Читать книгу "«Я всегда на стороне слабого». Дневники, беседы"

– Ну что, на ты? – спросил.

– Давай.

– Чё делать-то надо? – обреченно так спросил, я даже интонацию помню. Наверное, так спрашивают ментов или захватывающих в заложники.

– Ничего. Я сама. Дыши как обычно, я послушаю.

Худой. Слева дыхание проводилось, справа – тишина. Правого легкого уже не было. Осмотрела. Все было очень плохо.

– И что скажешь?

– Давай обезболимся, и от кашля тебе найдем что-нибудь.

– Поможет?

– Да. Должно помочь.

– Врешь.

– Почему?

– Все врут. И все б…и.

Отрицать не имело смысла. Говорил он правду. Это я его обманывала.

Дала лекарства, вызвала на себя районного онколога, чтобы выписал ему обезболивающие.

– Я буду тебе звонить.

– Ага, будешь.

– И послезавтра я зайду снова. А ты или мама скажете, помогает или нет.

Он не ответил.

– До свидания, Серёга.

В ответ – ни звука. Я пришла к нему через день. Он побрился и вымылся. Бутылка стояла на табуретке. Банка с мокротой была прикрыта салфеткой.

– Здравствуй, Сергей.

– Ты не бросай меня.

– Не брошу.

– И сестры, телки твои, пусть приходят.

– Хорошо.

– Только не бросай меня.

Пантера

Apr. 15th, 2007 at 9:29 PM

Трудный товарищ попался. Характер – броня. Циник. Богат. На всех зол. Жизнь удалась вроде. Болезнь – как капкан. Нет, он не умирает пока, просто диагноз[14]14
  Смертельный диагноз этого пациента впоследствии не подтвердился.


[Закрыть] сравнял его – сильного – со слабым.

Это «оказалось тяжелее, чем дефолт» – такого я еще не слышала.

Смотрит, молчит или в стенку лицом. В глазах – звериная тоска и боль.

Неделю билась. Пусть живет и умирает, как хочет. Обозлилась и я.

– Пей! Воду пей!

– Иди на х…

– Давай поговорим с тобой.

– Иди на х…

– Я правда уйду. Ты зачем меня позвал?

– Ага. И ты.

– Ну, что я?

– На х… иди.

– Знаешь, я тоже устала.

– От меня?

– От грубости твоей.

– А от болезни моей ты не… того?

– Видала и покруче. Ты не умираешь пока.

– Сука.

– Еще раз выругаешься – уйду. И ищи себе другого врача.

– Прости. Ты не сука. Ты…

– Воду пей.

Демонстративно громко делает глоток.

– Все?

– Нет.

– Я тебя ненавижу, – но делает глоток еще.

Допил.

– Ты счастлива… теперь?

– Поешь – буду абсолютно счастлива. А пока – так себе.

– А ты?

– Я потом.

– А почему болит все время?

– Пройдет.

– Нет.

– Пройдет.

– Обманешь – убью.

– Не убьешь.

– Нет, не убью. И ты не сука.

– Нет, я не сука.

– Ты пантера, Лиза, ПАНТЕРА.

Из жизни хосписа

Apr. 21st, 2007 at 12:35 PM

Больная у меня была. Больше года назад. Молодая. С незаконченным романом в прошлом. Она нежно краснела, когда герой этого романа приходил к ней на посещение. Каждый день. С яблоками, персиками и букетами цветов.

В забытом прошлом имелся и муж, который тоже приходил, но редко. Бывает.

Друг – назовем его так – определялся фразой, которую я цитирую дословно: «Д. – это то, что удерживает меня в жизни. Если бы не он, я не боролась бы». Вот так.

То, что удерживало ее в жизни, недавно пришло в хоспис и потребовало справку о том, что он за ней ухаживал. Для суда. По имуществу.

Справку он получил. Все правильно. Он действительно приходил и ухаживал.

Выкопировка

Apr. 22nd, 2007 at 9:21 PM

Больной после ларингэктомии, то есть после полного удаления гортани. Провел у нас два дня. Помню не по тому, каким он был, а как умер.

«Он не испугался, он не успел», – говорила я себе и сестрам. Тряслись руки, этого не скрывали даже карманы, в которые я их спрятала. Палата выглядела как после – нет, не знаю, как после чего. Наверное, если из брандспойта облить красной краской белую комнату, это выглядело бы как то, что мы увидели.

Кровотечение из сонной артерии – это практически мгновенная смерть.

Родные были. Забрали тело.

Милиционеры пришли к нам через три месяца. От них мы узнали слово «выкопировка». Это перенос данных из ЗАГСа по свидетельствам о смерти. Совпадение по фамилии, имени, отчеству и году рождения. Ну, а дальше особого труда нет. Свидетельство о смерти выдается ЗАГСом на основании медицинского свидетельства, то есть справки с названием лечебного учреждения.

