Текст книги "Братья Берджесс"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bratya-berdzhess-93364.jpg)
Автор книги: Элизабет Страут
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Сегодня, когда Боб поднимался по лестнице, дверь снова была приоткрыта, словно лежащую за ней пустоту не имело смысла ни прятать, ни защищать. Хозяина не было, и Боб тихо прикрыл дверь и пошел к себе наверх. На автоответчике мигала лампочка. По нажатию кнопки голос Сьюзан произнес: «Перезвони мне. Пожалуйста!»
Боб налил вина в стакан для сока и устроился на диване.
Утром Джерри О’Хар устроил пресс-конференцию в муниципалитете Ширли-Фоллс. Рядом с ним перед журналистами стоял агент ФБР.
– Предатель! Старый тупой жирдяй! – ругалась Сьюзан по телефону. – Такой напыщенный, такой важный! Начальник полиции, куда там!
Вообще-то Сьюзан намеревалась больше никогда с Бобом не разговаривать, о чем сочла нужным сообщить, как только сняла трубку. Но у нее не получилось дозвониться Джиму на мобильный, она не знала, где он остановился, и…
Боб объяснил ей, как звонить за рубеж, и продиктовал название отеля.
– Я хотела выключить телевизор, – продолжала Сьюзан без паузы, – но не смогла, смотрела как приклеенная. А завтра все это будет в газетах. Сам знаешь, что класть ему на этих, с Сомали, но слышал бы ты, как он там разорялся! «Это очень серьезно!» «Мы такого не потерпим!» Не смешите меня! А потом один журналист говорит, мол, сомалийцам прокалывают шины и царапают стекла, что вы можете сказать по этому поводу, а Джерри напускает на себя такой важный вид и заявляет, что полиция принимает меры, когда пострадавшие обращаются с жалобой. То есть совершенно понятно, что он сам их терпеть не может, но говорит все эти пафосные слова, потому что надо же делать хоть что-то!
Боб представил, как сестра сидит сейчас, расстроенная, в холодном доме. Картина вышла грустная, но пока очень далекая. И все же Боб знал, что скоро мрачность Сьюзан, Зака и Ширли-Фоллс далекой быть перестанет, она просочится к нему точно так же, как пустота из квартиры снизу, напоминающая, что семьи соседей больше нет, ничто не длится вечно, и ни на что нельзя рассчитывать.
– Все будет хорошо, – сказал он Сьюзан, прежде чем положить трубку.
Потом, сидя у окна, Боб смотрел, как девушка в доме через дорогу ходит по своей уютной квартирке в нижнем белье, а муж и жена по соседству вместе моют посуду на белой кухне. Он думал обо всех людях в мире, которые считали, что их спас большой город. Какая бы тьма ни просачивалась в твою жизнь, с тобой всегда будет свет чужих окон, как мягкое прикосновение к плечу. Что бы ни случилось, Боб Берджесс, ты не один.
2
Все из-за того смешка. Небрежного смешка полицейских при виде свиной головы на ковре мечети. Абдикарим постоянно слышал их усмешки, видел их ухмылки. Иногда он просыпался среди ночи, и перед глазами у него стояли два человека в униформе, в первую очередь тот, невысокий, с туповатым лицом – тот, что весело хохотнул, прежде чем выпрямиться и, обводя взглядом людей, сурово произнести: «Кто знает английский? Я очень надеюсь, что тут хоть кто-нибудь знает английский!» Как будто они были в чем-то виноваты. Фраза бесконечно вертелась у Абдикарима в голове: «Мы же ни в чем не виноваты!» Эту фразу он бормотал, сидя за столиком своего кафе на углу Грэтем-стрит. Проходящие женщины беззастенчиво пялились ему прямо в лицо; дети дергали родителей за руку и оборачивались, чтобы на него поглазеть, отойдя на безопасное расстояние; молодчики с татуированными руками проезжали мимо его кафе, демонстративно визжа шинами; старшеклассницы хихикали, перешептывались и выкрикивали оскорбления, перейдя на другую сторону улицы – но все это волновало Абдикарима гораздо меньше, чем не идущий из головы смех полицейских. Тогда в мечети – которая представляла собой всего лишь комнату в соседнем квартале, темную, отсыревшую, некрасивую, зато их собственную и святую – в мечети с ними повели себя как со школьниками, которые ябедничают на хулигана.
