Читать книгу "«Я всегда на стороне слабого». Дневники, беседы"

– Ну что, не могла в Москве замуж выйти? – он вздохнул и надолго замолчал.

Саша (я всегда его звала так) стал слепнуть года за три до моего отъезда. Глаукома не позволяла ему работать. Инвалидность. Выпивка. Одна за другой. Вытаскивала из запоев, из мест, в которые он попадал. На какое-то время он становился таким, каким был до болезни. Потом все повторялось.

После отъезда из России – звонки. Читать мои письма он не мог – не видел. Последний звонок был недели за две до конца.

– Лизуля, приезжай, родная! Поговорим. Я тоскую.

Письмо от мамы было коротким.

«Лизочка, мне больно сообщить тебе, что дядя Саша погиб. Он был очень хорошим, но очень больным человеком».

Его, слепого почти, сбила машина на переходе около метро «Войковская». Машину не нашли. Характер повреждений определили на вскрытии.

Он долго лежал на улице – подобрали его дворовые мальчишки. Потом тело неделю пробыло в судебном морге, как неопознанное. Пока не стали искать его дети.

Тогда я не приехала. Сыну было пять месяцев, и я кормила грудью.

Меня убедили, что я просто не успею и пропадет молоко. Я плакала и кормила, практически не выходя из дома в Вермонте неделю. Просто лежала, подсунув грудь малышу. Он ел, я плакала и говорила с ним. Нет, не с малышом.

«Ну прости меня, ну прости, ну прости меня». И молилась, как могла.

Я не должна была уезжать или должна была забрать его с собой.

Я до сих пор ненавижу себя за это.

И до сих пор люблю его, как живого.

Ему было пятьдесят лет.

Пока не идеальная

Oct. 30th, 2007 at 10:22 PM

Я пишу о том, что вижу. Меня часто обвиняют в том, что я предвзята в отношении врачей, родственников и чиновников.

Моя правда – на стороне больного. Прав он или не очень. Нравится это кому-то или раздражает. Я не могу по-другому. Когда смогу – надо будет уходить в идеальные жены. И когда-нибудь я сделаю это.

Пора учиться

Nov. 15th, 2007 at 10:00 AM

Отработали на Павелецком.

Бездомные перебрались в здание вокзала, тихо сидят там около входа в метро. Узнали нас, доложили последние события их нехитрой жизни за прошедшую неделю.

В Таню кто-то в шутку выстрелил петардой. Попал по касательной в шею. Лицо в гари. На шее – ожог.

Мужчину, чьего имени не знаю, милиционер ударил дубинкой по ноге. Спящего. Перелома нет, но отек и гематома обширные.

Сашка, негласная староста вокзала, поведала о том, что перед Днем милиции стражи порядка озверели совсем и били всех, кто спал. Колоритно объяснила, что она думает по этому поводу.

В основном – травмы и трофические язвы. Всех перевязали. Раздали одежду, которую вы передали.

Совершенно нет носков. И ботинок большого размера.

Сашка абсолютно серьезно спросила меня вчера две вещи, на которые я затрудняюсь ответить:

– Ты чё, в натуре не можешь отличить честного бомжа от е…го наркомана? А опера от мента?

Получив отрицательный ответ, она гордо заключила:

– Ты в людях не разбираешься. Пора учиться.

Действительно, пора.

Про детей. И про отцов

Nov. 16th, 2007 at 6:45 PM

Бездомный киевский больной. Пролежал у нас три недели. С документами, отсидел в тюрьме, потом мотался по городам, так и не найдя себе пристанища.

После смерти – позавчера – стали искать хоть кого-то из родственников. Они ведь есть почти у каждого.

Подняли всех – участкового милиционера, отдел по работе с осужденными и так далее. Нашли.

Больной сидел за убийство своей жены. Четверо его детей воспитывались в детском доме.

Старший сын будет его хоронить.

Вспомнилось отчего-то сегодня

Nov. 25th, 2007 at 3:18 PM

Танюшка, проживающая на вокзале около трех лет, решила броситься под машину.

– Дави, дави, – кричала она иномарке, имевшей неосторожность заехать на территорию «Вторсырья» (это ужасно, но это так – я именно там их перевязываю).

– Дави-и-и-и-и-и! З…ла жизнь такая!

Руфина и Марина, со стажем бродяжничества побольше, подошли к ней и стали не оттаскивать, а объяснять.

– Таня, да что ты, Таня, это же грех. Отойди! Вот если ты замерзнешь или тебя замочат на вокзале, то тогда умереть не грех.