Мужчина разыскивался по подозрению в двойном убийстве. Родственники его прятали. Выкопировки по лечению – нет. И слава Богу. А по смерти – оказывается, есть. Так его и нашли.

Виновен он или нет – уже решили на Небесах.

А розовый круглолицый милиционер спросил:

– Он, может, сказал чего? А? – И жалостно продолжил: – Два висяка…

А больной говорить не мог. Нечем ему было говорить.

Я живой

May 24th, 2007 at 12:16 PM

Лет сорок, если верить справке. Без ступни – отморозил. Карие глаза, длинные вьющиеся волосы. Говорит быстро, будто спешит куда-то.

– Душа у меня есть, Петровна, бродячая она у меня.

– Болит где?

Смотрит, как будто я спросила его, как пройти в библиотеку.

– Чё болит-то? Душа и болит.

– Как ты спал?

– А-а-а. Петь хотелось. Гитара где моя?

– У друзей твоих.

– Ладно. Смотреть будешь?

– Нет. Вчера посмотрела.

– Правильный расклад.

Он говорит руками. Не знаю, с чем сравнить. Это не язык глухонемого, это не так, как говорят итальянцы. Это танец рук.

Выставляет два пальца на смуглой ладони – указательный и средний сложены вместе – и дирижирует своей речью.

По горлу провел, отведя худой локоть резко вверх, – так болело вчера.

– А сейчас?

Поднимает обе ладони на меня – как щит – не болит, значит. И головой качает.

– Гришка, какой же ты… Ты кто по профессии?

– Артист.

– Я так и подумала.

Важно кивает. Не обидела. Они это ценят.

– Пьешь?

Руки сжал в два кулака, голову втянул в плечи, глаза прищурил.

– Бывает. Я ж артист. И я живой.

– Сбежишь?

Виновато смотрит прямо в глаза, встряхивает волнистой гривой волос.

– Шампуня нет.

– Да ладно тебе, ты мылся вчера пять раз.

– Детский не возьму, а тот, что дали, твой наверное, духами пахнет, – морщит нос и подмигивает.

И снова – руками – жесты, уследить трудно, не знаешь, слушать или смотреть на него.

Входит Лёлик – доктор.

– Григорий, как дела?

Руки на коленях, голова в пол.

– Плохо.

Я отошла к окну, наблюдаю за ними.

– И что?

– Значит, так, – он пронзает доктора взглядом, – пива не дали, а обещали, и тапок жмет.

При этом взгляд опускается на ботинки доктора.

– Гриша, – не выдерживаю я, – дадим тебе новые тапки.

– Ботинок.

– Хорошо.

Он ходит на одном костыле, двумя не пользуется, не хочет.

Сбежит. Точно знаю.

Не мешки

May 28th, 2007 at 11:42 PM

Была у нас санитарка в хосписе – теть Маша. Таких уже не делают. Она знала ответ на любой вопрос, касающийся любого больного. От личных проблем до – когда последний раз пописал. Прирожденный психолог, она решала неразрешимые на наш, врачебный, взгляд вопросы.

Одного больного по просьбе родственников проконсультировал специалист, назовем его профессор Н.

Он многозначительно молчал, затем кивал головой, приводил данные по излечению с помощью его методики, разводил руками, слушал и говорил о процентах. Больной и родственники замерли в ожидании ответа.

Профессор снова помолчал, снова рассказал о проценте излеченных. По его методике. Уникальной.

Родственники спросили, когда можно приступить к лечению. Больной просто спросил, поможет ли ему это лечение. И тут профессор сказал, что гарантий дать не может, но попробовать стоит. Не бесплатно, конечно. Но можно. Без гарантий, так как обратились поздновато.

Они отказались от услуг светила. Родственники плакали. Больной растерянно смотрел на них, на меня и отчего-то на свои руки.

Тягостное молчание прервала тетя Маша, войдя с набором для, я очень извиняюсь, клизмы.

– Ну чё губы надул? – спросила она больного.

– Да профессор был, светило. Говорил много. Ушел вот. Не подхожу для его метода.

– Метод, говоришь, – спокойно сказала тетя Маша, вводя наконечник, – животом дыши, воду удерживай давай. Все они горазды. На кой хер хосписы, непонятно, если их послушать. Метод у него, а я тебе так скажу – пи…ть – не мешки ворочать.

Депутат – слуга народа…

Junе 9th, 2007 at 12:02 AM

Я знаю трех в Москве и пятерых в Киеве. Из них двое приходят к моим больным. Сначала со мной, потом сами.

Шестеро отказались или не ответили. Им не болит, как говорила санитарка тетя Маша.

