Читать книгу "Мелодии порванных струн"

Выудив из памяти цифры, из которых складывался номер Вэлери, я потянулся к трубке, но случайно нажал куда-то не туда. И в квартиру проник посторонний голос.

– У вас одно новое сообщение.

Писк, по децибелам сравнимый с запуском ракеты или самолётом, уходящим в ультразвук.

– Это Шон. Меня нет дома или я просто не хочу отвечать. Оставьте сообщение после сигнала, и, может быть, я вам перезвоню.

– Шон, я в нашей кофейне. В «Бодром Пабло» по-прежнему варят самый вкусный кофе в Чикаго. Я заглядываю сюда время от времени, чтобы быть поближе к тебе…

Опять эта девушка вторгается в мою частную жизнь. Я начал барахтаться на диване, как рыбка, выброшенная на берег, но куртка, которую я не удосужился снять, и внезапно ставший скользким диван лишили меня всякого движения. Подушки проглотили мою пятую точку, и в какой-то момент я просто замер. С этим диваном правило то же, что и с болотом. Чтобы не затянуло в трясину ещё глубже, перестань двигаться.

А голос девушки, масляной, солоноватый, как любимая арахисовая паста отца, продолжал смазывать мои барабанные перепонки:

– Мировой рекорд по задержке дыхания – двадцать две минуты, но, кажется, я побила его, простояв у твоего дома не дыша последние полчаса.

Трясина диванных подушек полностью поглотила моё расслабленное после виски тело, и я просто впитывал каждое сказанное слово, точно ребёнок перед сном, которому читают сказку. Сказка этой девушки походила на драму, а главной линией сюжета выступала печаль. Но голос… такой плывущий, плавный, он уносил меня на своих волнах куда-то из этой квартиры и из собственных мыслей. Или это «Манхэттен» постарался на славу?

– Через двадцать минут меня ждёт Кевин, с которым мы разучиваем флажолет на старой гитаре его отца.

Кто такой, мать его, Кевин? И что ещё за жилет?

Одно сообщение плавно перетекло в другое, пока я раскачивался на диванных волнах в опиумном опьянении. Голос что-то говорил о струнах, пальцах и докторе, чьё имя казалось так подозрительно похожим на какое-то из тех, что мне доводилось слышать буквально на днях.

– Мы столько говорили, но так многое не сказали друг другу. Во всех семи тысячах языков наверняка не хватит слов, чтобы мы наговорились до хрипоты.

Кем бы ни была эта странная девушка, что ведёт душещипательные беседы с автоответчиками, она так подробно описала наши с Вэлери отношения, что мурашки защекотали мои нервные окончания. Разве могут два совершенно разных, тем более незнакомых человека испытывать одно и то же? Чувствовать себя одновременно потерянными, одинаково разбитыми, тотально заблудившимися?

В полудрёме от выпитого я лежал и слушал приятный голос, который вытягивал всю мою боль своей. Мне так захотелось ответить этому голосу, сказать, что он не один блуждает в потёмках, но не осталось сил даже стянуть куртку и бросить рядом, не говоря уже о второй попытке дотянуться то телефона. И я позволил незнакомке усыпить меня своими речами.

– Я бы никогда не устала болтать с тобой, даже если язык занемеет, рассыплется в пыль или опухнет, как твоё ухо в ту нашу вылазку на Орленд Гров, помнишь? Та оса пережила инфаркт, унося от твоих криков свои крылышки.

Смешок зажурчал весенним ручейком, что бежит себе сквозь снега. Я так же таял от этого звучания, растекаясь по дивану бесформенной лепёшкой. Одной из тех, что поджаривают из кукурузной муки и подают с кетчупом в «Каса Кальцоне» на окраине Квебека. Там всё подают с кетчупом, даже несчастные монреальские бублики.

Конец сообщения обрывался на семи буквах, одном слове, целой истории. Ни одного меня выставили вон из сердца и из жизни. Вэлери и Шон стоят друг друга. Не знаю, что там натворил бывший хозяин этой берлоги, но я бы сказал ему пару ласковых при встрече.

