Читать книгу "Мелодии порванных струн"

Тесса

– Это Шон. Меня нет дома или я просто не хочу отвечать. Оставьте сообщение после сигнала, и, может быть, я вам перезвоню.

– Привет, Шон. Сегодня ходила на плановый осмотр, как и каждые три месяца. Кончики пальцев всё ещё покалывает, хотя прошло два года. Слишком много и слишком мало одновременно. Моя рука по-прежнему помнит. Как и сердце.

Доктор не устаёт повторять, что мне крупно повезло, и что пора бы уже вернуться к игре. Струны отлично развивают мелкую моторику. А ещё напоминают о тебе. Два года мы с ним ведём один и тот же спор, танец двух мнений, но именно мне постоянно отдавливают ноги.

Так что теперь на грифе с просевшими струнами играет одна лишь пыль. Два года мои руки не касались гитары и тебя. Двух вещей в этом мире, которые я любила больше всего на свете.

Мне всегда нравился доктор Шепард, но сегодня я его возненавидела. Ведь он сказал, что как только зазвучит первый аккорд, я пойму, что музыка может существовать и без тебя. Как и я сама. Но врачи тоже ошибаются. Я никогда уже не смогу существовать без тебя, Шон.

Дэвис

Этот старый дом по Бенсли-авеню ничуть не изменился. Разве что осел ещё на пару миллиметров глубже в землю под тяжестью горя, что поселилась под крышей с полгода назад.

Тот же забор из выцветших штакетин, те же пять ступеней крыльца и любимое отцовское кресло с пропаленным подлокотником. Вот что бывает, когда прячешь сигарету от больной жены и случайно роняешь пепел на обивку. Она воспламеняется так же быстро, как и тело от рака. Вовремя не потушишь – метастазы доберутся до самого нутра, и вот уже твоё кресло пылает адским пламенем. Кресло удалось спасти. А моя мама сгорела изнутри.

Да, дом всё тот же. Озябшие за зиму голые стволы герани, торчащей из подвешенных кашпо. Тот же оттенок коричневого на стенах, разве что чуть более грязный от растаявших ещё на прошлой неделе снегов. И мелкокалиберная черепица, которую я обещал помочь подлатать, но так и не сдержал обещание. Многие из них я не сдержал, когда Рикки Мэллоун поманил меня контрактом на миллион за пару тысяч миль от дома.

Я не был здесь около года, с самого начала сезона. И если бы не Леонард Видаль, не промах по воротам, не моё колено, не появлялся бы здесь столько же, но раз уж я вновь в Чикаго… Родительский дом – единственное место, куда я ещё мог приехать.

Мой зарок никогда больше не появляться здесь покатился ко всем чертям. Выйдя из больницы Синай, я сел за руль своего верного «форда», что все эти месяцы моей стремительной карьеры в Квебеке поджидал меня здесь, в Чикаго, и поехал куда глаза глядят. Глаза совсем не глядели в сторону Вест Парка, но руки почему-то сами крутили руль в эту сторону.

Припарковавшись через два коттеджа, у крыльца мистера Донохью, которому на пару с Бенни мы в детстве изрядно подпортили жизнь, я заглушил двигатель, но так и не смог открыть дверь. Выйти, сделать две сотни шагов и постучать. Всё, что мог – и дальше прогибать задницей сидение и сверлить глазами дыры в окнах родного дома. Сомнения – лучшие свёрла.

Пикап отца, как сообщник, выглядывал из приоткрытых ворот гаража. Любовь к большим машинам – это у нас семейное. Если он тут – значит, у отца с мастерской по-прежнему всё на мази. Может позволить себе уехать пораньше и сбросить всю работу на подчинённых. Мамина болезнь высосала всё из нашей семьи. Радость, уважение, деньги. Ничего не осталось. Лишь стыд, чувство вины, злость, да этот старый дом, который так и выпрашивал ремонта. Перекрасить фасад, подровнять перила на крыльце, оживить герань. Вернуть сюда счастье или хотя бы его видимость.

Чтобы спасти бизнес отца и помочь с медицинскими счетами, я отсылал домой почти все заработанные деньги. Но мой жест доброй воли расценили, как акт откупа. Может, так оно и было, раз я сбежал подальше, лишь бы не видеть, как умирает мама.