Сегодня в серых предрассветных сумерках Абдикарим шел в свое кафе после утренней молитвы. В мечети чувствовался страх. Даже запах чистящего средства, которым все вымыли много раз, казался запахом страха. Молиться там было нелегко, и некоторые мужчины, наспех произнеся молитвы, спешили к дверям, чтобы встать на страже. Осквернитель как ни в чем не бывало вышел на работу в «Уолмарт». Весть об этом разнеслась по всему поселению, и мало кто мог теперь спать спокойно. Пресс-конференция начальника полиции не вызвала ничего, кроме недоумения. Вчера к Абдикариму в кафе заглянул репортер и поинтересовался, почему никто из сомалийцев на нее не пришел.
Да потому что никто не сообщил им, когда она будет!
Абдикарим вытер прилавок, подмел пол. Желтое солнце всходило между домами напротив. Пока длится пост, один лишь Ахмед Хуссейн зайдет сюда обедать. Ахмед работает неподалеку на фабрике по производству бумаги, и ему разрешено пить чай и есть тушеную козлятину, потому что у него диабет. В глубине кафе за занавесью из длинных бус находился закуток, где Абдикарим продавал всякую всячину – платки, серьги, специи, чай, орехи, сушеный инжир и финики. Днем женщины соберутся толпой и придут сюда купить то, что понадобится им после закатной молитвы. Абдикарим смахнул пыль с упаковок риса басмати и разложил их так, чтобы прилавок не смотрелся слишком пустым. Потом сел на стул у окна.
В кармане завибрировал телефон. Звонила сестра из Сомали.
– Опять? – сказал Абдикарим в трубку.
– Да, опять! Почему ты не хочешь уехать, Абди? Там у вас опасней, чем здесь! Тут никто не швыряется свиными головами!
– Я не могу закинуть лавку на плечи и унести! – с жаром воскликнул Абдикарим.
– Его выпустили из тюрьмы! Этого Зака Олсона выпустили! А вдруг он прямо сейчас идет к твоей лавке, откуда тебе знать?!
Это предположение заставило Абдикарима занервничать, но он лишь ответил мягко:
– Быстро же до вас доходят вести… Я подумаю.
Около часа он сидел, глядя на Грэтем-стрит. Мимо, не заглядывая, прошли двое банту, с кожей черной, как небо зимней ночью. Абдикарим встал и пошел рассеянно рассматривать свой товар, пробегая пальцами по тканям, упакованным в пластик простыням и полотенцам. Накануне было еще одно собрание старейшин. «Он уже не в тюрьме. А где он? Вернулся на работу. Домой к матери». «А как же отец?» «У него нет отца». «А тот мужчина, с которым он выходил из тюрьмы? Большой мужчина. Тот, который хотел задавить Аянну после того, как с утра купил себе бутылку вина на завтрак». «А я слышал, как женщины говорили в библиотеке. Что, мол, много шума из ничего. Мол, нехорошо, конечно, швыряться свиными головами, но зачем делать из этого трагедию?» «Да что их слушать, им не приходилось бежать через Могадишо под пулеметным огнем!» «Могадишо! А чем лучше Атланта? Там люди были готовы убить нас за доллар!» «Священница Эставер говорит, Зак Олсон не такой. Говорит, он одинокий парень…» «Да слышали мы, что она говорит».
Абдикарима накрыло головной болью. Он прошел к дверям и постоял в проходе, глядя на улицу и дома напротив. Сможет ли он когда-нибудь привыкнуть к этому городу? Так мало цвета вокруг, разве что яркая листва деревьев осенью в парке. Улицы серые и неприглядные, многие витрины пустуют. То ли дело многоцветье рынка «Аль-Баракят», яркие шелка и праздничные одежды, ароматы имбиря, чеснока и кумина.