Сообщений больше не было – да и с чего бы, если никто из моих знакомых не знает ни о моём переезде, ни тем более об этой доисторической телефонной станции. Мне некому звонить. В сознании носились вертолёты, и только притихший голос девушки с автоответчика хоть как-то снимал головокружение. Я забыл о Вэлери, забыл о вставном колене и даже о потерянной семье. Нашёл в себе силы дотянуться до кнопки и включил сообщения по новой.

– Шон, я в нашей кофейне. В «Бодром Пабло» по-прежнему варят самый вкусный кофе в городе…

Тесса

– Это Шон. Меня нет дома или я просто не хочу отвечать. Оставьте сообщение после сигнала, и, может быть, я вам перезвоню.

– С днём рождения, милый. Тридцать лет… У нас было столько планов на этот день. На эту жизнь. Но у вселенной свои планы на нас, правда? Она расписывает наши графики поминутно и редко когда советуется, чего мы сами хотим.

Ты хотел отметить этот день на Лулаполузе в Сан-Паулу или в Ливерпуле, прокатываясь на «битловском» такси. А я бы просто хотела, чтобы мы в этот день были вместе, разве это так много?

Но мы будем вместе, совсем скоро, ведь угадай, что?.. Я уже на полпути к тебе! И у меня для тебя подарок, всё, как полагается. Клубничный кекс из «Бэнг Бэнг Пай», твой любимый. И почему ты так любишь клубнику? Никогда не понимала. Но в этом ведь и вся соль, правда? В том, как из чего-то настолько разного, может склеиться что-то настолько цельное.

Дэвис

Вой сирены врезался в виски, и я очнулся от похмельной комы. Сперва показалось, что я лежу на льду в окружении бело-красной радуги из своих и чужих, что склонились надо мной и выкрикивают моё имя. Что секунду назад я стоял перед воротами, пока меня не сшиб Леонард Видаль. Тело, по крайней мере, ломило точно так же. И боль в колене вернулась.

Но сирена – не финальная фанфара матча, а всего лишь «скорая», что пронеслась мимо открытого окна. Солнце заливало комнату так, словно уже полдень где-то на Майорке, а не мартовский рассвет в Чикаго.

Я оторвался от подлокотника дивана и разлепил глаз, всего один, ведь второй наглухо склеился вчерашним виски и всё ещё дремал. Час двадцать на часах. Я проспал около двадцати часов. И проспал бы ещё столько же, но чувствовал себя склизким огурцом, что месяцами тух в холодильнике. Весь мокрый и потный, ведь даже не снял куртку, когда припёрся домой.

Голова трещала так, словно кто-то рубил топором поленья для топки. Издержки прозябания в баре. Я почти ничего не мог вспомнить, пока не стал ковыряться в запасах воспоминаний. Приём у доктора Шепарда, слежка за домом отца, бармен с сальными паклями… И голос какой-то девушки, что звучал сказкой перед сном.

Опьянение – блаженство ровно до тех пор, пока не начинаешь трезветь. И вспоминать. Как приходишь в себя в больнице с адской ломотой во всём своём дрянном теле. Как рядом сидит Эндрю Дукетт, наш штатный лекарь, и смотрит так, словно ты своё уже отжил. В каком-то смысле так и было, ведь я услышал от него прогноз. Вывих плеча, многочисленные ушибы челюсти, скулы и запястья. Но восстановление всего этого не займёт много времени. В отличие от колена. Оно не желало подчиняться импульсам мозга. И выход был лишь один – замена коленного сустава.

Я почти не помнил, как меня на носилках запихнули в скорую и помчали по улицам Ванкувера, как колдовали надо мной в отделении неотложки и выносили вердикт моему колену. Эндрю Дукетт всё это время следовал за носилками, как паломник за святыней. Он-то и взялся объяснять мне, что моему суставу пришла хана и что если я хочу ходить, то без операции никак.

– А хоккей?

Глаза Эндрю смотрели куда угодно, но не на меня.

– Это дело следующее.

– Ни хрена, это дело настоящее! Что будет с хоккеем?

Злость клокотала в груди, за подбитыми рёбрами, что уцелели от столкновения, в отличие от ноги. Но я не мог даже нормально сесть и корчился в позе гусеницы на больничной койке, пока медики больницы Сент Пол готовили операционную и свои ножи для того, чтобы вскрыть меня, как свинюшку перед жертвоприношением.

