Читать книгу "«Я всегда на стороне слабого». Дневники, беседы"

Раздавите меня – придут другие, сильнее и моложе. Но – придут.

Лена

Dec. 3rd, 2008 at 10:32 PM

Рояль занимает бо́льшую часть комнаты. Сначала на нем лежали ноты, позже поверх них появилась икона. Потом еще одна. Потом еще. Иконы видно с кровати, на которой лежит наша больная.

Когда еще только входишь в квартиру, понимаешь, что для живущих здесь дочь – центр их домашнего мира.

«Леночка любит…» – далее мать перечисляла то, что любит Леночка. Как росла и как училась, как стала пианисткой.

«На этом рояле она занимается с восьми лет», – говорила мать, держа дочь за руку. Или за колено, худобу которого скрывала пижама, или за стопу, на которую был натянут носочек, тоже болтавшийся на ней, и мать его поправляла. Чтобы не было холодно. И чтобы не отпускать.

«Папа готовит мне еду, а мама все время со мной», – Лена и ее мама улыбались и рассказывали нам о том, что было съедено за время, прошедшее с нашего последнего визита.

«Сергей тоже готовит» – это о муже Лены. Он ходил за бесконечными рецептами и, понимая все, сумел до самого конца продержаться – любя, борясь не только за день, а за каждый прожитый ею час. Их час вместе.

Тетрадка, где маминым почерком перечислено выпитое и съеденное. «Половинка мандарина». «Сок». «Вода». Температура по часам. Пульс и давление.

«Я их так люблю. Всю мою семью. Маму, папу, Сережу».

Находясь около больного, я стараюсь никогда не задаваться вопросом: «За что?»

Случилось – значит, случилось, и нужно помочь, пока можно помочь. Иначе невозможно.

В этом доме, пропитанном любовью, этот вопрос все-таки вырос откуда-то, напрочь выбив наработанную привычку не думать о причинах.

Лена была похожа на олененка – точеная фигура, тонкие руки и огромные карие глаза. Хрупким были и ее взгляд, и голос, но мир, который она создала вокруг себя, был четким, устоявшимся, и имя тому миру – любовь. Я не могла представить, что будет с ними, тремя людьми, когда она уйдет. Она, как будто чувствуя это, переживала один день за другим. Вопреки логике и прогнозам.

В предпоследний вызов Петрович отзвонил и сказал мне: «Приезжай. Это конец». И ошибся.

Не представляю, какими силами, но она пережила ту ночь. И еще пять длинных ночей, пока не перестала дышать совсем.

Я не знаю, что сейчас на ее рояле. Сергей вчера приезжал в наш подвал.

Он сделал большую фотографию, с которой смотрит она – их Лена.

Со слов Сергея, все как-то держатся. Втроем.

Ее силой и той любовью, которую она им оставила вместо себя.

«Лиза, я их так люблю. Маму, папу и Сережу».

Пытка

Jan. 4th, 2009 at 3:24 PM

Их голоса одинаковы. С дрожащими нотами, усталые, бесконечно извиняющиеся.

– Боли у мамы…

– Муж задыхается…

– Она кричит два дня…

– Мы не спим третьи сутки…

– Что нам делать?..

– Сделайте что-нибудь…

Их звонки одновременны. По праздникам. Новогодние каникулы – ад для тех, кто не успел получить обезболивающие препараты.

За прошедшие сутки нам позвонили пять человек. Разные районы, возраст и пол. Диагноз один. Рак. Болевой синдром. Который появился 1–2 января. Вот бывает такое.

Гуляют все поликлиники. Получить понадобившийся наркотический препарат – как покорить Эверест. Не каждому дано. Не каждый осилит пробить эти бесконечные препоны в виде регистраторов и дежурных на «неотложках» в поликлиниках. Не каждый доживет до 11 января, чтобы получить то, без чего боль не уходит.

Мы с Петровичем объясняем, что можно купить без выписки рецепта, в какой дозировке, с чем комбинировать, чем докалывать, чем снимать на пике боли.

За каждым звонком – трагедия. Трагедия вдвойне – оттого, что человек погибает, и оттого, что помочь ему в выходные ДО 11 ЯНВАРЯ практически невозможно.

У некоторых есть связи и, что важно, есть силы бороться за то, чтобы больной не кричал от боли. Но и этого недостаточно.

У некоторых этих сил уже нет. Равно как и связей. Таких – большинство. И они воют, обняв своих матерей, мужей и жен, обняв их и раскачиваясь от безысходности, убаюкивая наших несчастных, как маленьких.