Мысль о возвращении в Могадишо не давала ему покоя, она была как тычок палкой с каждым ударом сердца. Возможно, там уже настал мир, в нынешнем году на это возлагали большие надежды. Действовало Переходное правительство – пусть оно еще держалось неуверенно, но оно было. Могадишо теперь под контролем Союза исламских судов, может, они сумеют править без насилия… Однако слухи ходили разные. Якобы Америка подстрекает Эфиопию к вторжению в Сомали и расправе над Союзом. Звучало неправдоподобно, но вполне могло быть правдой. Всего две недели назад сообщали о захвате города Бурхакаба эфиопскими войсками. А потом сразу опровержение – нет, в город пришли войска правительства. Эти вести и те, что приходили ранее, тяжким грузом лежали на сердце Абдикарима. И тяжесть эта нарастала по мере того, как месяц шел за месяцем, а он все не мог решить, уехать ему или остаться. Он видел, что молодежь тут устроилась. Они смеялись, готовили еду, о чем-то говорили с радостным волнением. Его старшая дочь приехала сюда полумертвой от голода и не понимая ни слова по-английски. Теперь она звонила Абдикариму из Нэшвилла, и в ее голосе слышался восторг. Абдикарим был уже слишком стар, чтобы в душе его мог вновь зародиться восторг.
И слишком стар, чтобы выучить английский. А без знания языка приходилось жить в постоянном непонимании. В прошлом месяце Абдикарим заходил на почту и пытался купить квадратную белую коробку. Он показывал на нее пальцем, но женщина в синей форменной рубашке все повторяла и повторяла ему что-то, чего он не понимал, зато понимали все остальные, и наконец к нему подошел мужчина, резким жестом скрестил руки и воскликнул «Fini!» Абдикарим сделал из этого вывод, что на почте больше не хотят иметь с ним дела, и он должен уйти. Потом выяснилось, что эти коробки просто кончились, хотя и непонятно, зачем держать на полке товар с ценником, если не можешь его продать. Непонимание. Абдикарим стал расценивать его как опасность, хотя и иного рода, чем те, что подстерегали в лагерях беженцев. Жизнь в мире, где то и дело сталкиваешься с непониманием – ты не понимаешь, тебя не понимают, – заставляла существовать в подвешенном состоянии, и эта вечная неопределенность понемногу истирала что-то внутри.
Абдикарим вздрогнул, когда телефон снова зажужжал. Звонил Нахадин Ахмед, брат Аянны.
– Ты слышал? Про демонстрацию узнали активисты «превосходства белых» в Монтане. Пишут про это у себя на сайте.
– А что имам?
– Пошел к полицейским просить, чтобы демонстрацию не проводили. Но его не послушали. Полицейским интересно, что будет.
Абдикарим выключил обогреватель, закрыл кафе, запер дверь и поспешил домой. Там никого не было. Дети ушли в школу, Хавейя – в добровольческую социальную службу, Омад – в больницу, где работал переводчиком. Абдикарим все утро не выходил из комнаты. Шторы на окнах он, как всегда, оставил задернутыми. Не пошел молиться в мечеть. Лежал на кровати, и в душе было темно, как в комнате.
Сьюзан теперь ездила на работу в солнечных очках, даже если с утра было пасмурно. Однажды, вскоре после того, как фотография Зака попала в газету, она встала на светофоре, а ее давнишняя знакомая остановилась на соседней полосе и сделала вид – Сьюзан в этом ничуть не сомневалась! – сделала вид, будто ее не замечает. Тыкала по кнопкам радио, пока не загорелся зеленый свет. Похожее чувство она испытала, когда Стив пришел домой и заявил, что бросает ее.
Теперь, остановившись на перекрестке, глядя прямо перед собой сквозь темные очки и вспоминая приснившийся под утро сон, будто бы она спит на заднем дворе у Чарли Тиббетса, Сьюзан вдруг вспомнила еще кое-что: как после рождения Зака она была тайно и недолго влюблена в своего гинеколога. Он жил в районе Ойстер-Поинт в большом доме с четырьмя детьми и женой-домохозяйкой. В Мэне они были приезжими, и когда всей семьей приходили в церковь на рождественскую службу, то напоминали стайку диковинных птиц. Усадив Зака в автокресло, Сьюзан медленно проезжала мимо их дома, так сильно влекло ее к человеку, принявшему у нее роды.
Вспоминая об этом, она не испытывала стыда. Прошло много лет, тот врач уже состарился, и все это словно происходило не с ней, а с кем-то другим. Возможно, будь она помоложе, сейчас она так же каталась бы мимо дома Чарли Тиббетса, но теперь в ней не осталось жизненных сил. Тягучее, сладкое притяжение жизни исчезло. И все же ей приснилось, как она ночует на заднем дворе Чарли Тиббетса, и это желание быть с ним рядом ее не удивило. Он боролся за ее сына, а значит, и за нее. Сьюзан не привыкла, чтобы за нее кто-то боролся, и от этого стала уважать Джима еще сильнее. Уолли Пэкер наверняка в него был просто влюблен. Она не знала, продолжают ли они общаться после того, как процесс завершился.