– Когда я смогу вернуться на лёд?

Лучше бы я ослеп, чтобы не видеть жалости в его синих глазах.

– Не в этом сезоне, уж точно.

– Твою мать…

– Дэвис, после таких операций нужны месяцы только на то, чтобы нормально ходить.

– Но я ведь смогу играть, как раньше?

На это он ничего не ответил. Лишь похлопал меня по плечу и поджал губы.

Тогда я окончательно понял, что уже ничего не будет как раньше. Ни с семьёй, ни с хоккеем.

И эта картина первой всплыла в памяти в это злосчастное утро. Вернее, уже в полдень. А потом спина Бенни, хлопнувшая дверь, бар и сообщения той женщины, что названивала в мою новую квартиру, как к себе домой. Я почти не помнил, что именно она говорила. Что-то о том, как скучает по этому парню Шону, и ещё какую-то околесицу про руку и музыку. Если эта сумасшедшая и дальше продолжит названивать сюда, то придётся снять трубку и спустить её с небес на землю. Мне хватало и собственных бед, чтобы выслушивать ещё и чужие.

Огонёк на автоответчике горел синим. Вчера я вроде уже прослушал все излияния этой ненормальной, но, похоже, она снова оставила сообщение. Я нажал на кнопку и услышал банальное приветствие предыдущего хозяина квартиры.

– Это Шон. Меня нет дома или я просто не хочу отвечать. Оставьте сообщение после сигнала, и, может быть, я вам перезвоню.

– С днём рождения, милый. Тридцать лет…

Голос споткнулся, словно ударился мизинцем о тумбочку.

– У нас было столько планов на этот день. На эту жизнь. Но у вселенной свои планы на нас, правда?

Это уж точно, подруга, кем бы ты ни была.

Виски заныли, и я решил, что больную голову не стоит забивать мыслями другой больной головы, так что я прервал сообщение.

Выбравшись из ботинок и куртки, я принял спасительный душ и переоделся. Чем вообще занимаются обычные люди без работы? Без планов на жизнь? Через час у меня был назначен сеанс физиотерапии у доктора Шепарда, но я вышел из дома и поехал на такси совершенно в другом направлении.

Захолустный бар, в котором я околачивался вчера, открывался лишь через полтора часа. Забрать телефон не получится, потому ничего не оставалось, как забраться в промёрзший за ночь салон своего пикапа и поехать на встречу, которую я столько откладывал.

К единственному человеку, кто любил меня несмотря ни на что.

Кладбище Сейнт Генри пустовало в это время. Если не считать всех тех, кто мирно спал себе под таящей землёй. Могильные плиты рядами громоздились за витиеватым забором. Я припарковался рядом с воротами и заглушил мотор. Если бы чувства можно было так же заглушить. Повернуть ключ и заглохнуть. Но я не мог. Потому сидел и смотрел туда, куда страшился ступить.

Бенни был прав насчёт меня. Подписав контракт с «Монреаль Канадиенс», я сбежал за горизонт, лишь бы быть подальше от болезни матери, хотя как никогда был нужен ей рядом. Просто не мог смотреть на то, как высыхает женщина, которая подталкивала одеяло перед сном, пекла шоколадные вафли и подпевала Селин Дион, пока мыла кастрюли. Я выплёскивал всю свою злость и страх за мамин недуг на лёд, хотя должен был держать её за руку. Откупался деньгами, что отсылал с гонораров, лишь бы не вдыхать запах надвигающейся смерти. Мне хотелось помнить маму другой. Улыбающейся утреннему солнцу, поглаживающей меня по голове, пахнущей «Блэк Опиум», но никак не раком.

Я даже не приехал на похороны, прикрываясь матчем с «Портланд Уинтерхокс». Не попрощался с ней, как следует любящему сыну. Не помог отцу и брату с похоронами. Лишь спустя полгода я соизволил заявиться к кладбищу, но даже сейчас был настолько труслив, что не мог выйти из салона и приблизиться к воротам. На пассажирском сидении лежал букет ирисов, её любимых цветов. Купил целую охапку по дороге в надежде, что её душа сжалится надо мной и простит блудного сына, что запоздал с прощанием и извинениями.