– Не грех, – взволнованно повторила Марина и перекрестилась.

Танюшка, махнув рукой, отошла от бампера.

Никогда не делала. Ладно

Dec. 11th, 2007 at 1:30 PM

По просьбе френдов.

1. Три вещи, которые мне непонятны:

– отчего происходит жестокость?

– зачем люди лгут?

– мир

2. Три вещи, которые меня пугают:

– ездить на машине по мосту

– любой обман

– смерть

3. Три вещи, которым бы я хотел научиться:

– не реагировать на плохие запахи

– отключать телефон

– научиться говорить «НЕТ»

4. Три вещи, которые сейчас на мне надеты:

Не поверите – ночная рубашка.

5. Три вещи, лежащие на моем столе:

– фонендоскоп

– ноутбук

– много бумаг

6. Три плюса моего характера:

– жалость

– терпение

– упрямство

7. Три минуса моего характера:

– жалость

– терпение

– упрямство

8. Три вещи, которые я делаю чаще всего:

– работаю

– люблю

– люблю

9. Три места, куда я хочу попасть:

– Соловецкий монастырь

– к любимому

– в театр

10. Три моих френда, которые продолжили бы флешмоб, как я хотела:

Я обычно не предлагаю флешмобов.

Все спокойно

Dec. 19th, 2007 at 11:21 PM

Сегодня не стреляли[24]24
  Накануне автобус православной службы «Милосердие» – первый в Москве передвижной пункт помощи бездомным – был обстрелян неизвестными из пневматического оружия.


[Закрыть]. Все прошло спокойно. Страшно видеть, как те, с кем виделись совсем еще недавно, не переживут зиму.

Бездомные сегодня возбужденно рассказывали, как был обстрелян автобус. Удивительно, что это их так потрясло. Убить их могут каждый день, без обстрела, без описаний в газетах.

И как говорит бездомная Руфина: «Снимут нас на фотоаппарат менты. Мертвыми». Спокойно так сообщает, как об обыденном факте.

Всем, кто помог им, – спасибо.

Из разговора на Павелецком

Jan. 17th, 2008 at 9:35 PM

– Руфина, не пей, а?

– Немного. И от тоски. Лиз…

– А тоска от чего?

– Ты вот скажешь, что бездомная. Да? А я тоскую оттого, что любила знаешь кого?

– Кого?

– Ничтожество. Полное ничтожество. Бомжевать – не беда. Любить ничто – страшно.

Случилось

Jan. 27th, 2008 at 6:35 PM

По дороге с вызовов узнала, что у нашей «скорой» разрезали две шины. Этой ночью. А сзади машины нарисовали трогательный смайлик. На память.

Я не знаю, кому это принесет радость. А перечислить тех, к кому я завтра не доберусь, – могу.

Завтра не получат помощи Оля, тридцать восемь лет, больная рассеянным склерозом и прикованная к кровати уже два года.

Марат, тридцать пять лет, с раком кишечника, которого нужно отправить умирать в другой город.

Виктор, пятьдесят шесть лет, который нуждается в перевязках.

Новая больная, пятьдесят лет, сестра которой проплакала вчера весь вечер, ища помощи для нее.

Мы не сможем перевезти ни одного ребенка по просьбе Солнцевской больницы или Института радиологии, если это им понадобится.

Я иногда прошу о помощи. Надо просить о другом – не мешайте.

Про беспредел

Feb. 13th, 2008 at 9:27 PM

Сегодня – много больных и голодных бездомных собралось уже к пяти.

Василию сломали руку дубинкой. Милиционеры. Ждал сутки нашего приезда – боялся и плакал. Отправлен по «скорой помощи» в больницу.

После 18:30 я ушла в другое место (намеренно не говорю, куда) – перевязать больных в тепле.

В это же время к нашей машине подошли два милиционера и спросили оставшегося бездомного, кто он и откуда. К счастью, у него на руках был билет для отъезда домой. Его не тронули.

«Опоздали», – разочарованно произнес один другому.

Да, опоздали. Сегодня нашим больным крупно повезло. Их не били дубинками и не свалили в клетку отделения милиции. Я не знаю, что будет завтра. И послезавтра тоже.

Зачистка Москвы перед выборами президента, чтобы лучше голосовалось, наверное. Правильному электорату. А у меня – неправильный. Не зарегистрированный, и далее продолжать можно бесконечно.

Знаете, даже в войну бомбить госпитали и больных считается не по правилам. А сейчас мирное время.