– Нет, – ответил ей Боб, когда Сьюзан позвонила ему с работы. В салоне оптики не было клиентов.
– Разве Джим по нему не скучает?
– Вряд ли.
Волны унижения разошлись внутри нее, будто круги по воде. Ей не хотелось думать, что для Чарли Тиббетса они с Заком просто работа.
– Джим мне так и не позвонил.
– Ах, Сьюзи, у него же дел по горло. Он играет в гольф. Ты бы видела его на этих курортах! Мы с Пэм однажды ездили с ними на Арубу. Жуть! Бедняга Хелен сидит и зарабатывает себе меланому, а Джим рассекает в зеркальных очках, весь такой крутой… Короче, занят он. Не волнуйся, Чарли Тиббетс – отличный адвокат. Я с ним вчера говорил. Он подал ходатайство о запрете передачи информации и об изменении условий освобождения под залог.
– Я знаю. Он мне объяснил. – Сьюзан ощутила укол глупой ревности. – Скажи, до смены работы, когда ты еще выступал в суде, тебе нравились твои клиенты?
– Ну, некоторые нравились. Хотя в большинстве своем это было отребье. И, конечно же, почти все виновны, но…
– В каком смысле, все виновны?
– Ну, совесть нечиста, Сьюзи. Это не всегда первое обвинение на их счету, так что задача адвоката – скостить срок приговора по максимуму. Сама понимаешь.
– А насильника тебе защищать приходилось?
Боб не ответил сразу, и Сьюзан поняла, что его спрашивали об этом уже не раз. Она представила, как на коктейльной вечеринке (Сьюзан не знала, как выглядят коктейльные вечеринки в Нью-Йорке, и потому картинка выходила туманной и похожей на кино) красивая стройная женщина обвиняющим тоном задает Бобу этот вопрос.
– Приходилось.
– А он был виновен?
– Я не спрашивал. Но его посадили, и мне было ничуть не жаль.
– Да?
Сьюзан сама не понимала, отчего у нее навернулись слезы. Она чувствовала себя так, будто у нее предменструальный синдром. Будто она психованная.
– Его осудили справедливо.
Голос у Боба был усталый и терпеливый. Именно таким тоном с ней разговаривал Стив.
Сьюзан впала в какую-то эмоциональную неуравновешенность, почти в панику. Зак виновен. После справедливого суда его могут посадить на год. И суд потребует от нее очень больших расходов. Причем всем – кроме разве что Бобби – будет наплевать.
– Чтобы работать адвокатом в суде, нужны железные нервы, – говорил тем временем Боб. – Тут, в отделе апелляций, мы… Короче, вот у Джима нервы стальные.
– Бобби, я кладу трубку.
В салон вошла группа сомалиек – в длинных просторных одеждах, с замотанными головами, так что непокрытыми оставались только лица. В глазах Сьюзан они тут же представились единым целым, наступающим на нее большим чуждым существом с пятнами темно-красных, синих, зеленых платков и единственным вкраплением веселенького оранжевого. Не было видно даже рук. Зато слышалось негромкое шушуканье нескольких голосов. Потом от общей массы отделилась одна женщина, старая, низенькая и хромая, и присела на стул в углу. Сьюзан начала понимать, зачем они явились. К ней подошла самая младшая из сомалиек – высокая девушка с живым и (удивительно для Сьюзан) красивым лицом. Такое лицо могло быть у американки – высокие скулы, темные глаза. Она протягивала очки с отломанной дужкой и на ломаном английском просила их починить.
Рядом с девушкой стояла женщина с более темной кожей. В балахоне ее фигура смотрелась большой и квадратной, а лицо ее было неподвижное, внимательное, непроницаемое. В руках она держала пластиковые пакеты, в которых угадывались чистящие средства.
Сьюзан взяла очки.
– Вы их у нас купили? – спросила она у девушки, красота которой казалась ей агрессивной.
Девушка повернулась к квадратной женщине, и они обменялись несколькими быстрыми фразами.
– А? – переспросила девушка.
Яркий персиковый платок на ее голове так и бросался в глаза.