Пальцы всё крепче сжимали руль, пока я разглядывал окна и вспоминал всё то, что наговорил мне отец, всё то, что наговорил ему я в ответ. Бенни же сперва выступал нашим буфером, судьёй, что разводит боксёров по разным углам ринга, ведь мы сцеплялись раз за разом и в каждом раунде проливалась чья-то кровь. Но победил всё равно рак.

– Убирайся. – Последние слова отца ведь должны звучать не так. – Больше не хочу видеть тебя в своём доме.

И вот я здесь. Сижу и понимаю, что так и не наберусь смелости открыть дверцу, выбраться на мартовский холод и сделать эти чёртовы двести шагов.

В другой раз. Как самый настоящий трус, я потянулся к замку зажигания и стал поворачивать ключ, как в стекло вдруг постучали. Я дёрнулся, попутно вдавив кнопку клаксона на руле, отчего даже «форд» возмутился протяжным гудком.

Через стекло на меня смотрел Бенни. Глазами неверующего, который увидел божественный знак свыше. Всё такой же, каким его помню. Русые волосы чуть лохматее приличного, выдающаяся щетина, словно все лезвия в доме затупились, трещинки на нижней губе от холода и ветра. Болотно-серые глаза блестели опаской и злобой – такие чувства я теперь вызывал у собственного старшего брата.

Притвориться, что я его не заметил, теперь не получится. Я хотел было опустить стекло и оставить хоть какую-то преграду между нами в виде двери для надёжности, но это ведь Бенни. Когда-то между нами не было никаких преград, потому я поступил, наконец, как мужик. Открыл эту долбаную дверцу и вышел из машины. Из-за всей этой семейной чепухи даже забыл о колене и всем весом опёрся на левую ногу, отчего болевой спазм уколол каждый нерв в теле. Я поморщился, но Бенни не так принял мою недовольную физиономию:

– Настолько не рад меня видеть, братец?

«Чертовски рад», – чуть не воскликнул я и не кинулся к нему на шею, хотя у мужской половины Джексонов не принято обниматься или проявлять хоть какие-то признаки слабости. Но мы не виделись много месяцев, и даже не говорили по телефону, поэтому я обошёлся лишь стандартным:

– Не дури, Бенни. Я скучал.

– Поэтому ты не появлялся сколько… полгода? – Пришёл черёд Бенни кривиться всеми мышцами лица. – Поэтому ты даже не позвонил на день рождения отца? Поэтому даже не приехал на её похороны?!

С каждым словом его голос повышался на октаву и сшибал меня звуковой волной всё ближе к машине, пока я не осел на неё спиной. У Бенни было право орать на меня, даже врезать пару раз, но он стоически держался. Лишь яростный багрянец окрасил его щёки, а кулаки непроизвольно сжались в два булыжника.

– Мне жаль, Бенни. Ты просто не знаешь…

– Не знаю, что? Давай, оправдывайся тем, как сильно ты был занят. Как носился со своей клюшкой, пока она умирала и вспоминала своего ненаглядного малыша Дэвиса. Как папа до последнего ждал, что ты появишься на поминках, и до последнего не опускал гроб в землю. Как ты променял родную мать и семью на славу и бабло.

Бенни выплюнул на меня всю свою боль и гнев, копившиеся в нём как в фарфоровой свинье, куда я бросал мелочь на свои первые коньки. Хотя свиньёй в этой ситуации был явно не он.

Я потянулся к брату, но тот лишь оттолкнул меня.

– Убирайся, Дэвис. – Зарычал он словами отца и опасливо оглянулся на дом. – Уноси свои ноги, пока отец тебя не увидел и не переломал их.

Леонард Видаль прекрасно справился с этим и без Рида Джексона, но я смолчал. Моё заново скроенное колено здесь вообще не при делах и вряд ли разжалобит хотя бы одного Джексона в радиусе пяти миль.

– Я хотел увидеть его. – Я сделал очередную провальную попытку. – Вас обоих.

– Что ж, ты опоздал. Тебя здесь никто не хочет видеть, Дэвис.

Когда туша защитника «Ванкувер Джайентс» вмазалась в меня на скорости ракеты, боль силой в сотню баллов ударила по левой ноге. Но даже она не сравнилась с той, что я почувствовал в эту секунду. Словно длинный нож воткнули под рёбра и повернули по своей оси.

