Читать книгу "«Я всегда на стороне слабого». Дневники, беседы"

«Мы спасаем тех, кого называют “сброд”»

Вашей организации «Справедливая помощь» три года. Не знаю, принято ли у вас подводить итоги и чем их измерять… не спасенными же жизнями, ведь ваши клиенты – обреченные.

Ну почему? Не все так грустно. В 2010-м мы 130 человек отправили на историческую родину. 49 больных туберкулезом, подобранных на улице, были помещены в диспансеры. На дому обслужили больше 60 больных. Семеро погибли. Четверых нищих мы похоронили за счет фонда. Собрали десятки килограммов гуманитарной помощи для замерзающих этой лютой зимой, а поддержку, которую летом направляли пострадавшим от лесных пожаров, измеряем тоннами.

Что характерно, все это не разворовывается и не сжигается на свалках.

Смысл существования каждого благотворительного фонда в том, чтобы он работал. Не только собирал помощь и отвечал на телефонные звонки, а реально работал. У меня все раздают помощь, в том числе диспетчер фонда.

Я знаю, вы грезите о создании в Москве больницы для бедных. Приблизились к мечте?

До такой степени, что озвучила это в кабинете нового уполномоченного по правам человека по Москве. Еще в Совете Федерации была, в префектуре Центрального округа…

А в ответ – тишина?

Вроде говорят, что больница нужна.

Голиковой не пробовали писать? Ее тема.

Я обращалась к прежнему министру – Зурабову. Получила отказ. С Голиковой у меня нет времени переписываться. Последние два года занимаюсь только бедными – на вокзалах, в домах, подъездах.

Наверняка не всем, кто к вам обращается, реально помочь.

Наплыв нуждающихся большой, и есть четкие критерии для тех, кому мы помогаем. Это люди, от которых отказались все остальные. Их называют «сброд», «низ общества» и так далее. Мы берем бездомных, безногих, бывших гастарбайтеров, людей без медицинской страховки, без документов, освободившихся из тюрем, умирающих, которые не хотят или не имеют возможности быть в хосписе, – это все наш контингент.

Расскажите о самых длинных и коротких знакомствах с больными. Может быть такое, что сегодня вы приезжаете к человеку, а завтра его уже нет?

Один раз хлеще было. Приехали практически к трупу, и через три минуты человек умер. А самых долгих – много. У меня есть больной Панов, которого я знаю столько, сколько существует фонд. Он перенес инсульт во время наркоза, когда ему делали тяжелую онкологическую операцию. Есть больная из Люберец. Не буду озвучивать ее диагноз, она не ходит. Одинокая, но очень любимая нами женщина. Есть 34-летний Данила, который третий год окормляется в нашем фонде. У него редкое заболевание – аутоиммунный лейкоэнцефалит, за год он превратился в ребенка, разучился говорить и обслуживать себя. Сознание – на уровне новорожденного. Это все были безнадежные больные.

То есть чудеса возможны?

Я бы не сказала, что они живут из-за меня. Это неправда.

Не представляю, как вы эти стрессы выдерживаете. Или не «пробивает» уже?

Конечно, «пробивает». Была девочка из Молдавии, которая работала менеджером крупного ресторана в Москве. Она заболела раком и умирала на полу общежития. Это было ужасно страшно. Не рассказать всего, что есть. Это кажется, что достигнуто благополучие. Оно есть где-то. Но есть и незащищенный слой общества. Эти люди не знают, куда пойти. И я уверена, что нет ни одного человека, который, посмотрев на это, останется равнодушен.

В репортаже о вас видела, как больные с нечеловеческой силой вцепляются в вас, стараясь подольше не отпустить. Что вы испытываете в эти моменты?

Сидим с ними. Что еще сделаешь? Спрашиваем: «Что вы кушаете? Кто есть из близких? Какие у вас соседи?» Им по большому счету ничего не надо, кроме элементарной регулярной помощи и внимания.

Не ждете, что государство будет участвовать в ваших делах?