На днях один – московский – спросил, может ли он посмотреть на больных. Сам. Сам попросил – сам виноват. Вы же знаете, что я не умею говорить «НЕТ». Но учусь.

Бывшие, прости меня, Господи, избиратели лежали и внимания на нас не обращали.

Мы тихо прошли. От двери, где жизнь и радости, – до двери, за которой открываются страдания и боль. За этой дверью – слезы жен и детей, тихое отчаяние мужей и отцов, причитания и молитвы бабушек и беспомощность дедов, которые стоят у кровати и делают вид, что вытирают пот со лба старомодным носовым платком с каемкой. Платок задерживают на глазах. «Жарко у вас».

У нас жарко. У нас так жарко, что слезятся глаза.

Мы шли от кровати к кровати. Медленно, не подходя к тем, у кого сидели родственники.

Депутат молчал, и только частый нервный кашель выдавал его волнение. Что говорить, ведь он смотрел на тот пласт, который не виден никому. Да и не очень-то нужен. Кто-то из светил определил их в процентах. Цинизм? Нет. Чистая правда.

На одной кровати лежал совсем маленький ребенок. Распятый на кроватке, с фиксированными ручками. Около него – мама. Дальше – еще ребенок. И взрослые.

Депутат шел, как по раскаленным углям. И молчал.

Выйдя обратно в здоровый мир, сказал: «Буду помогать». Будет.

Я не смотрела в его глаза. А он не смотрел в мои. В моих было сомнение, в его – слезы.

Когда его машина уехала, я вспомнила одну больную, к которой пришел Ющенко, – в то время мы открывали детскую палату. Женщина лет сорока, с четырьмя детьми услышала от персонала о том, что он придет. Она лежала «по социальным показаниям». В переводе на человеческий – это когда дома в смежных двух комнатах лежать невозможно, а дети голодают, потому что денег на лекарства для химиотерапии нет, и остались только долги. А долги они отдавали. Практически всю ее инвалидную пенсию.

Он зашел в палату, поздоровался. А женщина сказала: «Виктор Андреевич, а я за вас голосовала…»

И улыбнулась ему.

Художник[15]15
  Это первая из публикуемых здесь записей, которая относится к московскому периоду. В 2007 г., приехав из США в Россию и оставшись в связи с тяжелой болезнью матери, Елизавета Глинка создала международную общественную организацию «Справедливая помощь». Ее сотрудники и добровольцы ухаживают за умирающими и тяжелобольными пациентами, обеспечивают их лекарствами и медикаментами; кроме того, обеспечивают едой, доврачебной медицинской помощью и билетами до дома бездомных на московских вокзалах и проводят еженедельный ужин для бездомных и неимущих в офисе МОО «Справедливая помощь» на Пятницкой улице.


[Закрыть]

June 27th, 2007 at 10:06 PM

«Елизавета Петровна, SOS!» – так начиналось письмо.

«Это не мой больной. Это не мое дело. Я устала» – всё это я проговаривала себе, когда прочла письмо от человека, который не мог пройти мимо. Зовут девушку Анна. Я не знаю ее ника в ЖЖ.

Она нашла бездомного у метро «Кузьминки». Виктор Алексеевич Козлов. Художник. Бывший. Бывший, потому что его подожгли этой зимой. Подожгли спящего. Беспомощного человека, который реставрировал храмы. Которого выгнал на улицу сын, продавший квартиру. У которого нет документов, а продукты отнимают или другие бомжи, или азербайджанцы.

У него обгорело лицо и руки. Он больше не будет реставрировать храмы. На руках – гноящиеся рубцы и нет нескольких фаланг. Лицо. С таким лицом его больше не пускают в метро. И не сажают в машины. Милостью Божьей таксист согласился довезти его до больницы. Такая история.

Если вспомните

July 6th, 2007 at 2:19 PM

Вчера около метро «Маяковская» сидел мужчина. С красивейшими ярко-голубыми глазами. Этот цвет глаз меня обезоруживает. Всегда и всю жизнь: муж, олигарх, сын, депутат, друг, неважно кто.

Я люблю всех с голубыми глазами. Очень.

Поэтому я передала сумку секретарю Наташе и пошла с этим мужчиной туда, куда он сказал. А сказал он два слова.

«Подвезите меня». Он произносил эту короткую фразу несколько раз, обращаясь ко всем, кто выходил из метро. Люди проходили мимо. И я прошла мимо. Спешила. Оглянулась напоследок – и увидела его глаза.

Мужчина сидел в инвалидной коляске. Один. Посередине огромной улицы. И просил подвезти.

– Куда вас отвезти?

– Прямо. Поехали, – твердо сказал он.