Лишь через пятнадцать минут я осмелился тронуть калитку и ступить на поросшую желтоватой травой мёртвую землю. Имена и даты преследовали меня по пятам, пока я искал нужные, ведь даже не знал, где лежит моя мама. Я проиграл по всем фронтам. Просрал не только хоккейный сезон, но и звание хорошего сына.

Побродив по лабиринтам смерти, я всё же нашёл её.

Лилиан Джексон. 1972-2023. Светлая память мужа и сыновей.

– Здравствуй, мам.

Она не ответила. Лишь улыбнулась с фотографии на камне, как улыбалась всегда при встрече. Матери не умеют ненавидеть. Даже если ты бросаешь их на смертном одре, даже если сбегаешь за тысячи миль, даже если не приезжаешь проводить в последний путь. Надеюсь, что матери умеют прощать.

В сердце закололо остриём, и эта боль перебила даже боль в колене. Я опустился перед матерью, словно кланяясь святыне. Коснулся букв её имени и положил ирисы рядом со свежей охапкой каких-то красных цветов. Наверняка, от отца или от Бенни. От тех, кто справлялся со своей ролью лучше меня.

– Прости меня. – На глаза набежали слёзы. Солёные и кислые, как осадок во рту после вчерашней пьянки. – Прости, что сбежал. Что не был с тобой до конца.

Но мама продолжала улыбаться так, словно не слышала или слышала и прощала.

– Всё оказалось бесполезным. Мой переезд в Канаду, контракт, побег, всё. – Продолжал я вести беседы сам с собой, по глупости надеясь, что ветер донесёт их до рая. – Я мог бы провести это время с тобой, но поставил свою карьеру выше твоей любви, семьи, всех нас. Я трус и ублюдок, мам. Надеюсь, ты когда-нибудь сможешь меня простить.

Нашёптывая свои собственные молитвы, я смачивал уже несвежую, заросшую травинками, землю над маминой головой. Ветер копошился вокруг, гоняя кругами сорванные листья с чужих букетов, песчинки с чужих бугров. И донёс до меня запах. Знакомый, удушающий, родной. Запах маминых духов. «Блэк Опиум», других она не признавала. Получала по флакону от отца на каждый День Святого Валентина и радовалась, как девчонка, постоянству мужа, не обращая внимания на его банальность.

Едва аромат ванили и миндаля коснулся моих ноздрей, я вздёрнул голову, словно надеялся увидеть маму рядом. Но, конечно, за спиной стояла не мама, а могильная тишина. Лишь сгорбленная женская фигура в капюшоне склонилась над другой могилой под голым клёном. Так же как я поглаживала холодный серый гранит, но вместо связки ирисов принесла своему покойнику гелиевый шарик. Каждый живёт в своём безумии. Поставив маленький кекс на памятник, женщина сложила ладошку домиком, чтобы ветер не ворвался внутрь и не затушил огонёк зажигалки, которым она пыталась поджечь свечку в кексе. Могла бы не стараться. Вряд ли тот, к кому она пришла, загадает желание. И уж тем более вряд ли оно сбудется. Не все живые получают то, что хотят, не говоря уже о мёртвых.

Понаблюдав за этой нелепой сценой на кладбище, я всё же отвёл глаза, чтобы меня не уличили в подглядывании. Запах маминых духов витал в окрестностях, сводил с ума своей реальностью, хотя я понимал, что он – всего лишь иллюзия. Плод моего воображения. Попытка получить ответ от матери, которая уже ничего не могла мне сказать.

Оставалось лишь уповать на то, что этот аромат – символ маминого прощения. Я в последний раз согрелся холодной маминой улыбкой, поднялся с коленей и взглянул на костерок свечи на кексе, который перестал трепыхать и погас. Словно свечку задул не ветер. Словно желание унеслось в космос и когда-нибудь исполнится.

Тесса

– Это Шон. Меня нет дома или я просто не хочу отвечать. Оставьте сообщение после сигнала, и, может быть, я вам перезвоню.