То, что происходит в праздники, – легализованная пытка больных. Молчать об этом нельзя. Говорить об этом не дают. Все приказы у нас идеально сформулированы в теории.

Право умереть без боли. Нет у нас такого права. Есть вымотанные врачи «скорой», которые рады помочь, да нечем. Есть живые страдающие люди. И отдыхающие чиновники.

Которые, однако, внимательно смотрят телевизор. И которым не нравится то, что там иногда показывают.

Права верующих

Jan. 7th, 2009 at 10:56 PM

– Мои права ущемляются.

– Какие?

– Религиозные.

– А вы по вероисповеданию кто?

– Таджик.

– Я поняла. А в чем нарушение ваших прав?

– В религии.

– А к какой религии вы себя относите?

– Я таджик.

Февральские

Jan. 18th, 2009 at 2:52 PM

– Есть ли жизнь на Марсе? Кто ты по гороскопу? – строгим голосом спросил меня Петрович.

Я на секунду задумалась, чем вызван этот вопрос, тем более Петровича я знаю более десяти лет. Мы оба февральские.

– В глаза смотри!

Посмотрела. Прямо в глаза.

– Рыба. А что?

– Вот. А теперь опусти и смотри вниз. Ужас, а не знак.

На всякий случай я не стала уточнять, чем вызван вопрос. И согласилась, что ужас.

Отец[28]28
  Отец Елизаветы Глинки – Петр Константинович Поскрёбышев (1932–2009), военный инженер, подполковник, занимался разработками радиолокационного оборудования. Вопреки слухам, он не был родственником заведующего особым сектором ЦК А.Н. Поскрёбышева.


[Закрыть]

Jan. 20th, 2009 at 7:10 PM

Меня назвали Елизаветой в честь папиной матери. Она умерла совсем молодой во время войны, оставив после себя пятерых сыновей. Младшему, моему отцу, было пять лет. Старшему – пятнадцать.

Внешне я похожа на маму и переняла от отца только цвет глаз и некоторые черты его характера.

Я была его единственной дочерью, и баловал он меня в детстве сильно. У него сохранились все мои детские рисунки, все открытки, которые я ему дарила на праздники. Помню, что почти всегда носил меня на руках, если мы шли в гору или когда я капризничала.

К моим братьям он был более строг, но любил их не меньше.

У меня остались до сих пор воспоминания об огромной немецкой кукле Насте, подаренной на шестой день рождения, и кукольном домике с деревянной мебелью, который в то время я даже не знаю, где родители нашли. О журнале, который можно было выписать в то время из ГДР, – Bummi. Он хорошо знал немецкий язык и учил меня читать по этому журналу с желтым медвежонком на обложке.

Но самый прекрасный подарок он сделал мне сам – моя первая «врачебная» печать. Он сделал ее из сырой картошки, вырезав ножиком «Доктор Лиза». И я ставила штампы на кукольные рецепты фиолетовыми чернилами. В тот день мама была на дежурстве, а я лечила своих кукол. Мне было пять лет.

Многое вспоминается из детства – мои банты, которые он не умел завязывать, то, как он был недоволен, когда я, уже не нуждаясь в бантиках, остригла косы, а ему казалось, что я все еще маленькая. Я и была для него маленькой и слабой всю жизнь. Он не очень любил моих молодых людей, и мое замужество тоже воспринимал сначала с большим страхом.

Отводя глаза (он был предельно деликатен), отец быстро говорил: «Ты детей рожай. Оставляй, если… ну, ты понимаешь…»

Благодаря ему и маме я долго оставалась маленькой девочкой, будучи уже взрослой.

Половина этой девочки пропала в апреле с уходом мамы. Половина – вчера ночью, вместе с ним. Я не плакала, найдя его вчера холодным. Я была удивлена. Отчего-то мне казалось, что он будет жить всегда. Я же его маленькая девочка. Он не может оставить меня.

Папа закончил Киевское высшее ракетно-зенитное училище, затем МВТУ им. Баумана. Защитил диссертацию. Во время перестройки организацию, в которой он работал, закрыли за ненадобностью. Перебрался на дачу, где выстроил небольшой дом. Вскоре я родила своего первого сына, и отец стал счастливым дедушкой, отпраздновав последний день апреля покупкой в Доме игрушек всех существующих погремушек, дудочек и барабана. Потом я родила второго. Папа долго жил со мной в Вермонте и говорил о том, что русский офицер в Штатах – нелепость всей его жизни. Но внуки не отпускали. Благодаря ему мои дети говорят на русском языке.