Среди моих бездомных 95 % – граждане России. Да, они не так успешны в жизни, как мы с вами. У них нет семей, нет квартир и много чего нет. Но они – люди. В большинстве своем люди больные.

Какой-нибудь укол

Feb. 18th, 2008 at 8:39 AM

В киевский хоспис поступил мужчина – бывший заключенный. Без сознания. Огромный, покрыт татуировками.

К нему ежедневно приходят друзья. Стоят около кровати, молча смотрят в пол или оглядывают стены палаты. Здоровенными кулаками вытирают глаза, громко сморкаются. Тихо переговариваются между собой.

– Доктор, он будет жить?

– Вы знаете, его состояние крайне тяжелое. Вы ведь осведомлены о прогнозе от хирургов.

– Доктор, укол нельзя какой-нибудь? А? – Шесть пар глаз с надеждой смотрят на нас.

– Какой укол?

– Ну, чтобы глаза открыл.

– Мне очень жаль, но….

– Блин. Вот жизнь.

– Вы были близкими друзьями?

– Да. Он нам денег должен.

Не уйду

March 1st, 2008 at 9:10 AM

Я не перестаю удивляться тому, как бездомные поддерживают друг друга.

У них свои разделения. Слепые – ведут слепых. Больные распределены и закреплены между более сильными.

В прошлую среду Миша – бездомный, подрабатывающий на стройке, стоял три часа под дождем.

Он просил за Василия, который лежал на базе.

– Лиза, у Васьки шланг выпал из руки.

– Какой шланг?

– Тот, который вы поставили в прошлый раз.

Речь шла о дренаже.

– Миша, не стой, здесь холодно, мы закончим и придем.

Вася лежит на «базе» – заброшенной стройке в запутанных улицах Павелецкого. «За зеленым забором».

– Нет, я подожду.

– Нет, иди. Не стой.

– Ему совсем плохо. Я не уйду.

Слово лечит

March 1st, 2008 at 10:44 PM

Больной О. живет с соседями. Они обижают его. Обзывают, ругают за мусор, оставленный на общей кухне.

– Лииииииз! А меня Николай опять обозвал и турнул из кухни.

– Хочешь, я к нему в комнату пойду и тоже его турну? Хочешь?

– Нет.

– Ну, ты ведь обижаешься на его семью?

– Да.

– Тогда пойду.

– Нет.

– А как мне помочь тебе?

О. думает некоторое время. У него совершенно прозрачные глаза и добрая беззубая улыбка. Почти как у младенца.

– Лииииииз! Скажи, что он гад?

– Ему?

– Нет. Просто мне скажи.

– Гад он последний.

– Спасибо большое.

О простоте и прощении

March 9th, 2008 at 12:25 AM

Часто мы недооцениваем совсем простые, но очень важные вещи.

Мой больной, живущий в коммунальной квартире, признан недееспособным по психическому заболеванию.

Он незлобив, наивен, часто говорит странные для нас, нормальных людей, вещи.

Но иногда он пронзителен в своем понимании происходящего.

Больной курит. Соседи по его просьбе покупают сигареты.

Не те, которые он просит, а те, что попадутся. Ему не из чего выбирать, он не придирчив.

– Н., тебе опять принесли эти плохие сигареты. Они вонючие, ведь ты просишь другие?

– Да, прошу другие.

– А почему приносят вот эти?

Он молчит некоторое время, потом отвечает:

– Наверное, потому что они меня не уважают.

– А почему ты не скажешь им об этом?

– Мне их жалко, Лиза. Жалко людей.

Мама…

Apr. 2nd, 2008 at 8:37 AM

Вчера утром не стало моей мамы.

Полтора года. Полтора года для счастья нам с ней нужно было так мало – еще один день жизни.

Она не любила зимы и ушла в апрельское утро. Туда, где нет боли и страданий.

Я осталась здесь, где из боли и страданий других людей складывается моя жизнь.

Мама любила меня так, как любить могут только мамы. Только у нее я согревалась, доверяя ей все самое сокровенное, что происходило у меня.

Она плакала тогда, когда я плакать не могла. Она понимала то, что я понять не могла. Она утешала тогда, когда, казалось, утешить не может никто.

Она научила меня любить всегда. До и после. Прощать, что бы ни произошло. Никогда не опускать рук. Быть сильной, а это, Господи, как это трудно.

Полтора года мы провели вдвоем. Я бы отдала все, что могу, за еще несколько дней, понимая наивность своих просьб и молитв о ней. О нас.

Вчера я стала взрослой.