– Доброе утро, Шон, не поверишь, но это снова я. Сегодня день загружен, так что я звоню с утра пораньше, пока ещё есть силы слышать твоё молчание. В выходной всегда не продохнуть, но я даже рада, потому что в квартире слишком много воздуха для одного.

Думаю, ты обрадуешься, когда услышишь, что Кевин делает успехи. Он уже не тот хмурый подросток, который делает вид, что ему безразлично всё на свете. Музыка изменила его, как и нас когда-то.

Люси всё ещё забывает, что у неё десять пальцев, а Джордж не чувствует ритм. Но мы работаем над ошибками, и через пару лет я воспитаю из них настоящих эстрадных звёзд. Ты бы мной гордился. За два года я проделала длинный путь, и кто бы мог подумать, что кучка ребятишек проведёт меня по нему за руку. В конце концов, когда гаснет свет, у кого-то обязательно найдётся фонарь.

Дэвис

Похоже, вместе с квартирой я приобрёл и надоедливую женщину, которая никак не может справиться с разрывом и названивает бывшему. Продрав глаза, я выслушал её стенания и все эти слова любви, пару раз фыркнул, но почему-то не выключил, как в прошлый раз. В её голосе было столько боли, в словах – столько чувства, которое я непостижимым образом понимал. Меня ведь тоже кинули, хотя Вэлери я любил со школы.

Первой мыслью было перезвонить по высветившемуся номеру и попросить дамочку больше сюда не названивать, но я не смог. В каком-то смысле, эта ненормальная стала единственным человеком во вселенной, который со мной разговаривал.

Мне некуда было идти или ехать. Незачем вставать и надевать что-то приличное. Бенни не сжалился, не перезвонил, не сообщил отцу о моём возвращении. Никто из команды не подумал о том, чтобы набрать мой номер и просто поинтересоваться, как мои дела. Как я добрался до Чикаго, как мне живётся дома, как заживает моё колено. И Вэлери не посчитала нужным извиниться за предательство, объясниться или хотя бы вспомнить о своей сраной сковородке.

Мир – не банкрот и всегда платит по счетам. За мой эгоизм я расплачивался сполна безразличием. За злость – ненавистью. В конечном итоге все мы получаем то, что заслуживаем. Лишь смерть – исключение из правила, ведь многие из тех, кто умирает раньше срока едва ли заслуживают смерти. Как моя карьера, моё колено, мои отношения. Моя мама…

Мобильник сутки пролежал под стойкой в том злосчастном баре под охраной моего бармена-приятеля, и ни разу не зазвонил, не пискнул сообщением.

– О, дружище! Ты вернулся! – Похоже, кроме этого короля бутылки и бокала никто в целом мире не рад был меня видеть. – Налить стаканчик?

Но я не был настроен напиваться, по крайней мере, так рано. Забрав телефон, я бросил на стойку солидные чаевые за его хранение и за заботу по доставке моей бесчувственной туши на дом со всеми привилегиями. Бармен замахал руками, то ли отгоняя шмеля, то ли отнекиваясь от заслуженной оплаты, но я никогда не оставался в долгу. Ни в десять лет, когда выпрашивал у Бенни конфеты, потому что свою кучку давно уже съел. Ни в шестнадцать, когда упросил Блейка дать погонять его коньки, потому что мои задерживались в ремонте. Ни в прошлом году, когда проставлялся парням из своей новой команды, потому что так принято – притворяться своим среди чужих, иначе никогда таким не станешь.

Внешность обманчива. Чем дальше и дальше тикали часики, тем сильнее я это понимал. Вэлери с самого появления в моей жизни носила корону и титул самой красивой девчонки школы Блэйна, и куда нас это привело? Завоевав её сердце, я лишился своего. Бармен же походил скорее на самого отталкивающего парня на планете – наверняка от него отмагничивались все девчонки в школе и друзей завести ему было не так-то просто, но я видел его второй раз, а чувствовал, что под сальными волосами и безобразной щетиной скрывалось нечто большее. Но я не искал себе новых приятелей. Когда столько раз обжигался, больше не захочешь пробовать огонь на ощупь. Потому я просто поблагодарил его за опеку, расплатился по вчерашнему счёту и за такси, и, не соблазнившись манящими ароматами алкоголя, вышел на свежий воздух.