Назвать наши отношения простыми было бы неправильным, особенно после смерти мамы. Но мы очень любили друг друга, предпочитая не обговаривать те темы и ситуации, которые, к сожалению, были иногда невыносимо трудными.

Отец бережно хранил свою военную форму, в которую послезавтра его оденут в последний раз. И положат под яблоней возле мамы. Теперь они вместе уже навсегда.

Он пережил ее на девять месяцев и девятнадцать дней…

До свидания, папа. И прости меня.

Вокзал

Jan. 21st, 2009 at 9:04 PM

– Колька, тебе в больницу надо, челюсть надрезать.

– Не готов. Ты режь. Сама.

– Я не могу, там глубоко, нужно кость чистить.

– Тогда таблетки дайте.

– Ты антибиотики пропил?

– Нет.

– Почему?

– Что ж я, сволочь последняя, лекарства пропивать?

Минута недоумения разрешилась.

– Ты, Коля, ВЫПИЛ их? Все, как назначили, да?

– Ну. За базар отвечаю. А вы обижать сразу.

– Коля, прости, мы не в этом смысле сказали.

Коля простил и, Бог даст, пойдет в больницу.

Беларусь

Jan. 27th, 2008 at 10:03 PM

– Она не хочет в больницу.

– Но у нее тоже есть право выбора.

– У нас совсем маленькие дети.

– …

– А может быть, она поправится просто так? Ведь бывает, доктор?

Любить просто так

Feb. 10th, 2009 at 1:10 PM

Ведущий раздраженно крутил свои очки в руке, стучал ими по столу и в третий раз спрашивал одно и то же.

– Ведь нельзя любить просто так!

– Можно, – с таким же упрямством отвечала я.

– Нет, нельзя. Всему должна быть причина.

– А Вы не умеете любить просто так?

– Вы, Лиза, – странная женщина. Ей-богу.

О вере и страхе

Feb. 26th, 2009 at 9:51 PM

Квартира в дальнем районе Москвы. На окнах – решетки. На столе остывает какой-то напиток с трубочкой. Миска с печеньем. Пепельница. Телефонная трубка.

Наш больной – в инвалидной коляске – вплотную придвинут к столу.

«Посмотрите на фотографии. Он объездил всю Европу. До болезни» – это говорит мать. На стене – фотографии из той жизни, где были жена и ребенок, было здоровье. И деньги. Я не смотрю. Смотрят Егор и Саша Мельников[29]29
  Алекскандр Мельников – врач-волонтер, который в то время периодически помогал Елизавете Петровне.


[Закрыть].

Перед нами мужчина в черном спортивном костюме. Сильные руки, которыми он крутит колеса инвалидного кресла, дрожат.

Показывает, как он самостоятельно ложится. Сползая с кресла, бросает руки на низкую кровать и падает на пол.

«Не мешайте. Я сам». Мать подталкивает его вперед привычным движением. Три минуты. Я смотрела на часы. Три минуты от стола до кровати.

Руки, ноги, лоб – в синяках и ссадинах.

«Я падаю всегда».

От помощи отказывается.

Дает осмотреть себя. Улыбается. Он много улыбается.

«Я почти не вижу, но вы мне нравитесь».

Пять минут обратно – до стола.

«Я не инвалид. Инвалиды – это когда голова и душа не работают. У меня все в порядке».

Трудный, изматывающий разговор о том, как было, о том, как сейчас, и о том, что будет.

«Я не боюсь смерти».

Говорит о друзьях, о прошлом, на двух языках объясняет, кем и когда он работал до болезни.

– Тебя раздражает все?

– Многое.

– В больницу?

– Нет. Может, я доживу до того, когда разработают лекарства от моего заболевания. Только тогда.

– Боли есть?

– Нет.

– Чем тебе помочь?

– …

Перед нашим уходом он сказал:

– Лиза, я от страха верю в Бога. Не потому что очень верю. А потому что боюсь, что там – ничего не будет.

Потом посмотрел на нас всех и спросил:

– Вы понимаете меня?

Апрель

Apr. 2nd, 2009 at 6:10 PM

Весна. На вокзале это означает две вещи – большее количество приезжих и бездомных, избитых милицией. Их травму не спутаешь ни с чем. Это удар наотмашь по правой стороне лица дубинкой. Второе – почти удваивается количество суррогата, продаваемого под видом вина или водки. Со всеми вытекающими последствиями.

Толпа. Толпа голодных и больных, выписанных из больниц в никуда, выпихнутых из милиции и тюрем тоже в никуда.