Мы сцепились взглядами, точно саблями, но я один выискивал в глазах Бенни – точной копии моих и маминых – хоть проблеск того, что он говорил неправду. Что всё это фарс, блеф, игра, чтобы отплатить мне той же монетой. Чтобы я испытал всё то, что испытывала моя семья последний год.

– Бенни, прошу тебя. – Почти взмолился я. – Позволь мне всё исправить.

– Прости, Дэвис. Но больше нечего исправлять.

Последний фотон злости вышел из Бенни, и он словно уменьшился в размерах, хотя всегда был на полголовы выше меня. В моей команде – во всяком случае, бывшей команде – он бы слыл ещё тем здоровяком. Его могли бы бояться соперники и даже дать какую-нибудь звонкую кличку, вроде «Гризли» или «Волчара», но сейчас Бенни походил разве что на черепаху, вжавшуюся в свой панцирь. Куртка обвисла на нём мешком, лицо побледнело и слилось с облачным небом.

Брат подарил мне последний сломленный взгляд.

– Просто уходи. И оставь нас в покое, как делал это последний год.

Не знаю, откуда Бенни появился, но бросил меня куковать посреди дороги и двинулся в сторону крыльца, ни разу не обернувшись. Когда дверь с грохотом закрылась, я взревел и заколотил по дверце ладонями, выгоняя злость, выпуская пар, высвобождая чувство вины.

Конечно, я не думал, что меня станут встречать хлебом-солью, но хотя бы не с той ненавистью, что я нашёл в глазах старшего брата. Ладони отозвались болезненным покалыванием, и только тогда я перестал мять свою машину. На шум выглянул мистер Донохью, местный дружинник и блюститель порядка. Сволочной характер оставил на его лице глубокие борозды, ведь сколько помню, старикан постоянно хмурился или рычал.

Завидев меня, однако, сосед повеселел и сложил руки на груди.

– Так, так, так. Посмотрите кто у нас тут. – Посмаковал он издёвку на своём остром языке. – Неужто Джексон-младший пожаловал? Что, турнули тебя из команды? Видел, как тебя отделал тот бугай.

Я сжал губы, лишь бы оттуда не вырвалось ничего жестокого. Только на жестокости я сейчас и был способен.

– Папа-то хоть знает, что ты теперь калека?

– Идите к чёрту, Илай.

– Всё возвращается, Дэвис. – Самодовольно поделился своими мудростями мистер Донохью. – Вся та боль, что мы причиняем, возвращается сторицей.

Я выругался и запрыгнул в «форд», почти как Джеймс Бонд, только с подбитой ногой. Правда режет острее заточенного лезвия, которым случайно промахиваешься по буханке и отсекаешь нежную кожу на пальце. Мистер Донохью – старикан, постепенно теряющий рассудок, но как же он был прав. Я причинил своей семье столько боли, что пришёл мой черёд хлебнуть в ответ.

И я собирался нахлебаться сполна. Свернув к первой же вывеске, на которой буквы складывались в спасительное сочетание «бар», я нагло бросил машину поперёк разделительных полос парковки и почти ворвался в приглушённый очаг света. В такой час только отчаянные пропойцы коротали время за стаканом высокоградусного чего-нибудь. Пока что я был лишь отчаянным, оставалось дополнить титул, потому я плюхнулся за барную стойку и подозвал бармена:

– Налей «Хантер Рэй».

– Такого не водится, приятель. – Хмыкнул неухоженного вида мужчина за сорок. Словно я попросил стакашку тыквенного латте.

– Тогда «Крон Ройал».

За год, проведённый в Канаде, я пристрастился не только к кленовому сиропу, пирожным нанаймо бар и гонорару в миллион долларов. Но и к истинному северному виски, прародителю всего хорошего на этой планете. Я и забыл, что в Чикаго предпочитают компанию «Джека Дэниэлса» или «Джима Бима», что позабавило моего нового знакомого. Он расплылся в улыбке, такой же сальной, как и его волосы.

– Так ты из кленового штата? Боюсь, приятель, за этим добром тебе придётся ехать обратно в Канаду. У нас здесь наливают старый добрый американский виски.