Я не хочу работать с государством, у меня частный фонд. Одно дело не ссориться с государством, другое – с ним сотрудничать. Единственная площадка, с которой я могу заявить о том, что есть люди в подъездах, – это мой блог. У меня нет своего канала, радио, проплаченных журналистов, пиар-менеджера. Только блог. К счастью, люди слышат.

У меня есть женщина-доброволец, которой 85 лет. Она приезжает, полчаса плачет, а потом дает со своей пенсии денежку. Я ей говорю: «Максимкина, я не могу с вас брать». – «А я не могу не давать, – отвечает она. – Потому что пережила войну, смерть мужа и знаю, что бездомным и голодным быть очень тяжело». Ее поколение стало все чаще приходить сюда. Что привлекает молодых, не знаю. Вроде не голодали, только в кино видели. Тем не менее они тоже приходят.

Что вы получаете от больных? Они ведь даже конфет не подарят.

Прежде всего то, что они выживают. Я счастлива от этого, это самое важное. Я получаю больше, чем коробку конфет, – новых больных, которым нас рекомендовали. Про меня всякое говорят: что перепродаю вещи, в комиссионку сдаю, но доверие людей все-таки перевешивает.

А зачем вам Гребенщиков? Для авторитета или пиара?

Борис Борисович летом сам меня нашел. Я прямо сказала ему: «Зачем тебе это нужно? Я помогаю такому сброду…» А он ответил: «Мне это и нравится. Я тебе не только по пожарам буду помогать, а всегда». Сейчас он содействует в том, чтобы установить палатки для обогрева замерзающих на улице. Пока сделать это нам не дают, и мы боремся. Помощь не только бомжам нужна, но и пьяным. А то закрыли вытрезвители, и теперь люди умирают на улице. Нельзя этого позволять.

Вы все свое время посвящаете «Справедливой помощи»?

У меня трое детей, и я очень стараюсь быть дома в выходные.

Зарабатываете на фонде?

Скорее, трачу свое.

На что же живете?

Меня содержит муж.

И как он относится ко всему этому?

(Смеется.) У него погоняло: страстотерпец.

«Любого человека можно уговорить»

Где вы жили в Штатах до того, как вернулись?

В Вермонте.

Сколько раз я был в Соединенных Штатах, в больших городах я тоже видел большое количество бездомных. Это как-то инспирируется экономикой? Или чем?

Вы знаете, мне кажется, что этот социум бездомных просто привык выживать в больших городах.

Вот их в Нью-Йорке и Сан-Франциско очень много, а в европейских столицах меньше, это почему?

Да я не знаю, почему… Во Франции их очень много.

А это как-то зависит от правой, левой экономики?

Я думаю, они были, есть и будут. Знаете, была такая программа, где мои бездомные вели прогноз погоды. Называлась она «Самый важный прогноз погоды», потому что это люди, которые больше всего от погоды зависят. Какой-то хороший человек придумал, что со всего мира бездомные объявляют прогноз. И не было страны, ни одной страны, в которой бы не нашли бездомных. Даже, по-моему, в Исландии они нашли одного, но он не пришел, потому что был занят, как он сказал. А так во всех странах был целый кастинг. И у нас, наверное, самый большой. Я запомнила одного моего пациента, который сказал: «Берегите себя! С вами был Владимир Бондарев».

То, где их больше или меньше, это как-то зависит от климата или состояния страны, в которой этот большой город находится?

Я повторяю, нет ни одной страны, где их нет вообще.

В Рейкьявике их меньше, вы сказали.

Да, это правда. Почему их так много в Москве? Потому что в Москве очень много людей, которые приехали сюда заработать деньги, сделать карьеру, потому что здесь легко спрятаться от семейных неурядиц, от кредитов, которые они набрали в другом городе и лишились абсолютно всего…

Это частая в последнее время история?

Да, два года назад я обратила на нее внимание, когда появились первые люди, а сейчас их много.

Вот есть такой социальный феномен как бездомные. А общество что, на ваш взгляд, должно делать? Оно должно им помогать? Предлагать варианты перестать быть бездомными?

Помогать и стараться их вытащить, насколько это возможно. Поймите, 90 % – это больные люди. Потому что три месяца на улице делают из человека полуинвалида.

