь, выскочил наружу и его тут же вырвало.

Я смотрела, как он согнулся пополам, опираясь руками на колени, и его тело сотрясалось от спазмов. Дождь барабанил по крыше машины. Где-то вдали выла сирена.

Он выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони. Повернулся ко мне. Лицо было бледным, глаза тусклыми.

– Эта… повозка, – выдавил он с отвращением. – Она движется неестественно. Трясётся. Воняет. – Он поморщился. – Я ненавижу её.

Я фыркнула, не в силах сдержать усмешку.

– Добро пожаловать в двадцать первый век, Солнышко. Здесь всё трясётся и воняет.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– Ты наслаждаешься моими страданиями.

– Немного, – призналась я, заводя мотор. – Считай это местью за то, что ты назвал наш язык примитивным наречием.

Его губы дрогнули – почти улыбка.

Он забрался обратно в машину, захлопнул дверь. Я тронулась с места.

– Куда мы едем? – спросил он через минуту.

Хороший вопрос.

Моя квартира? Нет. Если больница засветила меня, полиция первым делом нагрянет туда.

Значит, нужно что-то временное. Безопасное.

– Знаю одно место, – сказала я наконец. – Мотель на окраине. Дешёвый. Грязный. Никто не задаёт вопросов, если платишь наличными. – Я скосила взгляд на него. – Проблема в том, что у меня нет наличных. Всё в квартире.

Оберон откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Волосы растрепались, золотые пряди упали на лоб и скулы, обрамляя изможденное лицо. Я невольно скользнула взглядом ниже – по напряжённой линии челюсти, по мышцам шеи, по широким плечам под тонкой больничной тканью.

Он дышал тяжело, неровно. Пальцы всё ещё сжимали край сиденья.

Я быстро отвернулась к окну.

– Значит, нам нужны деньги, – пробормотал он устало.

– Ага. Гениально подмечено.

– Тогда останови эту трясущуюся железную коробку у ближайшего… как вы это называете… хранилища денег.

Я моргнула.

– Ты имеешь в виду банкомат?

– Без понятия. – Он открыл один глаз, посмотрел на меня. – Место, где ваш народ хранит золото.

– Во-первых, мы не храним золото в банкоматах. Во-вторых, – я выгнула бровь, – ты собираешься ограбить его голыми руками?

Его губы изогнулись в ленивой усмешке.

– А разве ты не специалистка по взлому всяких… штук? – Он махнул рукой неопределённо. – Электронных коробок. Систем безопасности. Всего этого смертного мусора, которым вы так гордитесь.

Я уставилась на него.

– Откуда ты…

– Я видел тебя вчера, – перебил он, и в золотых глазах заплясали искорки. – Как ты смотрела на меня. Оценивала. Просчитывала варианты. – Он наклонил голову. – Ты не обычная девчонка со сломанной ногой, маленькая дерзость. Ты… – он замолчал, подбирая слово, – …хищница. Как и я. Только охотишься в другом мире.