На черта мне вспомнился Блейк? Ещё одна глава из прошлого, что закончилась совсем не хэппи-эндом. Выражение: два сапога – пара, придумали явно про нас, ведь мы с начальной школы всё делали вместе. Шагали рука об руку, конёк к коньку, клюшка к клюшке, пока я не поступил как последний ублюдок и не свалил в «Монреаль Канадиенс». Я ведь сбежал не только от болезни мамы, но и от него. Блейк Мэддокс оставался в моей жизни столько, сколько я позволял ему остаться, пока его присутствие окончательно не стёрлось из моей жизни. Словно кто-то провёл ластиком по странице и оставил за собой чистый лист.

Наша встреча с Блейком – то стечение обстоятельств, о котором говорят «судьба». Когда отец привёл меня за ручку в секцию по хоккею, пугливого и неспособного на коньках стоять ровно мальчишку, Блейк уже вовсю рассекал по катку. Птица в небе, что наслаждается свободой полёта. Пока отец улаживал свои взрослые вопросы с тренером, я прижался к бортику и наблюдал за тем, как самый старший паренёк в моей будущей команде объезжает конусы с ловкостью гепарда, которой мне только предстояло обучиться. Он казался таким взрослым и большим в хоккейной экипировке, точно гладиатор в латах, против которого боятся выпустить даже львов. Я хотел быть таким же ловким, быстрым и свободным. Хотел стать Блейком Мэддоксом. Впервые кто-то вытеснил Бенни с пьедестала и отобрал у него звание моего кумира.

Когда же тренер Хэтчерсон впервые вывел меня к ребятам на лёд, придерживая широкой ладонью за плечо, Блейк улыбнулся мне своей кривоватой, беззубой улыбкой, которой лишь предстояло носить брекеты, а потом осыпаться от ударов локтями и клюшками. Я трясся осенним листочком, сорванным с дерева, пока тренер представлял меня моей будущей команде, но желание играть, сливаться воедино с коньками и льдом обыграло мои страхи тогда, в далёком детстве, как и теперь, когда я сбежал от семейной трагедии.

– Блейк, не присмотришь за Дэвисом? – Окликнул тренер Хэтчерсон паренька, движениями которого я залюбовался двадцать минут назад.

И его пухловатые щёки снова растянулись, показав щербатые дёсны. Так и началась наша дружба. С наивных, ещё беззубых улыбок. А закончилась взаимным молчанием. Мы созванивались время от времени, пока не перестали друг другу звонить. С некоторых пор я стал персоной нон-грата для Блейка и парней.

Блейк сдержал своё слово тренеру и взял меня под своё крыло. Стал вторым старшим братом, хотя был старше всего на два года. Впервые я попробовал лёд на вкус в четыре, и уже к десяти понял, что у человека может быть две семьи: в которой он рождается, и которую обретает с годами. Ривз, Тим, Гордон, Майлз, Блейк и я царапали коньками один и тот же лёд на протяжении пятнадцати лет. Знали, в какие созвездия соединяются родинки на спинах. Сводили наших родителей с ума ночёвками друг у друга. Чтили братский кодекс и никогда не влюблялись в одних и тех же девчонок. Нас сплачивала одна мечта – хоккей. А именно: попасть в «Чикаго Блэкхокс». Шестикратный обладатель кубка Стенли. Звезда с неба, которую никому из нас не удалось поймать.

После молодёжной лиги пятеро из нас вытянули не золотой, но всё же позолоченный билет. Только Майлз остался за бортом и в конце концов забросил хоккей, променяв его на вещи более приземлённые: семью и работу с восьми до шести в рекламе. Он первым из нас остепенился и первым отложил мечту на полку, туда, где должны были стоять завоёванные золотые кубки.