Спасибо всем, кто помнил о ней – в молитвах, делах, письмах и звонках.

Спасибо вам всем.

И прости меня, мама…

Не плачь

May 10th, 2008 at 11:32 PM

Потому что ничего не кончается. И даже когда нет рядом рук, поднимающих тебя, упавшего, не плачь. Не будет рук – будет веточка, за которую можно удержаться.

Встань и иди дальше. Ты сможешь. И не думай о завтра. Завтра и так будет, думаем мы о нем или нет.

Не кори, не ищи виновных, в конце концов, во всем виноваты мы сами – так или иначе. Я не верю в то, что все – к лучшему. Достаточно просто верить. Что так надо. А к чему – может, и поймем когда-нибудь.

Да. Не повторится многое. Но оно было. И оно – наше. И нашим останется. Слезами ли, счастьем, болью, с которой жить. Но – нашим.

Жалей. Не о прошлом, не о несбывшемся, жалей тех, кому, видит Бог, много хуже, чем тебе.

И прости. Всех тех, кто обидел, предал, оскорбил – так много чего можно написать, кто кому сделал плохого. Это вечная борьба добра и зла. И кто делал то или другое – по сути, не разобрать. У каждого своя правда.

Только не плачь. И ничего не бойся. Иди и делай. И все – получится.

На той неделе

May 26th, 2008 at 9:46 AM

– Дайте что-нибудь, живот болит очень.

– Отправьте меня домой. Я больше не могу.

– Все б…ди.

– Домой отправьте.

– Есть хочется очень.

– Почему не дают добавки?

– Живот и у меня болит. Ему дали, а мне нет.

– В Пензу отправьте…

– Саша, поправь мне маску.

– Моемся, Петровна. Меняем перчатки. Мы все в гною.

– Петрович, меня не вскрывать. Ладно?

– А мой прах – над океаном развеять.

– Вы мои мама и папа.

– Саша, снова маска слетела, поправь.

– Перчатки порвались.

– Б…дский мир, и вы все тоже. У меня пять ходок.

– Петрович, я упаду сейчас.

– Что сделать?

– Менты отобрали паспорт.

– У меня нога болит, я из Узбекистана. Отправьте домой.

– Заклейте глаз покрасивее. Люди смотрят.

– Моемся. Петрович. Меняем всё.

– Да дайте же от живота что-нибудь.

– Где Руслан?

– У вас мобильный звонит не переставая.

– Саша, фартук завяжи на мне.

– Пеленки кончаются.

– Там девочка ходить не может, к ней надо идти.

– Фунтика не видели?

– Тебя били?

– Писаешь кровью?

– У меня туберкулез.

– Не бойся, С.

– Пожалуйста, по очереди.

– Его не лечите. Он наркоман.

– Я первым стоял.

– А я не поел.

– Отправьте меня.

– А я дождусь, когда вы сможете поговорить.

– По одному подходите.

– Ты б…дь.

– Сам такой.

– Отправьте меня домой.

– Я не б…дь, я влюбчивая.

– Он меня душил.

– Колька пропал.

– Тот, с опухолью на шее, наверное, умер где-то…

– В больницу тебе надо.

– Домой отправьте.

– Бооооольно!

– Я не ел.

– Ноги опухли, ходить не могу.

– Дайте посидеть в машине.

– Рвёт меня. Помогите.

– Руку ударил. Смотрите как сильно.

– По одному, один к Петровичу, второй ко мне. Не все сразу.

– Мне больше всех плохо.

– А меня из больницы выгнали.

– Я ударился головой.

– Мне сломали челюсть.

– Памперсы дайте, пожалуйста.

– Где Танька?

– Кушать не осталось?

– Домой отправьте.

– Положите в больницу, умоляю.

– Да где же Колька?

– Не знаю.

Не знаю.

Ваши вопросы. Мои ответы

June 17th, 2008 at 11:46 AM

Отвечаю на часто повторяющиеся вопросы.

1. Почему вы переехали в подвал?[25]25
  Первоначально офис «Справедливой помощи» в Москве находился на улице Варварка, а затем был перенесен в подвальное помещение дома № 17 на Пятницкой улице.


[Закрыть]

Помещение на Варварке дорого и неудобно для нас.

2. Вы счастливы?

Абсолютно.

3. Какого цвета у вас глаза или линзы?

Зеленого. Этот вопрос задают по нескольку раз. Ни линз, ни очков я пока не ношу.

4. Ваш муж читает ваш ЖЖ?

Нет.

5. Вы любите сейчас?