И мы поехали. Вдоль Тверской-Ямской, затем свернули на Чаянова. Нас обходили спешащие пешеходы, но мы тоже не промах, ловко огибали их и хором с моим голубоглазым спутником скандировали: «НЕ НАРУШАЙТЕ ПРАВА ИНВАЛИДОВ!»

Секретарь Наталья едва успевала за нами. Дальше – дорога в гору. Наталья взяла управление на себя, и мы поехали по проезжей части. Оттого, что тротуар не приспособлен для передвижения на коляске. Водители теперь осторожно тормозили и объезжали нас. Никто не ругался.

Приехали. К инвалидной машине. Скорее всего, мой спутник живет в ней.

Пятнадцать минут пешком, толкая коляску. Нам предложили помощь лишь однажды, когда я не могла переехать бордюр тротуара около перехода.

Зовут его Петр Иванович. Мы договорились о том, что я буду катать его каждый вечер от «Маяковской» до Чаянова. Если вы увидите его около «Маяковской» – помогите ему. И мне. Если вспомните.

Женское

July 16th, 2007 at 10:58 PM

Жарко. С секретарем Наташей увидели в витрине платье – синее в белый горох. На манекене. Мой размер.

Заходим.

– Я хочу померить это платье.

– Платье?

– Да. В горошек.

– Ну давайте, девушки.

Разделась (простите, кого смутила). Надела. Зову Наталью. Она входит, ее оттесняет продавщица. Тоже посмотреть хочет.

Я говорю:

– Занавеску прикройте, пожалуйста!

– А что, у вас фигура ничего себе, стесняться нечего. Вот только груди у вас считайте что нету. А это платье грудь требует.

Current Mood: смеюсь

P.S. А все-таки я купила себе платье. Из чистой вредности.

Не в белый горох на синем, так как грудь бодливой корове… дальше вы знаете сами.

Шелковое, прозрачное и подходящее мне по размеру. Надену. И уеду.

И буду танцевать. И смеяться. Ну и всякое, что полагается делать в отпуске. На день. На полдня. Но отпуск.

Жемчуг

July 20th, 2007 at 9:54 PM

Искала серый жемчуг. Знаете, как недосягаемая мечта. Нет, я совсем не хочу его купить или принять в подарок. Он мне совершенно не нужен.

Мне нравится просто смотреть на него. На его матовый блеск, на неправильную форму жемчужины.

Так как довольно длинный сегодняшний день почти закончился, в ожидании последнего, надеюсь, на сегодня звонка я поискала серую жемчужину в гугловских картинках.

И что же я нашла? Тыкву с таким названием, цвет автомобиля, какие-то украшения, ресторан и только на почти последней странице – серые жемчужины. Холодные, большие и такие ненужные.

Пламя

July 22nd, 2007 at 9:51 PM

Она не входила. Она влетала.

А его перевели в хоспис днем. Собрать анамнез оказалось делом нехитрым. Здесь болит, там тянет, рвоты нет, болей тоже нет.

– Почему к нам?

– А посоветовали.

Осматриваю. Вышибается дверь – со свистом – она так приходила.

Я прошу ее выйти. Резко. Вышла. Дверью стукнула. Громко так. Весомо.

– Видели?

– Да.

– Нет, вы ее видели?

– Видела.

– Ну и как?

– Что как?

– Да, доктор, КАКАЯ она!

– А…

– Таких больше нет.

– Но вы-то нашли.

– Нет – я успел найти. Успел.

– Значит, повезло вам. И ей.

– Ей меньше.

– Ну, не надо так грустно.

– Это пламя, а не женщина. Пламя. Танго.

– У вас кто-то есть из близких?

– Мне больше не нужен никто. Я все нашел.

– Вы из Одессы?

– Да.

– А она из Киева?

– Ну, пустите уже ее, доктор.

Бабник

Aug. 1st, 2007 at 8:09 PM

Осматриваю старого пациента. Его жена стоит рядом и вдруг безапелляционно заявляет:

– Да он бабник.

Отвечаю ей, что мне, по большому счету, все равно.

Она же, явно желая поговорить о его неверности, повторяет:

– Бабник, бабник, всю жизнь мучаюсь.

А мучаются они вместе пятьдесят восемь лет. Столько и прожить не каждому дано.

Собираюсь уходить. Дед, сидя в кресле, рычит мне:

– Елизавета Петровна, я же не того…

– А что?

– Ну не бабник я. В прямом смысле.

– ?

– Я о них, о бабах, только думаю.

Про желания

Aug. 5th, 2007 at 3:01 PM

Капризный больной. Сложный, со своими заморочками. Или в стену смотрит, или в никуда.

Разговариваю, как с глухонемым. На себе показываю и спрашиваю: «Здесь болит? А здесь?» Иногда кивает. Больше молчит.