Что ж, раз я больше не в «Монреаль Канадиенс», не в Квебеке и даже не на полпути туда, то пора снова привыкать ко всему чикагскому. К пробкам в Чикаго-Луп, грубиянам в очередях и слабому виски.

Перед моим носом дзынькнула стопка, в которую полился фонтан чего-то бронзового. Во рту тут же пересохло от желания поскорее прочувствовать весь вкус этой ядрёной жидкости. Ошпариться градусами, утопить мозги в пьянящем вареве из солода. Бармен долил ровно на два пальца и собирался припрятать бутылку, но я остановил его:

– Оставь.

– Плохой день, приятель?

День определённо не задался, раз в половине второго я сижу на липком стуле в пустом баре, приятельствую с барменами и подумываю об убийстве – в мои планы входило прикончить эту бутылку до самого дна. Прилично набраться, чтобы стало совсем неприлично.

Если только так можно заглушить боль в колене и пустоту в душе, то кто я такой, чтобы думать о каких-то приличиях?

Тесса

– Это Шон. Меня нет дома или я просто не хочу отвечать. Оставьте сообщение после сигнала, и, может быть, я вам перезвоню.

– Шон, это я. Мы столько говорили, но так многое не сказали друг другу. Во всех семи тысячах языков, наверняка, не хватит слов, чтобы мы наговорились до хрипоты. Я бы никогда не устала болтать с тобой, даже если бы язык занемел, рассыпался в пыль или опух, как твоё ухо в ту нашу вылазку на Орленд Гров, помнишь? Та оса пережила инфаркт, унося от твоих криков свои крылышки.

Я так люблю тебя, Шон. И буду любить всегда, где бы ты ни был сейчас. Ты – мой вросший ноготь. От тебя каждый шаг отдаётся болью, но я продолжаю шагать. И ни за что на свете не вырежу тебя из-под кожи. Никогда.

Дэвис

Что нужно бугаю в девяносто кило, вроде меня, чтобы набраться средь бела дня? Бутылка «Манхэттена», раздолбанная жизнь и кромешное отчаяние.

По контракту «Монреаль Канадиенс» не обязывали, но настоятельно рекомендовали всем игрокам придерживаться режима в течение игрового сезона. В межсезонье – хоть упейся и отравись бургерами, но во время матчей ты должен быть в форме. Чтобы развивать скорость стрижа, бить точно в цель и не умереть на льду от нагрузок. Это не мешало парням время от времени пропускать по бутылочке пива или чего покрепче, но все мы знали меру. Хоккей нам был дороже лёгкой головы вечером и тяжёлой по утрам.

Вэлери воротила от меня нос, если я позволял себе лишние несколько глотков, а в последние месяцы маминой болезни даже отец отказался от любимого «Будвайзера» по пятничным вечерам. Чего только мужчины не делают ради тех, кого любят, даже если эти «те» уходят безвозвратно.

Но больше меня не удерживали никакие обязательства. Ни успешного хоккеиста, ни покладистого сына, ни послушного парня. И к четырём часам я уже не различал, где заканчивается барная стойка и начинается стена. Сальные пакли бармена уже не чудились мне скользкими змеями, а пустота бара смешивалась с пустотой сердца, а, как известно, минус на минус даёт плюс.

Этот парень сидел без дела посреди дня, так что его главным развлечением стал я. Вопреки стереотипам он не натирал стойку и не полировал стаканы, а сидел в телефоне и поглядывал на меня, когда я выходил из ступора и доливал в пустой стакан из уже почти такой же пустой бутылки. Пару раз он пытался разговорить меня, но болтливость, как и телячьи нежности, не в крови у Джексонов. Зато в моей крови бултыхался гремучий напалм из виски и злости.

В глазах задвоилось и в какой-то момент одубелое лицо бармена вытянулось в красивое личико Вэлери. Любую кончину нужно оплакать, а я так и не успел распрощаться с нашими погибшими отношениями. Только вмазать этому ублюдку Ривзу и наорать на девушку, которую любил. Я должен был поговорить с ней. И когда представиться самый лучший момент, как ни сейчас?