Да.

6. Вы можете полюбить человека вновь?

У меня никогда не получалось разлюбить.

7. Что вы не любите и с чем никогда не смиритесь?

Ложь. С ложью. К сожалению, в этом вопросе я бескомпромиссна.

8. Как, на ваш взгляд, нужно относиться к мужчинам?

Уважать, доверять, баловать и любить.

9. Вы способны разорвать отношения?

Я не способна их даже выяснять. Если не складывается – то исчезаю из чьей-то жизни тихо и навсегда.

10. Чего вам не хватает?

Времени и терпения.

11. Ваше любимое время суток.

Раннее утро.

12. Вас обещали носить на руках?

Нет, но иногда носят. Редко.

13. Вы хотите еще иметь детей?

Да.

14. Сколько денег ежемесячно тратится на больных?

Около десяти тысяч долларов. Нескольким больным мы помогаем долго, посылая деньги в самые бедные семьи.

15. Сколько олигархов вы знаете? Они помогают?

Троих. Нет, не всегда.

16. Что самое главное в жизни?

Любовь.

Сосны

July 31st, 2008 at 11:26 PM

Медленно ползущие Третье кольцо, Волгоградский проспект, Люберцы и Быково. Три часа – и мы перед воротами санатория. Сосны. Красивый старый парк. Ворота, которые, на удивление, открыли, узнав, к кому мы едем. Разрешили припарковать машину.

Персонал санатория проводил нас в комнату.

Из сводки я знала имя, диагноз и возраст. Из сопроводительной записки и короткого разговора поняла нежелание больной общаться и возвращаться в Москву.

Комната с открытым настежь балконом, откуда на нас смотрели сосны. Сосны и старые деревья, политые летним дождем.

К. полусидит в кровати, ее отец суетится с пакетами, в которых лежат салфетки, терка, миски, ложечки, пеленки и Бог знает что еще – все это заняло наш багажник целиком.

– Нас не будут держать до утра. Это санаторий. Ее отказываются больше оставлять здесь. Я снял гостиницу.

– Я написала… – К. передала мне письмо, которое писала со вчерашнего дня. – Мне трудно говорить.

Говорить ей трудно, речь – с богатым словарем, колкая, правильная, с точными определениями – теперь смазана и не всегда понятна.

Из записки К.:

«История такая. Жизнь – работа – семья, чувствовала во рту ранку, думала, что стоматит».

Не стоматит. Рак. Пролечена. Прооперирована и облучена. Шесть дней назад поставлен зонд, чтобы К. могла принимать пищу.

– Ты не ляжешь в хоспис?

– Нет. Я не готова умирать.

– Поедешь домой?

– Нет. Я устала от города.

Из записки:

«Я устала от вида гноя и крови, от терпения боли и от страшной правды. Сухие стены больницы меня добьют. Душе моей надо лечиться».

– В Москве тебе назначат обезболивающие, ты начнешь есть и, возможно, немного наберешься сил. А сейчас ты истощена. И тебе нужно особое питание.

– Не-е-е-т. Только не в Москву.

Из записки:

«У меня очень мало радостей – в полную силу не двигаюсь, выбирать еду не могу, общения мало – меня плохо понимают и говорить мне трудно».

– Куда бы ты поехала?

Тоненькая рука крепко сжимает мою – и К., сильно волнуясь, говорит:

– Туда, где лес, где из окна сосны, как здесь, и где будет больница, где со мной будет мой папа. И где я смогу гулять. Пока могу.

Из записки:

«А душа не может только страдать. Поэтому мне так нужна природа».

Мы перевезли ее в гостиницу, в которой отец снял для нее комнату на несколько дней. Из окна сосен уже не видно. Через несколько дней надо будет что-то решать.

– Мне кажется, что можно было их уговорить оставить меня. Не уговорили.

– В хосписе тоже есть небольшой парк.

– Это Москва. Там нет природы. И там нет сосен.

Перед отъездом она меня спросила:

– Как ты думаешь, о ком мне сейчас нужно думать? О себе, о своей душе или о других?

Добавить мне нечего, кроме возраста. Ее и дочки. К. – тридцать лет. Дочке – три года.

Вот теперь я все сказала про сегодня.

P.S. Нет, не всё. Я хочу сказать спасибо неизвестным из ресторана, кто бесплатно кормит К., принося ежедневно свежие соки и немного той еды, которую она выбирает.

Дожди!

Aug. 5th, 2008 at 12:58 PM

Хляби небесные разверзлись сегодня. Добежала до Сретенского монастыря.