Мало приютов, мало мест, где отсидевшие могут хоть как-то адаптироваться к жизни вне тюрьмы.

– Переночевать где?

Негде. Нет мест, мало мест и так далее. Разве что на помойке Павелецкого, где мы работаем. Там светло и относительно безопасно.

Иногда кажется, что мы не только работаем на помойке. Мы и живем на ней. Мы все.

Кризис

Apr. 4th, 2009 at 6:15 PM

А знаете, кризис или то, что там происходит в загадочной для меня экономике, стал отражаться на работе фонда. Больше больных. Больше людей просят о помощи. Мы стали выбирать среди тех, кто беден и нуждается. Из самых бедных выбираем тех, кто нуждается больше всего. А это трудный выбор.

Две семьи. Двое больных. И мой выбор. Кому помочь. Кому отказать. Не дай Бог никому такого.

Решила

July 17th, 2009 at 9:25 AM

…Я решила оставить работу прыгнуть с парашютом. Сама. Без инструктора.

Петрович с жалостью посмотрел на меня и сказал:

– Несчастная, ты не долетишь до земли. Сиротами оставишь.

Лена посоветовала привязать бетонные блоки что-нибудь для утяжеления.

– Без инструктора не пущу! – заявил близкий мне человек.

И только охранник Николай, отслуживший в спецназе, после недолгой паузы очень спокойно сказал:

– Долетишь, Елизавета Петровна. Не бойся.

Сегодня я летала

July 24th, 2009 at 12:38 AM

Результаты:

– Я узнала высоту 4 000 метров.

– Нет, я не описалась.

– Да, страшно выпрыгивать.

– Да, обязательно прыгну еще.

Отпуск за океаном

Dec. 6th, 2009 at 11:10 AM

За окном снег. С вечера он покрыл крыши домов и машин и выстелил сверкающую дорожку до самого низа горки, на которой стоит мой дом. Деревья – в белом.

Просыпаюсь в семь утра. Дети спят. Нет привычных телефонных звонков. Тишина. Я отвыкла от нее совсем.

Через несколько часов встанут мои мальчики. Начнутся их разговоры, непременные ссоры, споры о том, как надо и как не надо делать. Споры закончатся потасовкой. Я думала, что они выросли. Но когда они вместе – снова превращаются в тех же маленьких мальчиков. Как будто и не было этих лет взросления, школ и колледжей, их влюбленностей, решений, кем быть и как быть.

– Что ты сделал, глупый ты Алеша!

– Сам такой!

– Я старше тебя. И вообще, меня любили на шесть лет больше, чем тебя.

– Маааааамаааааа!!!!! Что он говорит? Как дам по башку!

– По башке. И не дашь.

Разнимаю. Целую обоих. Мирятся за столом. Сидят рядом. Родные. Разные по характеру. По возрасту. Даже по восприятию событий – разные. Старший молчит. Младший говорит все время.

– Мама, от тебя у нас только волосы. Все стилисты спрашивают, откуда у нас такие волосы. Не ложатся, а торчат во все стороны.

У старшего карие глаза, у младшего – голубые. И вихры, которые действительно не уложишь никаким средством.

– Мама, у него шоколадом покрыт весь компьютер. Ты видела?

– Мама, не слушай его, он просто растаял нечаянно. И да, я люблю шоколад.

– Мама, а без бабушки и дедушки странно стало, да?

– Мама, я возьму дедовы инструменты.

– А я Клёпку, мне бабушка подарила.

– Мама, мы голодные.

Они тащат вверх по горке сумки с продуктами из местной лавки. Я готовлю, стираю, мою, пришиваю оторванные пуговицы, вслушиваюсь в их голоса как в самую лучшую музыку на свете.

Мальчики мои. Маленькие.

Ночь перед Рождеством

Jan. 7th, 2010 at 2:56 PM

Без пробок на набережной мы добрались до нашей помойки за пятнадцать минут.

Сначала показалось, что бездомных немного. Через некоторое время они стали прибывать и выстраиваться в очередь за едой. Надежда закончить раньше растаяла, в отличие от наших с Петровичем перчаток, обледеневших в «скорой».

– Если мне не достанется…

Голос бездомного терялся среди бесконечных «дайте супа, хлеба, добавки, будут ли теплые вещи, не трогайте руками доктора, кто не ел, проходите справа, пропустите – он без рук» и так далее.

– Если мне не достанется какао…

Очередь двигалась быстро. Получив еду – кто молча, кто с поздравлениями, кто со слезами, – разбредались среди мусорных баков, обмениваясь вокзальными новостями. Такой вот социальный клуб бездомных.