Вы говорили, что за три месяца человек десоциализируется на улице.

Да, очень быстро.

Это показатель какой-то болезни – то, что их так много?

Нет, это показатель того, что мы – нормальное общество. Есть домашние, а есть бездомные. Мне кажется, что когда общество это примет, жизнь бездомных улучшится.

Нужно стараться перевести их из статуса бездомных в домашних?

Безусловно.

А как?

Мы снимаем хостел. Если мы видим, что намерения четкие, есть желание вернуться к нормальной жизни, если я знаю, что он не сопьется и действительно будет устраиваться на работу…

Что это за хостелы такие? Специальные?

Нет.

Обычные, для туристов? Вы снимаете там койки?

Да, и много.

И сколько они там живут?

До момента, когда смогут сами снять жилье. Или они уезжают обратно. Сколько надо, столько и живут.

А как вы их ставите на этот трамплин?

Это очень длительный, Володя, процесс.

Голливудскую историю расскажите.

Голливудских историй мало. Как правило, это односюжетная история про человека, приехавшего из Молдавии, Украины, Белоруссии, у которого украли здесь все документы и которому стыдно вернуться домой. Как восстановить документы, не знает. И вот такие полудети, которым 18–23 года, к сожалению, опускаются на это дно – по-другому его не назовешь.

Вы расскажите историю про всплытие.

Всплытие – когда его привозят уже с ожогом, или с обморожением, или с травмой: «Сделайте что-нибудь, я боюсь». Ему оказывается помощь, и мы спрашиваем: «А как бы нам найти твою маму?» Он вспоминает телефон, мы созваниваемся, говорим: «Вот мы нашли, вы ищете?» – «Да, ищу». Если нет телефона, часто шлем телеграммы, от которых рыдают почтовые работники. «Мы нашли вашего сына на таком-то вокзале» – приемщицы плачут: «Боже, это же ужас, как же вы работаете?» А потом либо приезжает мама, либо мы этого товарища с билетом упаковываем, одеваем, приводим в божеский вид, и он едет уже навстречу своей новой судьбе и возвращается в свой дом. Вот это самый счастливый конец, который можно себе придумать.

А что в голове у людей, которые не хотят вообще возвращаться к нормальной жизни?

Безразличие. К себе, к окружающим. Их не так много, тех, кто уже ничего не хочет менять в силу того, что они скоро погибнут.

Вот смотрите, есть огромное количество наших сограждан, которые бездомных ненавидят. Главный их аргумент – это то, что им ничего уже не поможет. Что вы на это отвечаете?

Я ничего не отвечаю, потому что переубеждать таких людей бесполезно. Я прошу только об одном – не обижайте их. Есть понятие медицинский хоспис, а есть понятие социальный хоспис. Вот часть бездомных – это обреченные люди, которым осталось жить очень мало.

А какая средняя продолжительность жизни человека на улице?

Год.

Год?! Даже так?

Год – это если подъезды, если компания. А один – нет, не проживет долго. Потому что он может быть сбит машиной, потому что его изобьют, подожгут, он споткнется, ему не окажут помощь. Или еще что-нибудь.

Вот вы упомянули о подожженных и убитых бомжах, а в западном обществе это тоже есть?

Там нет ненависти, есть просто равнодушие, они проходят мимо.

А вы пробовали понять, откуда это взялось у нас?

Мне иногда кажется, что это страх оказаться в таком же положении, и, поджигая его, он сжигает то, что видит: нет человека – нет проблемы, и он таким не станет. А это неправда. Я вот говорю, проработав здесь семь лет, что бездомным становятся в один миг буквально. Никто в мире от этого не застрахован. Я думаю, что как раз на Западе это понимают, а вот мы пока нет. И ведь нигде в мире их не выселяют за сто первый километр. Сейчас новые законы принимаются об их изоляции, и изоляции пожизненной. Но я вам скажу, что вы вывезете их за сто первый километр, и ведь были такие случаи, а они все равно, замерзая по пути, но возвратятся в город, потому что, как они говорят, «Москва кормит». Потому что есть добрые, есть те, кто купит кусок хлеба, кто даст немножко денег. Есть места, не городские – частные, где им окажут помощь.