Я полез в карман за телефоном, но глаза никак не хотели фокусироваться на буковках на экране. Бормотание ещё сильнее подогрело любопытство сальноволосого парня за стойкой, и он отложил свою игрушку, чтобы понаблюдать за театром одного актёра из первого ряда. Пальцы тыкали куда-то, но не попадали. Мобильник осклиз в потных, пьяных руках и полетел куда-то. С грохотом попрыгал, как камешек, запущенный по воде. Даже телефон отказывался иметь со мной дело.

– Эй, приятель. – Бармен вырос из стойки так внезапно, что я чуть не свалился со стула. – Пожалуй, тебе уже хватит.

– Отвли.

– Я серьёзно, дружище.

То ли он умел телепортироваться, то ли бегал со скоростью Флэша, но щелчок – и он уже подбегает ко мне справа, чтобы поддержать и не дать мне свалиться в ещё большую бездну.

– Држище? – Злобно засмеялся я, вырываясь из его ладоней. – У мня нет дрзей.

– Очень жаль это слышать. Значит, сегодня я буду твоим другом.

Я пытался навести фокус на него, чтобы оценить – достойна ли его физиономия числиться в списке моих друзей, но его глаза слились в один циклопий, а нос подпрыгивал в ламбадной лихорадке, так что у меня закружилась голова и я бросил это дело.

– Кому мне позвонить, чтобы тебя забрали? – Не отставал бармен и даже не смутился, когда я гиеной заржал.

– Я сам. Мъя мшина тут, на прквке.

– Э, нет. За руль ты не сядешь. Не хватало ещё такой грех на душу брать. Я вызову тебе такси.

У этого с виду невзрачного человечишки в рукаве оказалось слишком много козырей. Хотя, все супергерои скрывают свои способности, ведь так? Он не только быстро перемещался, но ещё в идеале владел языком пьяниц и повелевал временем. Я болтал всякую чепуху, а он отфильтровывал правильные звуки. И я даже не уловил, как он притронулся к телефону, как такси уже подъехало ко входу и дважды просигналило.

– Это за тобой, братишка.

С каждой минутой наша дружба крепчала, раз из приятеля я вдруг дорос до брата. Хотя, может хоть с этим братцем я не облажаюсь?

– Давай помогу.

– Я сам! – Рявкнул я, но бармен даже не моргнул.

– Сам, сам, а я просто тебе немного подсоблю.

Удивительно, но его руки действовали так же осторожно, как и со стеклянными бокалами. Никогда не думал, что настолько хрупок. Что со мной станут обращаться, как с уязвимым фарфором.

Лёд стал моей стихией в четыре года. Не самый подходящий возраст для того, чтобы решить, кого из себя вылепить в будущем. Но идеальный для того, чтобы полюбить что-то сильнее «Лего» и видеокассет с мультиками. Ребята из садика хвалились, что ходят кто куда: на кружки по моделированию, секции по карате или тренировки по теннису. Я был так мал, что не понимал даже, что означают все эти слова, но оттого тем более их увлечения казались мне куда как интереснее, чем моя страсть к машинкам на пульте управления.

Бенни тоже в ту пору как раз стал ходить на бейсбол и постоянно возился с отцом на заднем дворе. Они перебрасывались мячом, отрабатывали сплиттеры и кервболы, как называли между собой удары, и смеялись до колик. А я сидел на верхней ступеньке заднего крыльца и вертел головой туда-сюда, внимательно следя за траекторией мяча. Бенни с отцом казались мне богами. Отец с громадной перчаткой походил на какого-нибудь пока не прославленного супергероя, тогда как Бенни буквально вытягивался на глазах, становился выше ростом и шире в плечах.

И вот он уже не мой старший братец, который подшучивал над моим завивающимся чубом, отбирал «Сникерсы» после поездок к бабуле с дедулей в Краун Пойнт и заливал мои хлопья скисшим молоком. Между нами разница в четыре года, но уже тогда он казался мне профессиональным игроком в бейсбол. Не хватало лишь кепки с эмблемой «Чикаго Уайт Сокс» и голдящих трибун по периметру. Но такие мелочи не мешали Бенни сиять ярче июньского солнца и смеяться над корявыми подачами отца.

Как водится у младших – братья и сёстры становятся их идолами. Я преклонялся перед Бенни, ходил за ним хвостом и наступал на пятки. А когда он вступил в ряды школьной бейсбольной команды, то и вовсе покорил моё детское сердце. Не сотвори себе кумира, гласит одна из заповедей, но я уже тогда прослыл нарушителем всяких законов. Бенни был моим кумиром, когда мне было четыре. Оставался им и сейчас, хотя так и не стал бейсболистом, перебивался стабильной зарплатой в отцовском автосервисе, когда я успел побывать в НХЛ и заработать пару миллионов.