– Юрист будет?

– Лекарства дадут?

– Если мне не достанется какао…

Серега[30]30
  Сергей Волков – начальник службы безопасности «фонда», доброволец.


[Закрыть] не выдержал и, повернувшись к бродяге, спросил: «Ну, что будет, если тебе не достанется этот стакан какао?»

Бродяга перестал бубнить свое «если» и решительным голосом изрек:

– Так вот. Если мне не достанется какао, я разрушу Госдуму. Сегодня. Ты понял?

Мы все поняли. Возникло замешательство – давать или не давать. Тем временем потенциальный разрушитель Госдумы встал в очередь и… да, он получил свой стакан. Затем второй. Мы обеспокоенно спросили о судьбе слуг народа. Отхлебнув глоток, бродяга шмыгнул носом и подобревшим голосом ответил:

– Куда они денутся… Живите спокойно.

Чужие

Feb. 11th, 2010 at 6:54 PM

Он пришел в фонд утром. Трезвый. Бледный. Испуганный.

Его не били. Не «ставили на нож». Не поили паленой водкой.

Забирали в милицию, отпускали.

Какие-то люди с вокзала, отслеживающие неудачливых вахтовиков (это он так себя называет), отбирали то немногое, что удавалось заработать на билет домой.

На его глазах позавчера умер пожилой мужчина. Бездомный, который то ли пытался добраться домой, то ли найти работу.

«Нас пустили в зал ожидания, и он упал. Изо рта пошла пена. Наверное, он умер быстро. Мы звонили в “скорую”, но не успели. Милиция была где-то рядом. А люди шли мимо. Шли мимо, как будто ничего не произошло. Один солидный дядька оттолкнул ногой его голову. Он лежал на проходе. Но ему не было больно, потому что он мертвый был. Я напишу заявление, помогите мне уехать. И никогда в Москву больше возвращаться я не буду».

Минздрав

May 5th, 2010 at 1:24 PM

Давно хотела написать – забывала.

Лена, секретарь фонда, еще в ноябре прошлого года звонит мне и спрашивает:

– Елизавет Петровна, тут женщина лежит, ей очень плохо.

– А что с ней?

– Синеет, кашляет и еще больше синеет. И хрипит. Погодите, я подойду к ней.

– Лена, она в сознании?

– Да. И плачет. Ей говорят уходить.

– Вызовите «скорую». Где вы находитесь?

– В Минздраве. Квоту для больного получаю.

На волю

Junе 7th, 2010 at 11:51 AM

Бездомный, бывший детдомовец, проживший на улице около семи лет.

– Ты какие места больше всего в Москве любишь?

– Птичий рынок. Я там душу отвожу.

– А зверей каких смотришь?

– Всех.

– А купил бы кого?

– Воробьи там по десять рублей. И щеглы по тридцать. Договориться можно. Их бы купил.

– А что ты с ними делать будешь?

– Отпущу.

Про БАДы и пенсии

Junе 13th, 2010 at 5:50 PM

Почти каждый день в подвал приходят люди, ищущие помощи. Среди наших подопечных подавляющее большинство – малообеспеченные и нищие люди. С психическими отклонениями и совершенно адекватные, добрые и не очень, бездомные и имеющие квартиры. Пенсионеры до прошлого года – за исключением больных из регионов России – к нам практически не обращались.

С прошлого года их стало много на вокзале. Берут еду, хлеб, складывая аккуратно в свои тележки и сумки. Благодарят и уходят.

Я никогда не спрашиваю, что привело их к нам.

В пятницу вечером к нам зашел старик. В чистой, но совсем ветхой рубашке, выношенных, но глаженых брюках. С палочкой в руке.

Сказал, что прислали из церкви – из района Химок. Очень смущаясь, попросил помощи в приобретении лекарств. Я спросила, какие препараты ему надо купить. Он перечислил БАДы. Шесть наименований. Сказал, что на их покупку он тратит 1 640 рублей в неделю, я подчеркиваю – в неделю. А на оставшиеся деньги платит за квартиру. На еду не хватает.

– Кто вам назначил эти препараты?

– Очень хороший врач. Он звонит по телефону, и я ему доверяю. Мы долго разговариваем. В поликлинике таких нет.

– Как давно вам назначили эти препараты?

– После инсульта. Пью полгода.

– Помогает?

– Нужно долго пить, но я знаю, что поможет. Купите мне, пожалуйста.

– А чем вам можно помочь еще?

– Дайте мне какой-нибудь еды. Домой. Пожалуйста.