Я заметила, что есть такие люди – совсем не обязательно больные, – которым гораздо проще общаться вживую, чем, например, по телефону. Реже бывает наоборот. Вот тут как раз тот случай.

Звонить не представляется возможным, снова иду на расспросы, что и как, но он просто непробиваемый.

Я не люблю устанавливать рамки для больных, поэтому, говоря совсем честно, из меня можно вить веревки.

Предлагала поесть, попить, посидеть, постоять около окна, погулять, почитать, послушать, отвезти и привезти, еду, вино, водку и так далее.

Стараюсь не сорваться, а тянет. Но нельзя. Снова упрашиваю. На втором часу он меня пожалел.

– Хочу.

– Что?

– Желаний. Любых. А их нет.

Не понятно

Aug. 12th, 2007 at 9:54 AM

Она говорила прерывающимся голосом.

– Елизавета Петровна, это Галя.

На сегодня звонок любой Гали у меня ассоциируется с медицинской сестрой, которая сейчас работает с моей мамой[16]16
  Мать Елизаветы Глинки, Галина Ивановна Поскрёбышева (в девичестве Колесниченко) родилась 4 ноября 1935 г. Посвятила себя медицине, работала в системе IV управления, позднее стала телеведущей, написала множество популярных книг по кулинарии. В октябре 2007 г. после инсульта впала в кому и провела полтора года в клиническом госпитале им. Бурденко.


[Закрыть].

Я выдохнула из себя только:

– Что?

Она снова заплакала. Мне показалось, что я перестала дышать.

– Говори, – не выдержала я.

– Это Галя, – снова слезы. – Вот вы встречаете разных людей, вы не могли бы им передать…

– Какая Галя?

– Ваша. Из Саратова. Больная.

Господи, у меня нет сил больше.

– Я передам. Скажи что. И как ты себя чувствуешь?

– Ничего. Вот скажите мне. Я усыновила ребенка. В Саратове пособие для одиноких усыновителей двести рублей. А он кушать хочет и растет. И главное, – она говорила быстро, потому что дорого звонить, – главное, что я такая не одна. Нас много, понимаете? Я только хочу, чтобы вы ИМ передали, что на эти деньги жить нельзя. Мы усыновили детей в начале девяностых, чтобы дать им новую жизнь. Передайте ИМ.

ИМ я не передам. Потому что они, видимо, не слышат совсем. Я передам вам.

Мне не понятно, за что наказывают людей. Мне не понятно, чем руководствовался чиновник, назначая такое пособие для одиноких усыновителей в Саратове. Мне много чего стало не понятно за этот почти год в Москве.

Галя не виновата, что заболела раком. Мальчик[17]17
  Галина Швец, сама выросшая в приюте, усыновила маленького брошенного Илью в 1994 г. В 2008-м Галина умерла от рака, а Илья Швец был усыновлен второй раз. Его приемной матерью стала Елизавета Глинка.


[Закрыть] не виноват в том, что его бросила биологическая мать.

Никто ни в чем не виноват.

Брошенки

Aug. 16th, 2007 at 10:54 AM

Так мы называем их между собой.

Сейчас их двое. Их палаты напротив. Обеим – по сорок с небольшим.

У обеих – дочери, тринадцати и четырнадцати лет, которые ухаживали за ними дома.

У одной девочка умеет варить суп и картошку. И менять пеленки.

У второй – так же, только помогала еще бабушка подружки из школы.

Они похожи. У них извиняющиеся взгляды блестящих глаз. У одной – голубых, у другой – карих. В глазах перемешаны боль и страх за детей, которые остаются здесь. После них. И еще – выражение чего-то, за что, по их мнению, нужно извиниться.

Рожали от любимых когда-то мужчин. О мужчинах они не говорят. Нет их, этих мужчин. То есть где-то они, вероятно, есть. Но не с ними.

Говорят о своих дочерях. Какие они самостоятельные, какими они их вырастили.

– У меня дочь. Но она малая пока. Мне страшно за нее. Я не могу вставать. И есть сама больше не могу.

– У меня доча. Она малая, но все умеет по дому. Я хочу поправиться. Ну хоть чуть-чуть, доктор.

И смотрят.

Обе тяжелые.

Одна уйдет раньше. Вторая чуть позже.

Плохое пройдет

Aug. 18th, 2007 at 9:07 AM

Когда это случилось, я не сказала никому и не писала об этом.

Деньги на больных я перевожу на свою карточку, которая всегда лежит в отделении хосписа. Мой врач отправился получать их где-то на Крещатике. Обратно он шел через подземный переход. У стены кричала девушка. «Помогите». Доктор подбежал, чтобы помочь.

Его ударили сразу. Отняли, понятно, все. Не у него. У больных отняли. А ему сломали два ребра и ударили по голове.