Одежда – да что одежда и обувь – с головы до ног сама вымокла под теплыми струями.

В монастыре запах ладана, дождя и влажных цветов. В храме никого нет почти.

Горят свечи, по куполу стучит дождь, не переставая, то тише, то громче.

На обратном пути дорога превратилась в бегущий по Сретенскому бульвару бурлящий ручей. Перепрыгивала, будто девчонка, и видела, как то же делали солидные бизнесмены, вылезающие из своих автомобилей, и нищие с кружечкой в руках, где копейки перемешаны пополам с водой.

Тяжелый день – пятница

Aug. 15th, 2008 at 11:54 PM

Сегодня я провела день в поликлинике для бездомных.

Больных было немного, треть из них знакома нам по Павелецкому, остальные были доставлены службой «Милосердие» или пришли сами.

Психически больная женщина, приведенная добровольцем, доверительно сообщила нам, что она из Бермудского треугольника, по принадлежности причислена к инкам, и шепотом добавила, что «их там много».

Потерявший квартиру в Новосибирске инженер пятидесяти лет, работающий живой рекламой, просил устроить его на другую работу. Любую с проживанием. У него высшее образование. Диплом он носит с собой. Потертый, выданный в 1970 году строительным институтом.

Некий Александр Владимирович с ампутированными стопами, ищущий справедливости. Он выложил справки о своем пенсионном доходе, который составляет около трех тысяч в месяц. Его трудовой стаж утерян в Казахстане после развала Союза. Семьи нет, родных не признает. Требовал правды.

– Какой?

– Вы согласны с тем, что к инвалидам отношение как к скотам?

– Согласны.

– Но вы такие же, как они! Вы с ними! В одном городе и стране.

Он громко кричал, метался в крохотном кабинете от стены к стене, в полупустых кроссовках, перевязанных шнурком по месту ампутации стоп.

– Я требую справедливости!

Получив бумаги с адресами Красного креста, Министерства здравоохранения, Департамента здравоохранения Москвы, он не успокоился.

– Справедливость где?

Ее не было. Ее, как мне кажется, вообще не существует.

– Всего вам доброго, – попрощались мы с ним.

Он промолчал, собрал бумаги и вышел прочь.

Через минуту вернулся и холодным голосом сказал:

– А я не желаю вам добра. Никому из вас не желаю.

Он сказал правду. Неприятную для тех, кто ее слышал, но – правду о своем отношении к нам. Благополучным.

Мы же, благополучные более или менее, относительно здоровые, иногда выражаем свое отношение к друзьям, собеседникам, сослуживцам, коллегам, в том же смысле – я не желаю вам добра, – вуалируя суть под другими словами. «Не надо со мной ссорится». «Я надеюсь, что ты понял (поняла), что я сказал (сказала)». «Надо делать так, иначе будет не так» и прочее, суть которого – «не желаю вам добра». В своей жизни я сталкивалась с этим очень редко. Три или четыре раза.

У меня много терпения. Генетически – от моей мамы.

И своя позиция в одном. Я не выношу вербально выраженную ненависть. Пусть и другими словами, фразами. Все равно они мне отвратительны. Отвратительны по сути, потому что словами можно сеять вражду и зло вокруг. И за всю свою жизнь я не разубедилась в этом.

Это не относится к больным, которые доведены до отчаяния. Это абсолютно другая категория, которую нужно бесконечно жалеть и смирять себя, свое отношение к их словам.

Я о здоровых. Может быть, усталых, раздраженных, измученных проблемами – но все-таки живых и устроенных в этой жизни.

Что я делаю, когда такое случается со мной? Ухожу тихо и навсегда. И никогда не обижаюсь. Никогда.

Отправили

Sept. 3rd, 2008 at 10:55 PM

Тенгиз – бездомный грузин, который должен был появиться четыре недели назад и уехать по справке о возвращении. Звонила консулу – все сделали. А парень пропал. Потом началась война. Между собой решили, что каким-то образом он уехал. Сам.

А он появился сегодня.

– Мне Н.Н. сказал, что вы меня отправите сегодня.

– Визы не выдают. Я не знаю, как и куда тебя отправлять.

Злится. Показывает документ о возвращении.

– Н.Н. мне сказал к вам подойти. Вы Лиза?

– Да.

– Звоните Н.Н.

– И что?

– Он сказал, что отправите.

– Я?

– Вы.

Звоним.

Да, действительно поступило указание отправить Тенгиза. Потому что ему пора домой. И ему обещали. Не я. Тот, кто обещал, он обещал за меня.