Братья

Junе 23rd, 2010 at 10:36 PM

Новые листки с вызовами я просматриваю каждый день.

Диагноз, стадия, полученное лечение, проблемы – обычная рутина.

На этом листке я увидела имена. Не диагноз.

Два брата, которых зовут так же, как моих детей. Старшего – Костя, младшего – Алеша.

Мне было страшно даже входить в их квартиру.

Они похожи. Тридцатилетний Костя – сильный, загорелый, немногословный. Алеше двадцать шесть, высокий, худой, с такими же волосами, как у брата. Младший сидел на кухне и рассказывал, как заболел. Как работал до болезни, играл в хоккей. Как приехал из Ульяновской области и как много успел добиться. И о том, что болезнь его не сломила. И о том, что не сломит и дальше.

– Костян, скажи ты…

Костян говорил не так, как младший. Кратко. Глядя на брата. Кормя его. Давая таблетки. Готовя еду. Отжимая соки. Водя в туалет. Делая то, что под силу не каждой сиделке. Оберегал приехавшую мать, которой они, оба, решили не говорить о том, что Алексей обречен. Жалея ее и оттягивая до последнего дня правду.

От любого хосписа они отказались. Не потому, что не брали. А потому, что они хотели быть рядом. В своей, заработанной ими в Москве квартире.

– А где Костян? – Алеша повторял это уже в полубреду до сегодняшнего дня.

Костян сглатывал слезы и поправлял подушки. Снова поил, поднимал, переворачивал, уговаривал, открывал и закрывал окна, приносил и готовил.

– Костян, ты где?

– Доктор Лиза, Костян знает, он ответит, как я спал сегодня.

– Мама, где Костя?

Утром стало понятно, что все совсем плохо. Мать привела священника. Причастили. Крестик после причастия он держал в ладони, не расставаясь с ним и не отдавая даже Косте.

От них я должна была ехать на вокзал, попрощалась. Алексей вернул меня и спросил, когда я вернусь. В 10–11 вечера, пообещала я.

– Ты только дождись меня, Алеша.

– Обязательно.

– Мы дождемся, – сказал Костя.

Через полчаса я вернулась к ним. Звонок брата, сказавшего, что Лёха не говорит, а просто дышит.

Мы мчались, как на гонках, и успели. Он действительно дождался.

– Он дождался, как и обещал, видите?

Алексей умер на наших руках сегодня в 15:50.

Костя обнял его и спросил:

– Лёха, тебе не больно? Тебе не больно, Лёха?

И, уткнувшись в подушку, заплакал, как ребенок.

Неделя

July 2nd, 2010 at 9:36 AM

Убитая кем-то бездомная.

Родственник бывшего больного, ушедший из жизни. Внезапно, страшно и бессмысленно.

Бесконечный ремонт в нашем подвале, от которого вреда пока больше, чем пользы.

Планируемая помощь больным беженцам в Киргизии.

Жара на вокзальной помойке, от которой плавятся перчатки на руках.

Сломанный кондиционер в машине.

Пенсионеры, робко стоящие у двери и просящие нехитрый набор продуктов уже не на вокзале, а в подвале.

Вопрос, в тысячный раз задаваемый журналистами: «Зачем вам это надо». Ответ, который или принимается с последующим ерничаньем «Она их “любит”», или определяющей меня как пришельца.

И вчерашний вызов. Молодая женщина, которой подключили концентратор кислорода. Через двадцать минут она улыбнулась и сказала:

«Я ДЫШУ!»

И ради этой улыбки стоит работать. К чему вопросы?

Про любить

July 26th, 2010 at 12:39 AM

Вчера звонит подруга. Плачет в трубку.

– Он сказал… Он сказал… Мы два года вместе.

– Что сказал?

– С тобой прикольно. Ты понимаешь? Два года. Со мной прикольно. Просто прикольно…

Рядом со мной в это же время сидит в подвале умственно отсталый, согласно справкам, больной.

Я отложила телефон, поскольку сказать мне было нечего. Да и не нужно было. Просто констатация факта.

Спросила больного:

– Максим, а ты о чем сейчас думаешь?

Он ответил медленно, тщательно выговаривая каждое слово.

– Я. Думаю. Сееейчааас. Про. Красную розу любви.

Вот так бывает.

Вернулись[31]31
  2 августа 2010 г. «фонд» «Справедливая помощь» открыл оперативный штаб помощи пострадавшим от лесных пожаров, который занимался сбором и доставкой продуктов, одежды, медикаментов и предметов первой необходимости погорельцам и оборудования для добровольных пожарных.