Я понимаю, что за семь лет вы повидали многое и обросли изрядной броней, но все же как вы сами себя реабилитируете?

Никак.

Вы же все равно переживаете.

За них? Конечно.

А какой у вас есть способ привести себя в душевное равновесие?

Я так устаю к концу дня, что для меня единственный способ – это добраться до кровати и выспаться. Иногда я уезжаю на дачу. Вот и все.

Но это же накапливается.

Когда я высыпаюсь, не накапливается. А потом, когда поступает тяжелый бездомный с тяжелейшей судьбой, и они же не на улице, они у меня в подвале сидят, и надо решать их проблемы, так что если я буду сидеть и себя жалеть… А чего жалеть? У меня все есть…

Да нет, не себя жалеть, а как-то просто сменить картинку.

Я ее меняю. На малоимущих.

Ну и ну. Вот это душевная терапия, от бездомных к малоимущим!

Но это действительно работает. Как минимум у них есть дом, и я не переживаю, где они будут ночевать. А я вот сейчас от вас уеду, и у меня будут сидеть три человека, а я буду думать: «Господи, куда мне деть этих троих?» Потому что из хостела выперли – плохо себя вел. На вокзал больше не пускают – ругался нецензурной бранью. А третий говорит: «Никуда не поеду, потому что не хочу». И ни в больницу не положишь, никуда. Решение этих проблем не оставляет мне места для выгорания. И в фонде у меня никто не выгорел, потому что нам просто некогда – одно сменяется другим.

А что вот вы делаете, когда вам говорят: «Никуда не поеду»?

Я говорю: «Тогда пойдем искать подъезд, в который тебя пустят». Иногда привожу в свой, на лестничную клетку мою. А иногда пускаю домой, когда детей и мужа нет. А что делать? По одному беру, когда совсем край.

А бывает, что они на цивилизованную жизнь посмотрят и что-то в них переламывается?

Бывает, и очень часто. Опять же, это же безбожно из чистой детской комнаты выбросить его обратно. Поэтому начинаем искать. «А давай ты в хостеле поживешь, а давай поживешь там…» Либо есть сейчас такие фермы, которые принимают их и где они буквально работают за еду, для них снимаются дома. Иногда они удерживаются. Это очень неплохой проект. Но ферм мало, и это частные проекты. А вот большого реабилитационного центра нет, где бы я собрала их – вот их приходит двести человек – и сказала: «Так, этот будет работать на ферме, а этот уже инвалид, его – в приют». То есть как-то их поделить и дальше уже распределять. Я все говорю: «Отдайте мне какой-нибудь старый медвытрезвитель или профилакторий». Бездомных там можно привести в порядок, чтобы их осмотрел фтизиатр, психиатр, терапевт, врачи других специальностей. И дальше уже их распределять по местам…

Это и есть ваша профессиональная мечта?

Да, больница для бедных – это моя человеческая мечта. Куда они могут прийти в любой ситуации, переночевать, вне зависимости от их понтов, настроения и всего остального. Потому что нет человека, который будет говорить, что не пойдет никуда и будет на улице. Любого человека можно уговорить. Мы не говорим, конечно, о тяжелом психическом заболевании или какой-то принципиальной установке – «Я живу на улице, потому что это моя религия». У нас есть и такие.

Мне не остается ничего другого, кроме как пожелать, чтобы ваша профессиональная – человеческая мечта сбылась.

Спасибо.

«Импотенция – это когда женщина ездит на войну спасать детей, а мужчины поливают ее за это дерьмом»

Елизавета Глинка, Доктор Лиза, глава благотворительной организации «Справедливая помощь», рассказала в интервью «Снобу» о том, почему ее деятельность подвергается столь резкой критике со стороны либералов, о своих политических амбициях и отношениях с администрацией президента.

Лиза, несколько дней назад был опубликован рейтинг «100 самых перспективных политиков после осенних региональных выборов» по версии ИСЭПИ. В этом рейтинге ты заняла первое место. Ты планируешь заниматься политикой, избираться в депутаты и т. д.?