Как же я плакала, страшно вспомнить. Денег мне никогда не жалко. Я их и считать не умею, секретарши мои знают. А вот обидно было – сил нет. От подлости этих воров.

А потом пришло в десять раз больше денег. И карточку восстановили, и мы умнее стали, надеюсь.

Это я к тому, что все проходит. И плохое тоже пройдет.

Летчик

Aug. 18th, 2007 at 7:02 PM

В шапке, старом тренировочном костюме, с бумажным пакетом в руках – его провезли мимо ординаторской.

Шестьдесят лет. На шее – серый бинт, из-под которого торчат клочья окровавленной ваты.

И родственники. Трое. Племянник и сестра. И жена. Женаты год.

В палату не пошли, оставив переодевание, перекладывание нам. Это бывает, но настораживает.

Пока мы перекладывали его на кровать, племянник подкатился к Лёлику с вопросом, есть ли у нас нотариус и срочно.

– Зачем?

– Он должен немедленно написать завещание.

– Вы понимаете, что он только поступил к нам?

– Конечно. Он же умрет тут.

Я оставлю дальнейший диалог незаконченным.

В палате осматриваю. Осторожно разматываю бинт – и как накрутили столько – дошла до опухоли. Больной мешает, толкается. Прошу посмотреть в окно, в сторону от раны. Смотрит.

Открыла. Закрыла с гемостатической губкой. Все еле держится, проросло насквозь и прорвет в любую минуту.

– Болит шея?

– Нет.

– Вы меня понимаете хорошо?

– Лучше, чем вы думаете. И не говорите громко. Я не глухой.

– Простите.

– Ладно.

– Вы давно больны?

– Давно. А это имеет значение?

Он прав, уже не имеет.

Закрепила повязку.

– Вам чего-нибудь хочется?

– Работать.

– А кто вы по профессии?

– Летчик. В Жулянах[18]18
  Жуляны – киевский аэропорт.


[Закрыть] летал.

Плачет.

– Пожалуйста, не надо.

Вытираю ему лицо. Не брился он около недели.

– Вечером будем купаться.

Молчит.

– Позовите какого-нибудь мужчину, он поможет мне подняться.

– Не надо вставать пока.

– Я сесть хочу.

– Держитесь за меня, и мы сядем.

– Я не могу, чтобы меня поднимала женщина. У вас есть мужчины?

– Давайте, обнимите меня, и мы сядем.

Худой, поднялся легко. Присел, огляделся в палате.

– Я пойду?

– Идите. Родственников только не надо звать. Очень прошу. Это выполнимо?

– Да.

– Тогда выполняйте. Пожалуйста.

Выхожу, вижу, что беседа про завещание продолжается. Только присоединилась жена.

Поделили их на двоих. Поровну. Я получила жену. Лёлик продолжил с племянником. Все в одной комнате.

– Вы, доктор, поймите. Я год с ним прожила. Ухаживала. Квартиру он отписал им. А мне дача полагается. У меня ребенок тоже есть. Я зря, что ли, год с ним жила?

– Алексей Владимирович, вы нас поймите. Отношения у нас не простые, она плохая. А мы бы к нему ходили. Даже тут. Войдите в положение.

– Я не могу вам помочь.

– Я не могу вам помочь.

– Он написал три завещания.

– Он ничего не написал.

– Он недееспособный.

– Докажите.

– Докажем.

Пока не дошло до драки, развели их по разным концам коридора.

Племянник быстро ушел.

– За нотариусом погнал, сука, – констатировал Лёлик.

Я вошла в палату. Он полусидел в кровати. Медленно поднял глаза, посмотрел. Устало закрыл глаза и прикрыл их ладонями.

– Я вам соврал. У меня болит все. Сделайте что-нибудь[19]19
  Через четыре дня его не стало.


[Закрыть].

Я – мама

Sept. 2nd, 2007 at 1:45 PM

Мой младший сын в основном думает и говорит по-английски.

Говорить, писать и читать по-русски он тоже умеет. Но некоторые фразы звучат довольно смешно.

Мое любимое – «Ето делает меня грустным»[20]20
  Калька с английского – It makes me sad.


[Закрыть].

А когда в Белграде мы проходили уличное кафе, он сказал, глядя на распивающих ракию мужчин:

– Я знаю, кто это. Скажу по-русски и просто. Однобутыльники.

Чужие

Sept. 12th, 2007 at 9:34 AM

Киев три года назад. Звонок.

– Я вас очень прошу, помогите положить мужчину умирать к вам. Он брошен. Он грязный, и у него боли.

– Кто вы больному?

– Никто. Бывшая жена. Разведены двадцать лет.

– А у него есть родственники?

– Нет, поэтому и звоню.

– Вы общаетесь?