– Света, беги на вокзал, узнай, как его отправить.

– Меня завалят здесь. Мне обещали домой.

Я сорвалась в крик.

– А где ты был, пока мы тебя искали???

– …Отправьте домой. Мне обещали.

Света вернулась с новостью, что на вокзалах ни одной справки по отправке в Грузию не дают. Точка.

– Отправьте.

Игорь Гаврилов сказал – отправляй через Украину.

– Нет, – возразил Тенгиз, – туда не хочу.

– Там на поезд сядешь, там открыты границы.

– У меня там мать. В Тбилиси.

– Я понимаю.

Купили билет до Киева.

Подошел снова.

– Езжай с Богом. Что еще?

– Ничего. Поехал я. Попробую добраться.

Перекрестила его. На всякий случай.

– Спасибо.

– Тенгиз, ты не убивай наших там, ладно? Мы не враги.

Он посмотрел на меня и молча пошел к поезду.

Киев – Москва

Sept. 21st, 2008 at 8:33 PM

И еще. Без любви – все тлен.

Отличие

Oct. 1st, 2008 at 9:29 PM

Один бродяга сегодня нагрубил мне. Злобно, раздраженно, вылив всю свою накопившуюся за жизнь обиду. Поев, подошел и попросил прощения. В этом они отличаются от нас, благополучных. Мы часто обижаем и редко просим прощения.

Беда

Oct. 7th, 2008 at 9:24 PM

Вчера наш подвал ограбили. Выбито окно, все разбросано, сейф выворочен, из него забрали все деньги. Вынесли ВСЮ оргтехнику – принтер, телефоны, компьютер, в котором была база данных больных, телевизор. Расписки больных, однако, оставили.

Сегодня с утра Петрович[26]26
  Сергей Петрович Курков – врач-онколог, друг и соратник Елизаветы Петровны. В начале нулевых работал в Первом московском хосписе, где и познакомился с Глинкой. Зимой 2007 г. пришел в «Справедливую помощь» и проработал там до декабря 2016-го. Д


[Закрыть] отмывал все. Стены, шкафы, полы, потолок, двери, остатки окон и вообще все, что моется.

В фонде снова чисто. Пахнет свежезаваренным чаем и яблочным пирогом, который принесла днем девушка, узнавшая о том, что с нами случилось.

Кто-то сделал переводы на счет фонда.

Приходили люди – знакомые и незнакомые, не назвавшие свои имена, но приносившие теплые вещи, лекарства и деньги. В такой дождь. В такую погоду, не пожалев времени и своих средств. Многие плакали. Но все наладится.

Огромное, от всех нас – и от наших больных – спасибо всем вам, кто откликнулся. Всем, кто подумал о нас вчера. Я не подберу слов, чтобы передать, как мы ощутили вашу поддержку. И как нам важно было ощутить, что мы не одни.

Технику мы восстановим. Не сразу, но восстановим. Окно вставим. Решетку припаяем.

Устали за эти сутки безумно. Ночь мы не спали – не удалось. А ночь до этого – погибала больная, и мы не пали тоже.

Завтра нам работать на вокзале, и я валюсь в кровать. Кажется, что так мы не уставали никогда.

Да и вообще об аде, пережитом вчера, напоминает только окно, наспех заклеенное картоном и фанеркой. И дверь. С вырванным замком.

Вам же всем – наша благодарность.

До завтра. И еще раз – спасибо. За то, что вы есть. И за то, что вы такие.

И последнее. Тем, кто нам сделал это, – не будем желать зла. Пусть у них все будет тоже хорошо.

Вчера я ругалась и злилась. Мне было очень обидно за больных. Ведь это ограбили их, не меня, не Петровича, не Егора[27]27
  Егор Шацкий – водитель и личный помощник Елизаветы Петровны. Работал в «фонде» с 2008 по 2012 гг.


[Закрыть]. Сейчас мне уже все равно, кто и зачем сделал это. Бог судья. И им, и нам.

Даниил

Oct. 17th, 2008 at 11:48 AM

Ему тридцать три года. У него красивое, мужественное лицо и пепельно-русые волосы. Лицо модели для какого-нибудь гламурного журнала.

Болен полтора года. У него редкое заболевание – аутоиммунный лейкоэнцефалит. За год он превратился в ребенка. Разучился говорить и обслуживать себя.