Нет, заниматься политикой я не планирую категорически. Я планирую создать первую больницу для бедных в Москве, которую мы придумали с тобой и Антоном Красовским. Это будет первая такая больница в России. Надеюсь, вслед за ней мы откроем подобные и в других российских городах.

Расскажи, что это за больница?

Фактически то, что раньше называлось богадельней. Дом милосердия, в котором будет 30 коек и соответствующее количество пациентов. Идея в том, чтобы принимать всех без исключения, без страховки: беженцев, бездомных, психически больных и т. д. Чтобы помощь мог получить человек, попавший в тяжелейшую ситуацию, без вызова социального патруля, милиции и т. д. Богадельня – в прямом смысле слова.

Недавно в журнале «Большой город» вышла заметка «Москва подарит Доктору Лизе больницу». В ней говорилось о том, что ты под свой проект получишь от московских властей здание больницы номер 11. Так ли это?

Нет, совершенно не так. Я попросила опровергнуть опубликованную информацию.

Но насколько я знаю, такое предложение тебе действительно было сделано.

Предложение было. Но я от него отказалась.

Почему?

Со мной связался чиновник из мэрии и сказал, что имеются три корпуса больницы номер 11, которые он готов передать фондам «Справедливая помощь», «Вера» и «Подари жизнь». Оказалось, что больница уже пуста: койки ликвидировали в ходе реформы. К сожалению, мой контингент – бездомные, психически больные люди, беженцы с детьми, которые не имеют никакого статуса, – не впишется в эту трехкорпусную систему с участием нескольких фондов, например, потому что в других корпусах будут лежать в том числе дети. Кроме того, мне было предложено брать больных не только бесплатно, но и за деньги. Для меня это совершенно неприемлемо. Когда «Большой город» опубликовал статью о том, что городские власти якобы отдают мне 11-ю больницу, из которой выкидывают больных, стариков, я позвонила в редакцию и попросила опубликовать опровержение.

Опровержение появилось?

Да. Я бы не стала звонить. Но публикация была действительно скверной. Авторы намекали, что из больницы, которую я «потребовала», выкинули врачей и пациентов. Для усиления эффекта текст сопроводили моей фотографией в маске. Снимок был сделан Антоном Красовским на вокзале, в момент, когда я увидела женщину, бездомную, с глубокой раной на горле от ножа. Фотография передает мой ужас, шок. На месте журналистов я не стала бы ставить этот кадр. Даже если им хотелось ярко проиллюстрировать догадку о том, что Елизавета Глинка – монстр и выгоняет из больницы стариков.

Я не случайно упомянула публикацию в «БГ». Попытка представить дело так, что власти пытаются «расплатиться» с тобой огромной больницей, из которой выгоняют пенсионеров, выглядит логичным продолжением кампании в СМИ и соцсетях вокруг твоей персоны. Острую реакцию вызвала, во-первых, твоя деятельность по эвакуации из зоны боевых действий на территории ЛНР и ДНР тяжелобольных детей, граждан Украины. Во-вторых, твое участие в подготовке митинга 4 ноября, организованного властями. Тебя обвинили в коллаборационизме и фактически похищении украинских детей с целью вывоза их на территорию России, страны-агрессора.

Я знаю про эти обвинения. Это бред, который мне неприятно, некогда и не хочется комментировать. Интервью тебе – первое и последнее на эту тему. Я отвечу на все вопросы, но не из желания оправдаться, а потому, что кампания, развернутая несколькими людьми и поддержанная многими другими, может привести к тому, что вывоз детей из Донецка законным путем станет невозможен. А это означает простую вещь: эти дети останутся там умирать.

Чтобы дать читателям возможность разобраться во всей этой истории, нам придется вернутся к ее началу. Как получилось, что ты и твой фонд стали заниматься донецкими детьми?

Информацию я получила через Совет по правам человека. Еще в марте, в самом начале конфликта, до военных действий, я отправилась в Донецк с представителями Комитета солдатских матерей. Тогда в Донецке было захвачено здание областной администрации.