– Нет. Конечно, нет. Подруга бывшая сказала. Но он человек, понимаете? Что бы между нами ни произошло, он страдать не должен.

Она его и привезла к нам. Они не смотрели друг на друга.

Про Гусь-Хрустальный

Sept. 17th, 2007 at 8:45 PM

350 км от Москвы. Другая жизнь.

Девочка Оля, к которой нас вызвали, ждала нас трое суток. Не потому, что мы такие хорошие, а потому, что за девятнадцать лет ее жизни к ней никто не приезжал. Никто.

Она лежит поперек дивана в холодной комнате. Отопления нет. Рано, видимо, включать. Администрации виднее всегда, что, кому и когда надо.

У девочки метр роста, двадцать пять килограммов веса и единственная, левая рука, которой она поздоровалась с нами.

Она знает наши имена. Мама ей сказала, что мы приедем. Она спросила, кто это будет, и выучила имена, чтобы поздороваться.

У нее карие глаза, которыми она внимательно следит за всеми. Оля говорит и понимает, как девятнадцатилетняя нормальная девушка. Она понимает, что другая. Не больная, больной она себя не считает. Она другая.

Не нужная никому, кроме матери.

Вот вам холодные факты. Стиральной машины нет. У нее три пары колготок.

Пенсия – три тысячи рублей. Она хочет фотоаппарат. Снимать комнату, кроме которой у нее ничего нет. Маму. Попугая на подоконнике. Маленький телевизор. Окно с жизнью за ним.

Она улыбается. Как малыш. Тянет свою крохотную ладошку. Смеется, когда я ей рассказываю, что мы ехали к ней со скоростью за сто километров в час.

Что у них? Долги, окно, в котором дыры. И любовь. Иначе бы они не выжили.

Ссуда, взятая в банке, чтобы не умереть с голода.

На вопрос: «Оленька, а что ты любишь?» – она отвечает просто: «Кушать». Не шоколад, не фрукты, а просто еду.

Больше я ничего писать не буду. Потому что я не могу. Правда, не могу.

Заметила

Sept. 23rd, 2007 at 4:59 PM

Иногда в семьях с больными я вижу столько любви, что понятие о ее бесконечности становится реально ощутимым.

Это не поправленная подушка или повернутый вовремя на бок больной, не миска бульона, не икра и не цветы. Не чистое белье, не вымытые руки. Не модные лекарства и доктора и сиделки.

Это преданность, прощение, терпение и привязанность. Единое целое, которое невозможно разлучить. Невозможность разлюбить ни при каких обстоятельствах. Там не бывает обид и недомолвок, нет вздохов, и жалоб тоже нет.

Есть данность. Любовь.

Про страховку

Sept. 30th, 2007 at 10:08 AM

Занимаемся страховкой для нашей «скорой».

– А что нам нужно для того, чтобы правильно закончить все оформление?

– Застраховать ваши жизни от несчастного случая. Не беспокойтесь, это копейки.

Петрово-Дальнее

Oct. 8th, 2007 at 6:49 PM

Дорога к нему идет по Рублевскому шоссе. Мы смотрели на коттеджи, дорогие рестораны и магазины. Иномарки, должна заметить, уступали нам дорогу. Иногда.

А потом коммуникатор, который показывал дорогу, привез нас в тупик. Видимо, когда-то там действительно была дорога, но теперь путь перекрыт загадочной красной стрелкой и новым домом. Развернулись. Дорога резко поменялась. Глина, песок, ухабы.

И вот – Петрово-Дальнее. Дом в поселке. Полуподвальное помещение с открытыми окнами. Соседи встречают словами: «Наконец-то! Вы бы в пятницу приехали, а то к вашему приезду убрались».

Темная комната с запахом гниющего мяса. На кровати – человек. Красивый. Шестьдесят лет. Рядом с ним – сестра-инвалид.

– Это я вас вызвала. К нам никто не ехал.

Вышел и, не попрощавшись с нами, исчез единственный сын больного.

– Андрей, что с вами случилось?

На шее – хорошо сформированное отверстие от трахеостомы. Трубки в горле нет. Она лежит на подобии стола. Дышит тяжело. На пальцах показал, что перенес восемь операций.

– Напишите.

«Трубка выпала, сам поставить назад не смог».

Плачет.

– Дышать трудно?

Кивает.

– Страшно?

Снова кивок.

– Я не сделаю вам больно.

Фонариком светил наш хирург Ваня Аминазин[21]21
  Иван Кашников – первый врач «скорой помощи», работал до декабря 2007 г.


[Закрыть], водитель Паша Шумахер[22]22
  Павел Сафронов – первый водитель «скорой помощи».


[Закрыть] стоял на подхвате с салфетками. Увидела то, что перекрывало отверстие. Как-то подхватила зажимом. Вытащила.