Остальных раскидало по свету, как пылинки на ветру. Гордона пригласили в «Бирменгем Буллз», и он укатил в Алабаму, пожав нам руки в аэропорту как в последний раз. Нашу же четвёрку прибило к берегам поближе и все четыре года мы бегали в составе «Дэнвилл Дэшерз». Мы остались в Иллинойсе, хоть и мотались из Чикаго в Дэнвилл ради тренировок и домашних матчей весь сезон. Могли месяцами жить в том захолустье, вдали от родных и близких, лишь бы не забывать, какова клюшка на ощупь.

Когда метишь слишком высоко, рискуешь не долететь. Национальная хоккейная лига осталась для всех нас лишь миражем в пустыне – мы моргнули, и шансы попасть туда рассеялись. Все мы, ребята со школьного катка, так и остались в низшей лиге, получали свои смехотворные гонорары и видели поистине великий хоккей лишь по телевизору.

А потом меня заметил Рикки Мэллоун. Какими-то ветрами его занесло в Нью-Йорк, где мы тягались силами с «Брюстер Буллдогз» на выездном матче – навещал кузину или что-то вроде того. У него выдался свободный вечерок, он купил билет на игру, и карты, что называется, легли в идеальную комбинацию. В том матче я был как никогда в ударе. Тогда ещё я не знал о болезни матери, мы съехались с Вэлери, жизнь казалась почти идеальной. Я блестяще отработал в защите, запулил две шайбы в третьем периоде, да ещё и спас вратаря от глупого гола. Мелочь, которую не заприметили бы пустующие трибуны. Но которую заприметил Рикки Мэллоун.

Назавтра он позвонил и предложил встретиться. Угостил обедом, который может себе позволить разве что менеджер «Монреаль Канадиенс». Рикки сложил пальцы домиком, сверкнув золотыми часами, и предложил контракт на миллион долларов сроком на год.

– А там посмотрим. – Улыбнулся он, пока я вспоминал, как дышать.

Он мог бы не стараться впечатлить меня мраморной говядиной в соусе из чего-то не менее переоценённого и бутылочкой «Шато Латур». С этим неплохо справились его «Ролексы». С тем же успехом Рикки мог отвезти меня к фургончику с тако и предложить играть за бесплатно. Мне светила НХЛ, канадская команда, большой куш. Я взял двое суток на раздумья, хотя решил всё за одну секунду.

Сидя в машине перед «Юнайтед-Центром», я перелистывал страницы прошлого и только сейчас понимал, каким эгоистичным ублюдком оказался. Меня поманили перспективой выбраться из Дэнвилла, из Иллинойса, махнуть в Канаду, на родину хоккея. Бульдог, истекающий слюнями, так же набрасывается на брошенную кость, как бросился я, хотя даже не посоветовался с Вэлери, с которой начинал новую жизнь, с семьёй, которую бросал в Чикаго, с командой, которая вложила в меня время и деньги.

– А как же мы? – Спросила Вэл, когда я сообщил ей радостную новость.

– А как же мы? – Потухли родители и Бенни, когда я пришёл попрощаться, потому что Рикки ждал меня в аэропорту.

– А как же мы? – Обалдели парни, когда я поставил их перед фактом, что ухожу из «Дэнвилл Дэшерз» и лишаю их доброго друга и неплохого защитника.

– Ты можешь переехать со мной. – Ответил я Вэлери с энтузиазмом.

– Я буду постоянно летать домой. – Заверил я родных с бесконечной убеждённостью.

– Я попробую выбить местечко и вам. – Пообещал я ребятам, обнимаясь на прощание.

Но Вэлери не могла переехать из-за учёбы, мама заболела, а ребятам не досталось ничего. Я бросил всех. Оправдывался тем, что гонюсь за мечтой, а в погоне всегда кто-то остаётся позади. Вот только полтора года и убитое колено спустя я понимал, что никакой спорт не стоит таких жертв.

Долгое время я жертвовал всем, что любил, и строил жертву из себя. Злился на Вэл, что ради меня она не может поступиться будущей карьерой юриста и переехать за мной в Квебек. Сторонился матери, за трагическим спектаклем увядания которой не желал наблюдать. Отмахивался от друзей, что тетрисом выстраивали обиды, заполняя все ячейки между нами. Расстояние всё увеличивалось, хотя мы оставались на тех же местах. За две тысячи лет люди научились плавать на подлодках, летать на «Боигнах», преодолевать расстояния в световые года, но так и не придумали, как добраться до чужого сердца, когда все дороги пропали из вида.