Какова была цель вашей поездки?

Комитет солдатских матерей хотел выяснить, есть ли среди тех, кто захватил здание, российские призывники. Моя цель была попасть в больницы, узнать, достаточно ли они оснащены, чтобы оказывать первую помощь раненым. Спросить местных врачей, нужна ли помощь и какая.

Какое впечатление произвел на тебя город?

Это было начало апреля, стоял страшный холод, лил проливной дождь. Мы прилетели на самолете и пробыли четыре дня. Донецк – красивый город. Обстановка в нем тогда была странная, но еще довольно спокойная: по улицам ходили люди с плакатами «ДНР», какие-то военные, люди с оружием и т. д. Мы жили в богом забытой гостинице, до которой буквально добрались пешком. Встретили журналистов, которых тогда единицы там были. Элла Полякова из КСМ занималась своей работой, я – своей. Мне предстояло оценить гуманитарную ситуацию. Я узнала, какие в городе есть больницы, и пошла разговаривать с врачами. Оказалось, что с лекарствами, перевязочным материалом и т. д. у них полный швах. Например, в областной больнице мне сказали, что у них нет противогангренозных сывороток, причем их нет уже двадцать лет.

Кто именно это тебе сказал?

Врачи. Фраза звучала буквально так: «Двадцать лет у нас не было сывороток, вакцин и т. д. У нас все это отсутствовало. Двадцать лет мы жили в несказанной нищете». Еще они сказали, что именно нищета, крайняя бедность большинства жителей является причиной того, что происходит, вооруженного протеста, захвата зданий.

Ты говорила с врачами о политике?

Нет, политики мы касались минимально. Скажу больше, не только среди врачей, но и в городе я не заметила каких-то «антизападэнских», как сейчас модно говорить, призывов. Я ни от кого не слышала призывов «мочить, убивать». Люди говорили: «Мы за свободу, равенство, братство». Все это напоминало старые фильмы про революцию. Я спрашивала донбасских медиков, как давно у них нет вакцин. Записывала, что надо им привезти. Санитарки мне кричали: «У нас шприцев нет, понимаете? Больные покупают себе все, даже одноразовые пеленки и контейнеры для анализов! Вот до чего довели!» Было очевидно, что там накопился огромный социальный протест. Мне твердили о том, что лекарств нет вообще, единственный выход для больных – ехать на консультацию в Киев, но это очень сложно и дорого. Я записала все их нужды, и мы вернулись в Москву. А буквально через несколько недель был захвачен донецкий аэропорт.

В следующий раз в Донецк ты поехала поездом?

Еще один раз успели слетать самолетом. Потом ездили поездом. Сначала поезд ходил до Донецка. Сейчас уже не ходит, железную дорогу разбомбили, приходится ехать до последней оставшейся целой на пути следования станции, потом на машине. А тогда да, мы прилетели еще на самолете и привезли гуманитарную помощь, то есть, собственно, те лекарства и материалы, о которых меня просили врачи.

Эти лекарства и т. д. были закуплены на средства «Справедливой помощи»?

Да. Оказывать помощь больницам Донецка – это была наша частная инициатива. В связи с начинавшимися боевыми действиями вакцины, поставок которых не было многие годы, понадобились в Донецке в удвоенном, а потом в удесятеренном количестве. А где врачам их было взять? Законы в связи с наступлением военного времени никто не меняет, Россия в начале конфликта никакой помощи не оказывала, наши гумконвои еще телились, никто туда не ехал.

Насколько я помню, тогда тебя поддержала Элла Памфилова?

Да, она купила нам билеты в Донецк и обратно. Я объяснила Памфиловой: «Элла Александровна, там катастрофа. Если будут раненые, у врачей нет противостолбнячной сыворотки, противогангренозной сыворотки, кровоостанавливающих. У них нет жгутов, даже самых примитивных средств оказания первой помощи». Собрала 200 кг груза. На киевской таможне его не захотели пропускать целиком, тогда мы поделили то, что везли, пополам: половина Киеву, половина Донецку. Это было в мае.