Скорее подходит слово «выгребла», простите за подробности.

– А сейчас вы будете кашлять.

Садимся вместе. Мы кашляли долго. И откашляли тоже много.

Иван мыл трахеостомическую трубку, тоже забитую неизвестно чем. К слову, у больного выключена вода. Так что сливали на трубку из бутылки. Потом обработали тем, что с собой было.

Еще раз спасибо тому неизвестному, кто подарил мне чемодан с инструментами.

Больной боялся, поэтому крепко держался за мою левую руку, оставив для манипуляций мало места.

Потом – смена докторов. Андрей держался теперь уже за обе руки. А Иван ввел трубочку. Ленточку вокруг шеи завязали. Задышал ровно, порозовел. Спасибо сказал. Все хорошо.

Кроме одного – воды в этой квартире так и нет.

А скоро не будет и света. За неуплату. Мы постараемся отплатить его долг.

Вот только кто-нибудь может мне объяснить одну вещь – можно ли ОТКЛЮЧАТЬ воду инвалидам? Инвалиду, который НЕ МОЖЕТ говорить. И звонить не может. И попросить ему некого. И никак не попросить, так как НЕ ГОВОРИТ он.

Ведь Петрово-Дальнее – не Москва, там все друг друга знают.

Что происходит с нами?

Обратно мы ехали по тому же ровному Рублевскому шоссе. Там другая жизнь. Другая.

На улице

Oct. 16th, 2007 at 9:51 PM

Едем тихонько на «скорой» в сторону Большой Полянки.

Яркого вида женщина активно жестикулирует в нашу сторону. Дворничиха или консьержка.

Шумахер открывает окно и спрашивает, что случилось.

– Человек умирает! Почти час умирает, и никого нет. Что за город…

Останавливаемся. Холодно.

Находим загулявшего со вчерашнего дня товарища. Абсолютно замерзшего, с красным лицом и тремором, который запомнится ему надолго.

– Что случилось?

– Плохо.

– Пили вчера?

– Конечно, пил. Водку.

– Залезайте.

Посадила на кресло. Давление померила. Высокое. Пульс – под сто сорок.

– Как зовут вас?

– Не помню.

– Живете где?

– Где-то рядом.

Документов нет.

– Что вы помните?

– Холодно было.

Отдали все свои куртки, руки согрели как-то, успокоили.

– Где живете?

– В больницу не поеду.

– А домашний номер помните? – осенило Шумахера.

Вот тут его прорвало. Номер выдал сразу. Я даже удивилась.

Потом всплыло имя. Затем медленнее – фамилия.

Набираем. Подошел сын.

– Нашли на улице. Это, мы, конечно, очень извиняемся, не ваш папа?

– Везите.

Довезли.

Надо было слышать, как сын сказал: «Ну, здравствуй, папа…»

Высадили, вернули. Сказали уложить спать. Ну, и не пить хотя бы сутки. И к докторам.

Надеемся, все хорошо у него.

Будьте осторожны.

«Чайка»

Oct. 27th, 2007 at 12:16 AM

– Лизавета, это дядя Саша[23]23
  Александр Иванович Колесниченко (1937–1991) – дядя со стороны матери. Талантливый врач-педиатр. Оказал огромное влияние на Елизавету Петровну, в том числе и как глубоко верующий человек, старообрядец. Елизавету крестили в Москве в старообрядческом храме.


[Закрыть]. В театр пойдем в субботу? Ставят «Чайку».

– Конечно, пойдем.

Этому разговору больше двадцати лет.

Сегодня вечером я снова смотрела «Чайку».

Наверное, никого из своих родственников я не любила так, как его. Мой дядя Саша. Он был младше мамы на несколько лет.

Педиатр – это под его влиянием я стала врачом.

Мы жили не так далеко друг от друга, и каждое воскресенье я проводила с его семьей. Помню, как он играл с нами. Помню, как меня, маленькую, он водил куда-то на День медика. Помню, как дарил мне подарки на дни рождения и ни разу не забыл поздравить меня.

Это ему я доверяла свои первые секреты и свою самую первую любовь, с ним обсуждала, уже поступив в институт, как можно прогуливать лекции и при этом не заваливать сессии. С ним слушала летом на старой даче радиостанцию «Свобода» и говорила с ним до утра. Он носил чеховскую бородку и смотрел на меня добрыми карими глазами.

По его учебникам я учила пропедевтику детских болезней. От него мне достались «Очерки гнойной хирургии» Войно-Ясенецкого, которые я храню до сих пор.

Он приучил меня пить крепкий чай. Научил говорить с родителями больных детей. У меня масса привычек, которые я получила от него.

Перед тем, как стало окончательно понятно, что я уеду из России, я долго не могла сказать ему об этом. Потому что боялась.