– Вы их у нас купили? – повторила Сьюзан.
Она знала, что нет. На ее ладони лежали простейшие очки из аптеки.
– Да, да! – заверила девушка и снова попросила починить оправу.
– Ладно. – Сьюзан взялась за маленькую отвертку; руки дрожали. – Подождите минутку.
Она унесла очки в подсобку, хотя правила запрещали оставлять салон без присмотра. Вернувшись, она обнаружила всех женщин на прежних местах, только девушка в ярком платке с юношеской непоседливостью трогала пальцем оправы на стойке возле кассы. Сьюзан положила очки на прилавок и пододвинула вперед. Краем глаза она заметила, что балахон квадратной женщины зашевелился. Сьюзан с изумлением увидела, как из-под его края вылезла детская нога, когда женщина сунула под него руку, чтобы что-то поправить. Женщина наклонилась, поставила на пол пакеты с чистящими средствами, потом снова подобрала их, и в этот момент стал виден бугор с другого бока. То есть все это время она стояла перед Сьюзан с двумя привязанными к себе детьми. Очень тихими детьми. Такими же тихими, как их мать.
– Желаете что-нибудь примерить?
Девушка в ярком платке продолжала трогать оправы, не снимая их со стойки. Никто из женщин не смотрел Сьюзан в глаза. Они стояли у нее в салоне, но были при этом очень далеко.
– Очки я починила. – Сьюзан показалось, что она говорит слишком громко. – Денег не надо.
Девушка сунула руку под балахон, и Сьюзан подумала – словно весь копившийся в ней страх только и ждал этого момента, – что сейчас сомалийка наставит на нее пистолет. Но девушка достала маленькую сумочку.
– Нет. – Сьюзан помотала головой. – Бесплатно.
– Не надо?
Вопросительный взгляд больших глаз на секунду скользнул по лицу Сьюзан.
– Не надо. – Сьюзан выставила перед собой ладони.
Девушка убрала очки в сумочку.
– Хорошо. Хорошо. Спасибо.
Сомалийки быстро перебросились несколькими фразами на своем языке, звучавшем для уха Сьюзан резко и грубо. Дети вертелись у матери под балахоном. Хромая старуха медленно поднялась со стула. Когда они стали уходить, Сьюзан вдруг сообразила, что эта женщина вовсе не стара. Сьюзан не смогла бы объяснить, как именно она это поняла, просто на лице у хромой сомалийки была глубочайшая усталость, которая стерла с него все признаки жизни. Женщина плелась к выходу, ни разу не подняв глаза, и на лице ее не было ничего, кроме глубокой, жуткой апатии.
Сьюзан высунулась из дверей салона и смотрела, как женщины бредут по торговому центру. «Только не вздумайте над ними смеяться!» – встревоженно подумала она, заметив двух девчонок, глядящих на них во все глаза. В то же время чуждость этих закутанных с ног до головы женщин заставила Сьюзан подавить прерывистый вздох. Лучше бы они ничего не знали о Ширли-Фоллс. Сьюзан с ужасом думала о том, что они могут остаться в ее городе навсегда.
3
Жизнь в Нью-Йорке прекрасна тем, что – при наличии средств – если вам не хочется готовить еду, искать вилку и мыть посуду, то можно этого и не делать. Если вы живете один, но не хотите оставаться наедине с собой – никаких проблем. Боб часто приходил в «Гриль-бар на Девятой улице», садился на табурет, пил пиво, ел чизбургер и болтал с барменом или рыжим человеком, у которого в прошлом году жена насмерть разбилась на велосипеде. Иногда у рыжего глаза были на мокром месте, иногда он чему-нибудь смеялся вместе с Бобом, а иногда просто махал рукой вместо приветствия, и Боб понимал, что этим вечером лучше оставить его в покое. Среди завсегдатаев сложилось взаимное понимание; люди рассказывали о себе лишь то, что хотели, весьма немногое. Говорили о политических скандалах, о спорте и лишь иногда – очень редко – о чем-то глубоко личном. Боб в подробностях знал, как именно женщина погибла на велосипедной прогулке, но не знал, как зовут рыжего вдовца. Никто не выразил удивления, когда Боб начал приходить в бар один, без Сары. Здесь люди находили именно то, в чем нуждались: тихую гавань.