Как возникла тема детей?

Тема детей возникла на заседании Совета по правам человека, когда обсуждалось знаменитое письмо одного из членов СПЧ Путину о том, считать присоединение Крыма аннексией или не считать. Предстояло бурное обсуждение этих формулировок, а пока оно не началось, я попросила слово. На заседании присутствовал Вячеслав Володин. Я сказала, обращаясь в том числе к нему: господа, до того как вы начнете обсуждать то, чего я совсем не понимаю, я бы хотела вас проинформировать о том, что в Донецке как не было лекарств, так и нет. Но самое главное, там появились раненые дети. Есть дети, пострадавшие от взрывов, есть дети, которые подрываются на минах, и т. д. Я напомнила, что город Славянск находится под жесточайшим обстрелом. И предложила им: «Давайте сделаем поезд милосердия, чтобы вывозить раненых, прежде всего детей. У вас же есть РЖД».

Ты попросила у них поезд?

Да. Я была наивная, думала, они дадут. И я буду на этом специальном поезде забирать раненых детей. К тому моменту из Донецка стали уезжать люди, кто мог. И я сказала им на том заседании: «Понимаете, богатые уедут всегда. Бедные не уедут, им некуда ехать». Про статус беженца никто ничего не знает, украинские границы трудно пересекать. Часть жителей в ополчении, часть пропала без вести, часть – вдовы. Есть дети, у которых умерли отцы-матери, их бабки взяли под опеку. Кстати, я была потрясена тем, какое количество в Донецке бабушек, которые взяли под опеку тяжелейших умственно отсталых детей, от которых все отказываются.

Что значит «бабушки взяли»?

Это их внуки. Дети их детей, отказники. Например, ребенок от рождения так сильно болен, что родители отказались от него, отдали в дом ребенка. А бабушка взяла, растит и ухаживает за ним. Почему-то таких случаев было очень много в Донецке… На заседании СПЧ я рассказала о всех этих больных, раненых, беспомощных детях. Меня волновал только этот вопрос.

Удалось ли тебе его решить?

Я сказала все, что считала нужным. Дальнейшие дискуссии меня не волновали. Я просто сидела, соблюдая протокол. А когда все кончилось, уехала. Спустя два часа мне поступил звонок. Сказали, что звонят от Вячеслава Володина, что мой рассказ на заседании его очень тронул. И меня просят завтра прибыть по указанному адресу. К назначенному времени я приехала в АП. Меня встретили Володин, Морозов, Хабиров и Леонтьева. Они дали мне телефоны Минздрава и сказали, что если я хочу и в состоянии вывозить из Донецка раненых и тяжелобольных детей, то я могу начать это делать. Они сказали, что московские и российские больницы примут этих детей. А АП поможет с дорогой.

Возникали ли в такой конфигурации какие-либо сложности с законодательством Украины?

Нет.

Но эти дети являются гражданами Украины.

Да, это так. Поэтому сирот я передаю украинцам – харьковской стороне. Всех сирот без исключения. В Москву я вывожу детей только в сопровождении одного или обоих (это редкость) родителей. Все документы, паспорта, доверенности у них всегда в полном порядке. Я не вывезла в Россию ни одного украинского ребенка без сопровождения его матери или отца.

Сколько детей-сирот ты передала украинской стороне и каким образом это было сделано?

Тридцать три ребенка-сироты были вывезены через Славянск под огнем – буквально – и переданы мной украинским военным и представителям администрации Харькова. Об этом много писали и говорили.

Как проходила твоя первая поездка в Донецк за детьми?

Самым обычным образом. Сначала я продумала алгоритм, логистику. Созвонилась с врачами Донецкой области, они дали список раненых и тяжелобольных детей. Список был согласован с российским Минздравом. Минздрав дал разрешение на госпитализацию всех этих детей. По-моему, их тогда было девять. Я купила буквально вагон СВ, в который погрузила вместе с собой всех этих детей и их родителей. Среди детей были раненые, инвалиды I группы, то есть инвалиды уже по ранениям. Остальные – тяжелобольные дети, которые нуждались в срочной госпитализации. Все дети были с мамами, только один раненый ребенок ехал с дедушкой, потому что больше никого из родственников у него уже не было. Я их вывезла в Россию, положила в больницы и подумала, что на этом – все. Я не представляла, что будут убивать так много детей… Что среди них будет так много раненых.