Через полгода я почти не общался ни с кем из Чикаго. За это время мама растеряла волосы от химиотерапии, Бенни переехал в родительский дом, Тим сделал предложение своей девушке, а Блейка переманили контрактом в «Чикаго Блэкхокс». Команду, о которой мы грезили во снах и наяву. Сомневаюсь, что ребята послали его так же, как и меня, и списали со всех счетов.

«Юнайтед-Центр» походил на громадную коробку, которую великан обронил по дороге. Крытая арена в западной части города – приют и дом родной для местных звёзд. «Чикаго Буллз» и «Чикаго Блэкхокс» разминали здесь свои косточки и встречали противников во всеоружии. Любой из тех пареньков, с которыми мы играли в детстве на крошечных уличных катках у школы и с которыми росли щиток к щитку, мечтал однажды назвать это место и своим домом. Но путь к вершине неблизкий. Скользкий и опасный, особенно, когда ты на коньках.

Судя по расписанию «Юнайтед-Центра», размещённому на сайте, с трёх до пяти проходила тренировка «Чикаго Блэкхокс». Тело заныло под тёплой курткой, разошлось фантомной болью. Обычно такую испытывают, когда теряют ногу. Моя кожа скучала по прикосновению формы. По капелькам пота, собирающихся на лопатках от стремительной пробежки. Колено выстрелило, как напоминание о том, что не бегать мне теперь по ледовым стадионам, не надевать хоккейную форму и не выслеживать шайбу между коньков.

Я мог бы просто позвонить Блейку. Приехать к его дому на окраине Брайтона вечерком, на банку пива и кусок зажаристого стейка. Черкнуть пару слов в сообщении, в конце концов. Но я постоянно делаю неправильный выбор, потому припёрся к стадиону в надежде подкараулить нападающего второго звена «Чикаго Блэкхокс» и… И сам не знаю, что дальше.

Тренировка десять минут как закончилась. Руки вгрызлись в руль, глаза – в стеклянные двери главного входа. Раз двадцать я передумывал и заводил «форд», чтобы снова сбежать, и тот каждый раз оставался всё в более недовольных чувствах. Но пора наладить хоть что-то в своей жизни. Хватит бегать. На всякий случай я достал ключи из замка зажигания, хлопнул дверцей за собой и поковылял по ступеням вверх. Прислонился к перилам и стал ждать.

Но Блейк не появлялся. Ещё полтора часа я прождал у «Юнайтед-Центра», подмерзая на мартовском ветру. Если бы я уехал с мыслью вернуться в другой раз, то уже бы не вернулся, потому остался. В кои-то веки остался, потому что больше некуда было бежать.

В колено словно воткнули ледышку, пальцы на руках покраснели до цвета заката, а уши походили на два перезрелых персика. Не рассчитывал я проторчать на улице два часа, потому замёрз так, словно свалился в прорубь. Но когда Блейк показался на горизонте, мне стало жарко. Вот и заветные капельки пота на лопатках! Только проступили они от страха.

Блейк Мэддокс ничуть не изменился. Ни за этот год, ни за всю жизнь. Пока он шёл мне навстречу, уткнувшись носом в телефон, представлялся мне всё тем же шестилетним мальчишкой в шапке с помпоном и беззубой улыбкой. С тех пор он не носил шапки, потерянные зубы ставил у лучших дантистов, и больше не казался таким счастливым. Почему каждый год взросления отнимает у нас проценты счастья?

Я ожидал увидеть Блейка в брендовом спортивном костюме, со спортивной сумкой «Найк» или – бери круче – «Луи Виттон», с «Ролексами», как у Рикки Мэллоуна, ведь именно так выглядят игроки Национальной лиги. Но его старые джинсы и короткая куртка – всё те же, что он носил лет пять назад. На руках – ни золотых часов, ни перстней, лишь какая-то разноцветная резинка, которую надевают на запястье подростки. За ушами протоптались первые опушки – почти незаметные проплешины, которых не было при нашей последней встрече. А ведь Блейку всего-то двадцать семь…