Откликается на свое имя. Улыбается, если улыбнуться ему. Жмет в ответ руку, отворачивает голову к стене и закрывает глаза, если не хочет общаться. Показывает пальцем буквы, написанные на картонке, выражая свои просьбы. Они небольшие – пить или то, что после питья случается со всеми.

Больше желаний нет. Если не выполнить одну из просьб – он начинает жалобно произносить звук «ИИИИИИИИИ», который усиливается с каждой минутой ожидания и переходит в крик. Крик становится невыносимым и для него, и тогда Даниил зубами рвет на себе майку, простыню или свои руки.

Когда возбуждение проходит, он смотрит спокойным, светлым взглядом прямо в наши глаза. До следующего желания.

Мы провели с ним на вызове два часа. Мать, которая ухаживает за ним одна, проводит так двадцать четыре часа в сутки.

В магазин выходит ночью, пока он спит. Если Даниил просыпается, то криком будит соседей.

Социальный работник приходит один раз в неделю и приносит четыре килограмма еды. Не больше и не меньше.

Это два пакета молока и два пакета сока. Наверное, это такой закон. Четыре килограмма раз в неделю.

Функциональная кровать под Даниилом разваливается. Он сильный, несмотря на то что движения его ограничены.

До болезни он работал и учился. Занимался сноубордингом. Сейчас мать подкладывает ему для упора доску для сноуборда в ножной конец кровати, чтобы он не сполз вниз по скользкому матрасу.

Вот все, что я могу сказать об этой семье. Добавлю только, что хосписов для таких больных в России нет.

Ночь. Вторник

Oct. 29th, 2008 at 12:03 AM

Сегодня была у матери погибшей больной. В Химках – в Пенсионном фонде – на похороны дочери выделили одну тысячу рублей. В обмен на кучу справок и документов.

Матери – восемьдесят лет. Еле ходит из-за больных ног. Посетив все учреждения, она добралась до места, где эту тысячу ей должны были выдать.

Дверь открыл охранник. Спросил, чего надо. Она объяснила. Охранник закрыл дверь и удалился на некоторое время. Вернувшись, сообщил, что денег нет.

– Почему нет?

– А кончились. Раньше надо было приходить.

Держать удар

Oct. 29th, 2008 at 10:09 PM

Участвовала в драке бездомных, учиненной с подачи одной колоритной дамы. Все живы. И вроде примирены. Опыт – великая вещь и лучший учитель. Если бы не наш опыт с такой же дамой, только из «нормального» мира, грозившей уничтожить нас и проклявшей нас до не помню какого колена, – я бы растерялась. А сейчас – держим удар. Спасибо ей за бесценную практику.

– Зачем ты полезла на нож? – строго спросил меня Петрович.

Петрович, я больше не буду. Обещаю.

И просто так, возможно, кому-то понадобится. В трудное время – с больными в семье, с друзьями, попавшими в беду, и вообще с теми, кому нужна помощь, – предлагайте помочь. Даже один человек может сделать много. И совсем маленькая помощь может спасти чью-то жизнь.

Формулировка «я приеду и помогу, но ты сама (сам) попроси об этом» – неприемлема. Она унижает просящего. Так теряется доверие – самая важная часть отношений. Любых. Дома и на работе.

Про спасибо

Nov. 24th, 2008 at 4:18 PM

Не надо говорить мне «спасибо». Я и те, с кем я работаю, сами выбрали этот путь. И другой работы у нас нет. Принцип нашей помощи один – бескорыстие. Спасибо нужно говорить тем, кто помогает мне на вокзале. Тем, кто помогает нашим больным добровольно, зачастую не называя своих имен, приезжая после работы в холодный подвал, привозя и делая то, без чего нам невозможно работать. Они – и только они – заслуживают тех слов, которых я не нахожу никогда. Тем, кто снял два фильма о нас и несколько сюжетов, а это безумно тяжелый труд. Когда люди, не имеющие представления о том, что увидят, готовы провести часы, снимая сюжеты. Я знаю, каких сил стоило сделать многие кадры. Или писать статьи, не беря интервью по телефону, а приходя с нами туда, куда мало кто пойдет. Им – спасибо. Всем.

Мне на днях чиновник один сказал, подписав какой-то документ:

– Ты должна быть благодарна мне.

– Как?

– Морально.

Это за его работу. Работу, понимаете? Общество дошло до того, что за работу – нормальную работу – требуют благодарности.

Так вот, отвечу здесь. Чиновник. Орденов не раздаю. За этим – в правительство. Вы сделали то, что обязаны сделать. Нравится или нет – но обязаны. Потому что от таких, как вы, зависят судьбы больных.