Этим вечером бар был набит почти под завязку. Бармен указал на свободный табурет, и Боб втиснулся между двумя посетителями. Рыжий сидел чуть подальше, он кивнул Бобу в большое зеркало за барной стойкой. По телевизору с выключенным звуком шли новости. Ожидая, пока бармен нальет пиво, Боб поднял глаза на экран и почти вздрогнул, увидев широкое непроницаемое лицо Джерри О’Хара рядом с фотографией улыбающегося Зака. Субтитры бежали слишком быстро, Боб успел прочесть лишь «выразил надежду… не повторится» и потом «привлекло внимание… превосходства белых».
– Безумный мир, – глядя на телевизор, произнес пожилой сосед Боба, – все сошли с ума.
– Эй, тупица! – услышал Боб за спиной и обернулся.
Вошли Джим с Хелен; Хелен усаживалась за столик у окна. Даже в полумраке бара было заметно, как они загорели. Боб слез с табурета и поспешил к ним.
– Видели, что по телевизору? Как дела? Когда вернулись? Хорошо отдохнули?
– Прекрасно отдохнули, Бобби. – Хелен открыла меню. – Что здесь вкусного?
– Тут все вкусное.
– А рыба как, внушает доверие?
– Ну да, вполне.
– Я буду гамбургер. – Хелен захлопнула меню, поежилась и потерла ладони друг о друга. – С тех пор, как мы вернулись, все время мерзну.
Боб подвинул стул и сел.
– Не волнуйтесь, я ненадолго.
– Уж надеюсь, – ответил Джим. – Я бы хотел поужинать с женой.
Боб подумал, что такой загар посреди зимы выглядит странно.
– Про Зака только что в новостях говорили.
– Плохо. – Джим пожал плечами. – Но Чарли Тиббетс превосходный адвокат! Знаешь, что он сделал? – Джим раскрыл меню, поглядел в него несколько секунд и отложил. – Чарли взялся за дело сразу после идиотской пресс-конференции, которую устроил О’Хар, подал ходатайство о запрете передачи информации и об изменении условий освобождения под залог. Сказал, что, во-первых, с его клиентом обращаются несправедливо и предвзято, ни одно мелкое преступление в городе не удостоилось целой пресс-конференции, а во-вторых… Это была просто коронная фраза, как он сказал, Хелен? А во-вторых, говорит он судье, при определении условий освобождения под залог было сделано прискорбное в своей наивности допущение, что все сомалийцы одеваются, выглядят и действуют одинаково. Блестяще. Как ты вернешь нашу машину?
– Джим, позволь брату спокойно провести вечер, а мы с тобой спокойно поужинаем. Вопрос с машиной вы обсудите как-нибудь потом. – Хелен повернулась к официанту. – Пино нуар, пожалуйста.
– Как дела у Зака? – спросил Боб. – Я пытался узнать у Сьюзан, но она уходит от ответа.
– Ему не нужно будет присутствовать на предъявлении обвинения, которое отложили аж до третьего ноября. Чарли заявил, что его клиент не признает себя виновным, и попросил присяжных. Чарли не промах.
– Ну да. Я с ним говорил. – Боб помолчал. – Зак плачет один у себя в комнате.
– Господи… – вздохнула Хелен.
Джим посмотрел на брата.
– А ты откуда знаешь?
– Мне сказала старушка, которая снимает у Сьюзан комнату наверху. Говорит, слышала, как он плачет.
Джим изменился в лице, его глаза будто стали меньше.
– Она могла ошибиться, – добавил Боб. – Она вообще немного странная.
– Конечно, могла, – согласилась Хелен. – Джим, что ты будешь есть?
– Я верну машину, – пообещал Боб. – Полечу туда самолетом и пригоню ее. Когда она вам понадобится?
– Как только у тебя появится свободное время – а этого у тебя с избытком. Хорошо, что у бесплатной юридической помощи такой влиятельный профсоюз. Пять недель отпуска, да и не сказать, чтобы на работе вы особо напрягались.
– Неправда, Джим, – тихо возразил Боб. – У нас работают очень хорошие люди.
– Тебе машет бармен. Иди уже пей свое пиво. – Голос Джима звучал снисходительно.