[Закрыть]

Aug. 5th, 2010 at 11:19 PM

Вся ваша помощь доставлена в город Белоомут, в общежитии которого расположили погорельцев. Завтра мы едем туда рано утром, для того чтобы довезти необходимое и привезти лекарства в сельскую больницу.

Погорельцев сто шестьдесят человек. Много пожилых. Детей – пятеро.

Есть семьи, которые потеряли абсолютно все. Лес горит до сих пор.

Жарко. Погорельцы просят не только за себя, но и за соседей – одиноких стариков или малоимущих с маленькими детьми.

Село Моховое жило натуральным хозяйством. Со слов администрации – началось строительство домов для них, однако в Белоомуте говорят, что всех переселят после сентября в пустующие казармы военных частей.

Рустам – наш водитель – застал очаровательную сцену. Одновременно с нами подъехала машина с надписью «Единая Россия».

Они тоже привезли помощь, видимо от партии. Какую – не знаю.

Добровольные пожарные из местных жителей подошли к ним и спросили, можно ли получить помощь в виде одежды.

– Мы в лес идем, там гарь, нам бы переодеться.

– Можно, – ответила девушка. – У нас есть кепки и повязки на руку.

С надписью, как вы понимаете, «Единая Россия». Добровольцы махнули рукой и ушли в лес тушить пожар.

Всем вам – спасибо.

Во Владимирской области сгорело много домов – эту новость нам сообщили уже в Белоомуте. Так что сбор помощи в подвале продолжается.

Про самую дорогую помощь

Aug. 16th, 2010 at 12:08 AM

Пятый раз за время пожаров в подвал приходит старушка. У нее нет денег на мотопомпы, шланги и еду для пожарных.

На пороге подвала она передает рукавицы, которые шьет по ночам для добровольцев. Из своих запасов брезента и лоскутков старых платьев. По десять рукавиц за ночь.

Совсем пожилой мужчина принес все свои рубашки, мыло и чай.

– Я не могу взять это. Вы отдали всю вашу одежду.

– Им нужнее. А мне много не надо уже. И пенсию получил. Хозмыло купил и чай неплохой. Для них.

– Как вас зовут?

– Меня?

– Вас.

– Дед.

Подожгли

Oct. 22nd, 2010 at 10:31 AM

На перевязку в среду в нашу «скорую» пришел бездомный, которого подожгли подростки. Облили чем-то ноги и подожгли. Спящего. Слава Богу, люди добрые вызвали «неотложку». Два месяца он пролежал в больнице.

Жестокость, с которой сталкиваются наши больные, – беспредельна. И не только бездомные.

Это не первый и не последний случай поджогов ЖИВЫХ людей, их избиений, пинков, толчков и прочего унижения и вреда, который люди наносят другим людям. Мне пора бы и привыкнуть. Но. И меня, и вышедшего из ссылки отпуска Петровича потряс не факт поджога, а то, как об этом сказал сам несчастный.

Спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся.

– Что с вами случилось?

– Меня подожгли. Облили и подожгли, пока я спал.

Свет надежды в Доме музыки[32]32
  7 декабря 2010 г. в Московском международном Доме музыки состоялся II Благотворительный фестиваль творчества детей и молодежи с ограниченными физическими возможностями «Свет надежды», посвященный Международному дню инвалидов. Фестиваль проводился при поддержке Совета Федерации и Правительства Москвы. Инициатором фестиваля выступил творческий коллектив «Ангелы надежды», объединяющий талантливых детей и молодежь с нарушением слуха.


[Закрыть]

Dec. 7th, 2010 at 11:31 PM

Только что вернулась с концерта. На нем выступали артисты вместе с детьми-инвалидами по слуху и с другими людьми, имеющими те или иные отличия от нас, здоровых.

Танцевали люди, сидящие в инвалидных колясках, и выглядело это изящно и легко.

Пела слепая девочка – вместе с известной певицей.

Жестовые танцы и песни исполняли слабослышащие и глухие дети.

Смотреть и слышать было непросто. Помимо того, что я плакала – а не плакать было невозможно, настолько трогательными были выступления детей, – я наконец-то поняла, что значит давно интересовавший меня термин. Синестезия. Иное восприятие. Говоря просто, звук – слышим, цвет – видим, вкусы и запахи – осязаем. А сегодня я слышала цвета и видела звуки, ставшие жестами. Наверное, так же, как эти дети, а может, иначе, мы ведь никогда не узнаем, как именно они чувствуют по-своему.