Что ты сделала, когда стало понятно, что убивают много детей?

Мне стали писать из Донецка. Врачи просили: приезжай за детьми, вывози еще. Это оказалось востребованным. Я села в поезд и поехала. А уже когда приехала, столкнулась с необходимостью вывозить сирот.

Что это за сироты? Откуда ты вообще узнала о них?

Сначала мне написали из Краматорского дома ребенка. Потом люди из Киева обратились: помоги. У меня много контактов среди врачей в Киеве. Несколько лет назад я создала там первый хоспис. В общем, я пошла на трехсторонние переговоры и сказала: я сама стану посредником, который вывезет с территории ДНР и передаст украинским официальным лицам детей. Мне сказали: ты сошла с ума, в Славянске идут чудовищные бои. Но другой дороги, кроме как через Славянск, не было. По-другому детей вывезти было невозможно. Я сказала военным и тем и другим: я сумею договориться, все сделаю, вы только не стреляйте. В результате мы передали тридцать три ребенка-инвалида первой группы из детского дома Краматорска в четыре дома ребенка в Харькове.

Как именно ты перевозила детей? Насколько я поняла, единственная дорога была через передовую?

Да, именно так. Детей я перевозила партиями, в течение двух суток. Этому предшествовал довольно сложный переговорный процесс. Сначала на меня вышел чиновник, занимающий большую должность в АТО. Он сказал, что готов сделать все для того, чтобы дети из Краматорского дома ребенка не пострадали. О них тогда очень много писали. В Краматорске есть аэропорт, вокруг которого тогда шли ожесточенные бои. Там была страшная ситуация. Дом ребенка рядом с этим аэропортом. И дети с тяжелейшими диагнозами просто глохли от взрывов.

Чиновник из АТО сам вышел на тебя?

Он позвонил, когда я находилась в Донецке. Я сказала: дайте мне передать детей. Он согласился. Следующим этапом были переговоры с ДНР. Я сказала: дайте мне возможность через воюющий Славянск вывезти тридцать три неизлечимо больных ребенка в Харьков. Потому что у вас война, а там этим детям будет чуть-чуть получше. Вопрос решался очень тяжело, согласовывалось все: от маршрута до времени проезда. Кроме всего прочего, в тот момент как раз упал малайзийский «Боинг».

На чем ты вывозила детей?

На машине «скорой помощи». По пять – восемь детей за «ходку». Я не взяла ни врача, ни помощника, был только шофер. Я понимала, чем мы рискуем, что может произойти. Дай Бог здоровья шоферу, который сказал: я пошел на это только потому, что у меня самого дети. С этим шофером – его звали Толик – мы разговаривали только на пути обратно. Когда ехали с детьми, молчали.

Перемирие действовало до темноты. Мы брали каждый раз все больше детей. Сначала я взяла пятерых. Потом поняла, что условия перемирия не соблюдаются. Нас не бомбили, но стреляли по сторонам. Когда я из окна нашей «скорой» увидела первые трупы, стала звонить и тем и другим. Я объясняла, что мы так не договаривались, мне обещали не стрелять. Я была такая наивная дурочка!.. Помню, как позвонила одной из сторон из машины и говорю: «Послушайте, вы же сказали, что не будете стрелять, а я вот сейчас еду и вижу, два трупа в штатском лежат. В гражданской одежде лежат люди теплые, я же вижу, их только что убили!» Мне отвечают: «Успокойся! Скажи, где находишься?» Мне им очень трудно было объяснять, где я нахожусь. Какой блокпост прохожу? Там же лес! А если вылезти и начать спрашивать у встречных военных, какой это, извините, блокпост, можно получить пулю. В общем, шофер Толик сказал: «Такие вопросы задавать не надо. Какой блокпост мы проходим – никому не интересно». И мы дальше молча поехали.