Боб вернулся к барной стойке. Вечер был испорчен. Он тупица, и даже Хелен на него сердита. Он поехал в Мэн и не сделал ничего полезного – выставил себя полным идиотом, поддался панике и бросил там машину. Он представил себе мощную и грациозную фигуру Элейн, то, как она сидит в своем кабинете с фиговым деревцем и терпеливо объясняет про самовоспроизведение реакции на травму, про то, что он проявляет склонность к мазохизму, подсознательно ожидая наказания за содеянное будучи ни в чем не повинным ребенком. Посмотрев в зеркало, он встретился взглядом с рыжим вдовцом, и тот кивнул ему. Боб увидел в его глазах безмолвное узнавание одного виноватого человека другим. Рыжий сам купил жене велосипед и сам предложил покататься тем утром. Боб ответил ему кивком и отхлебнул пива.
Пэм сидела в своем любимом салоне красоты в Верхнем Ист-Сайде и, глядя на голову кореянки, склонившейся над ее ступнями, как всегда беспокоилась, хорошо ли простерилизованы инструменты. Один раз подцепишь грибок, потом сто лет не выведешь. Ее привычный мастер Мия сегодня не работала, а кореянка, которая сейчас аккуратно скребла пятки Пэм, совсем не говорила по-английски. Пэм пробовала объясняться жестами, указывала на металлический ящик с пилками и ножницами и спрашивала чересчур громко: «Чистые? Да?» Потом наконец выдохнула и погрузилась в мысли. В последнее время она много думала о своей жизни в семье Берджессов.
Ей сначала не понравилась Сьюзан. Но только потому, что они тогда еще были так юны, – совсем дети, не старше поступивших в колледж сыновей ее нынешних подруг – и Пэм слишком болезненно реагировала на вечную неприязнь Сьюзан по отношению к Бобу. В том возрасте Пэм хотела, чтобы все друг другу нравились (и особенно чтобы она всем нравилась). Тогда в кампусе Ороно университета Мэна было принято здороваться со всеми, кого встречаешь на дорожках между корпусами, даже с незнакомыми. Хотя Боба как раз многие знали – потому что он был душой компании и потому, что почти все слышали о его брате Джиме, который к тому времени уже закончил учебу, но когда-то возглавлял студенческое самоуправление и являлся одним из немногих выпускников, зачисленных на юридический факультет Гарварда, да еще с полной стипендией. В общем, братья Берджессы были всем известны и привычны, как дубы и клены, под которыми студенты каждый день проходили с книгами в руках. (Там уцелело и несколько ясеней, правда, больных, с пожухшей кроной.) То время, когда рядом с Пэм был Боб и его размашистая непринужденность, навсегда осталось для нее самым спокойным, и в душе у нее тогда раскрывался восторг перед жизнью в колледже – да и вообще просто жизнью. А Сьюзан этот восторг отравляла всякий раз, когда делала вид, что их с Бобом не замечает, когда старалась пройти через другую дверь, если одновременно с ними направлялась в студсоюз. Она тогда была стройная, хорошенькая и все время воротила от них нос. В библиотеке Фоглера она могла пройти прямо мимо Боба и даже не взглянуть на него. «Привет, Сьюз», – говорил ей Боб, а она в ответ ни слова. Ни слова! Пэм это просто шокировало. А Боб ничуть не смущался. «Она всегда такая», – пояснял он.
Но вскоре Пэм стала ездить к Берджессам в Ширли-Фоллс на выходные и праздники, и будущая свекровь приняла ее со своеобразной благосклонностью (выражавшейся в том, что Барбара Берджесс поглядывала на Пэм как на свою, с непроницаемым лицом отпуская едкие шуточки в адрес окружающих). Тогда-то Пэм и начала жалеть Сьюзан. Она с удивлением поняла, что человека надо рассматривать как призму. Раньше она видела лишь внешнюю грань Сьюзан, совершенно не замечая того, как ее насквозь пронизывают яркие лучи материнского неодобрения. Именно Сьюзан чаще всего оказывалась объектом злых шуточек. Сьюзан молча накрывала на стол, а Барбара расхваливала Боба, попавшего в список лучших студентов: «Да я в тебе и не сомневалась, Бобби! Всегда знала, ты-то у меня умный!» Сьюзан расчесывала длинные волосы на прямой пробор, «как глупая хиппушка». Сьюзан не следовало особо радоваться своей тонкой талии и узким бедрам, потому что «рано или поздно она, как все женщины, превратится в «Криско»[5]5
Crisco – торговая марка расфасованного в банки кулинарного жира, выпускаемого компанией «Procter and Gamble».