И как стираются границы между восприятиями – они и стерлись, когда и инвалиды, и неинвалиды вместе сделали праздник.

Спасибо всем, кто помог в проведении этого фестиваля.

Рождество будет

Dec. 28th, 2010 at 11:15 PM

Когда мой Алеша был совсем маленьким, он с Костей, старшим сыном, смотрел диснеевский мультфильм «Гринч – похититель Рождества».

Я была на первом этаже и готовила им ужин. В комнате уже стояла рождественская елка, украшенная огоньками и игрушками.

Вдруг сверху донесся плач. Бросив кастрюли, поднялась к мальчикам.

– Мааааааааамааааа. Гриииинч. Украл. Рождество.

По пухлым щекам катились слезы, маленький носик шмыгал непрестанно, в перерывах между слезами Алеша повторял:

– Маааааама, Рождества не будеееееет.

Костя мужественно молчал и смотрел на меня виновато.

– Не я это сказал. Этот маленький нескажукто думает, что правда Гринч украдет Рождество, – сопел он при этом тоже подозрительно.

Я не знала, кто такой Гринч и почему надо так орать и плакать, и хотела сказать им, что… Впрочем, взглянув на детей, я ничего не сказала, взяла обоих на руки и стала тоже смотреть мультфильм.

– И наааашааааелоооочкааааааа…

– Да перестань рыдать, как глупый дурак! Дальше смотри.

А дальше я помню только песню и хочу, чтобы вы тоже знали, что Праздник – будет. Каким бы неопределенным ни казалось нам будущее. Потому что многое в наших руках.

Не захочешь – не будет праздника, а будет масса причин и объяснений. Толковых, правильных и рассудительных. Даже с наряженной елкой.

А захочешь – будет. Невзирая на обстоятельства. У некоторых – и без елки, и без подарков – но обязательно будет.

Потому что не все, но многое зависит от нас самих. Правда?

Про некрасиво

Feb. 9th, 2011 at 11:55 PM

– Меня не били. Не пугайтесь.

С порога на меня смотрит маленькая и худая девушка. Слева ее лицо сильно изменено.

– Правда, это не синяк. Мне операцию сделали.

– Проходи, присаживайся и пиши, чем можно помочь.

В короткой анкете с просьбой – имя, возраст, место рождения и причина обращения.

Сургутский детдом, музыкальное отделение педучилища не закончено. Комнату в общежитии потеряла, когда вернулась после операции из Москвы. Ее и еще троих девушек, со слов, просто выписали оттуда.

– Почему ты не доучилась год?

– Чтобы у меня было лицо, как у других.

– И что сделала?

– Операцию. А потребуется еще несколько. И тогда я смогу найти работу. А сейчас мою полы и раздаю листовки.

В Москве она попала по «скорой» в больницу, где ее сейчас лечат. На лице у нее было врожденное больших размеров родимое пятно.

– А еще я хочу на телевидение.

– Зачем?

– Просто рассказать о себе. Думаете, хоть один канал возьмет у меня интервью с таким лицом?

– Ты хочешь попросить денег на операцию?

– Нет. Я их заработаю сама. Только много надо, наверное. Я просто хочу дать интервью. НТВ или еще кому. Возьмут, как вы думаете?

– А что ты хочешь им сказать?

– Про себя. Про то, как нас – детдомовок – выгнали из квартиры. В Останкино я сама ездила, но не пустили.

– Что-нибудь еще?

– Да. Что я доучусь и меня возьмут на работу после операции. Потому что все, кто видит мое лицо, говорят, что не примут. Потому что некрасиво. А будет красиво, я знаю.

Ванечка

March 11th, 2011 at 9:33 AM

– Ему лучше. Он ест, гуляет, читает и, знаете, он стал улыбаться!

– Да. Эти препараты снимают боль.

– Нет, не препараты, я знаю, я мать, я же чувствую, что ему лучше. Он. Он поправляется.

– …

– Ну сами посмотрите. Ну вы же видите.

Я вижу уходящего больного, который наконец-то обезболен.

– Ест хорошо, правда, Ванечка?

Ванечке тридцать пять лет, и он пожимает плечами.

– Вот! – Мать больного смотрит на меня, ожидая услышать то, что она хочет слышать.

– Когда вам ехать домой?

– В начале мая поедем. Дома-то лучше.

– Давайте чуть раньше. Если возможно.

– Я понимаю. Накопим на билеты и поедем отсюда. Не наш это город – Москва. Упадешь – затопчут.

– Лучше – раньше. Вы меня понимаете?