[Закрыть] – консервную банку с жиром».
От своей матери Пэм ругани никогда не слышала. Но ее мать вообще держалась довольно отстраненно и без особой охоты относилась к своим родительским обязанностям. Как будто Пэм – девчонка, часами просиживавшая в местной библиотеке, читая книги и рассматривая рекламные картинки в журналах, в которых была другая жизнь, – как будто Пэм, даже когда выросла, требовала от нее слишком много. Отец же, тихий и бесхребетный, еще меньше годился на роль проводника, который способен помочь дочери преодолеть обычные препятствия на пути взросления. Именно желание вырваться из унылой атмосферы родной семьи заставляло Пэм проводить большую часть каникул у Берджессов, в их маленьком доме на холме недалеко от центра городка. Этот дом был меньше, чем тот, в котором Пэм выросла, хотя и не намного. Но ковры в нем стерлись, многие тарелки треснули, а в ванной облупилась плитка, и это действовало на нервы. Очередное открытие: ее парень из бедной семьи. У отца Пэм был маленький бизнес по торговле канцелярскими товарами, мать давала уроки игры на фортепьяно. Однако дом их в западном Массачусетсе, стоявший на краю фермерских полей, всегда содержался в порядке. Для Пэм это было чем-то самим собой разумеющимся. В доме Берджессов на полу лежал облезлый линолеум, задирающийся по краям, оконные рамы так перекосило от времени, что щели в них приходилось на зиму затыкать газетами, а в единственной ванной стоял унитаз с ржавым налетом по краю и висела выцветшая пластиковая шторка, бывшая когда-то не то красной, не то розовой. Увидев все это, Пэм подумала об одной семье в своем городе – единственной известной ей семье бедняков; на лужайке перед домом у них громоздились ржавые автомобили, дети ходили в школу чумазыми. Пэм в ужасе подумала: неужели парень, в которого она влюблена, тоже из таких? В кампусе он не выделялся среди прочих студентов. Ну да, носил каждый день одни и те же джинсы, но не он один. Комната в общежитии у него была неприбрана и аскетична – как и у многих других парней. Чем он действительно выделялся, так это открытостью, добродушием, легким характером; Пэм и в голову не могло прийти, что он и его противная сестра – из такой семьи.
Впрочем, первоначальный шок быстро прошел. В каждую комнату Боб приносил с собой то, что делало его Бобом. И очень скоро Пэм стало хорошо и уютно в доме Берджессов. По ночам она слышала, как Боб негромко разговаривает с Барбарой – мать и сын часто засиживались допоздна. Они много раз повторяли имя «Джим», как будто старший брат Боба и Сьюзан постоянно незримо присутствовал в доме – так же, как в кампусе Ороно.
Воочию Пэм наконец его увидела в пятницу, ноябрьским вечером, на улице уже стемнело. Джим сидел за столом на кухне, небрежно развалившись и скрестив руки на груди. Он выглядел слишком большим для этого дома. «Привет», – только и вымолвила Пэм. Джим встал, пожал ей руку, а левой рукой пихнул брата в грудь: «Здорово, неряха!»
В первую очередь Пэм испытала облегчение: она не сочла старшего брата своего парня привлекательным, хотя многие девушки не разделяли ее мнения. На ее вкус Джим был слишком шаблонно красив – темные волосы, точеный подбородок; а еще в нем чувствовалась жесткость. Видимо, никто, кроме нее, этого не замечал. Когда Джим подтрунивал над Бобом (так же едко, как Барбара подтрунивала над Сьюзан), Боб только добродушно смеялся. В тот вечер Джим доверительно сообщил ей, кивая на Боба: «В детстве этот тип у меня в печенках сидел. В печенках. Да ты и сейчас у меня вот где сидишь». Боб лишь пожал плечами, безмятежно улыбаясь. «И чем же он так тебя доставал?» «Хотел все как у меня! Хотел есть ту же еду. Мама спросит его, что он будет на обед. Он говорит, томатный суп. А потом видит, что я ем овощной, и требует подать и ему овощной. Хотел носить ту же одежду. И везде ходил за мной хвостом». «Подумать только, какой ужас!» – заметила Пэм, но ее сарказм остался незамеченным – как камешек, отскочивший от ветрового стекла. Джим был совершенно непрошибаем.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?