Наблюдая за старшим братом, который осваивал что-то новое, я размечтался, что однажды и у меня будет своя красивая форма, блестящая бита и всеобьемлющая любовь отца. Не то, чтобы он выделял кого-то из нас, но ведь это не со мной он бросался улыбками и кручёными на заднем дворе.

И в один прекрасный день я просто пришёл к папе, пока тот намазывал арахисовое масло на тост, и заявил:

– Хочу быть как Бенни.

– Тоже хочешь играть в бейсбол? – Оживился Рид Джексон, для которого спортивные сыновья – предел мечтаний.

Я же просто хотел быть частью их тайного клуба. Получить заветное приглашение стать третьим членом бейсбольного сообщества Джексонов и тоже периодически ловить мячи. Бенни кривовато ухмылялся, когда папа привёл меня за руку записываться в дошкольную группу для начинающих, где я был самым мелким и по росту, и по возрасту. Он так же ухмылялся, когда мы с отцом выбирали мне спортивную форму в детском отделе. И громче всех хохотал, когда я получил мячом по голове, разревелся на глазах у всей команды и сбежал с поля.

Шишка и чувство собственной никчёмности выросли у меня на лбу, да таких размеров, что я мог бы сойти за единорога в какой-нибудь массовке фильма-фэнтези. Папа отыскал меня под трибунами и уговорил перестать лить слёзы только после двух обещаний. Первым делом мне купили клубничный «Чупа-Чупс». А вторым…

– Ты можешь не играть в бейсбол, если не хочешь. – Предложил папа, закидывая четырёхлетнего меня на плечо, как пушинку. Сколько помню, папины ручищи что в тридцать, что в шестьдесят могли дать фору любому из «Монреаль Канадиенс». Физический труд и арахисовое масло – вот рецепт силы Рида Джексона.

– Правда? – Всхлипнул я, опасаясь отцовского гнева. Даже тогда он вспыхивал по щелчку. Зажигался, как спичка, и так же быстро гас. Взрывоопасность Джексонов передалась по наследству мне, а вот Бенни унаследовал мамину улыбчивость. Правда, в последние полгода ни один из них особенно не улыбался.

– Конечно, чемпион. – Улыбнулся отец, щёлкнув меня по носу. – Ты можешь заниматься, чем тебе вздумается.

И я долго искал, что бы это такое могло быть. Лепка, брейк, айкидо. Что бы я ни пробовал, всё оказывалось скучным, глупым или просто не моим. Я был ленивым тюфяком, таким бы и остался, если бы самой судьбе не осточертело глядеть на мои жалкие попытки познать себя. И она вмешалась.

Я бы и дальше ковырял в носу и строил башни из «Лего», если бы на рождественских выходных мы не пошли всей семьёй на каток в Миллениум Парк Айс. Мои первые коньки длиной в восемнадцать сантиметров. Первый шажок по скользкому зеркалу льда. Подбадривающие крики мамы и надежда в глазах отца. Может, вот оно? Занятие, которое взрастит в младшем сыне хоть что-то путёвое?

Ручонка оторвалась от надёжного бортика. Тело отправилось в самостоятельный полёт. Оступившись, я пустил всё на самотёк. Нога сама опустилась параллельно ледяной поверхности. Лезвие скрежетнуло и вошло в свою колею. Я проехался на одной ноге и почувствовал себя птичкой. Так свободно и легко. Уже тогда я понял, что ничто не подарит таких эмоций, не всколыхнёт сердце, как рывок по льду.

Через мгновение я шлёпнулся и растянулся звездой, ударившись подбородком о твердь. Родители ринулись ко мне, опасаясь, что я прикусил язык, выбил зуб или размолотил челюсть. Но, развернув меня, увидели кровавую улыбку.

– Я хочу кататься. – Заявил я папе, хотя подбородок жгло синим пламенем.

С тех пор я падал, разбивал колени, рассекал губы. Подворачивал ноги, обмораживал задницу, потягивал спину. Меня били локтями, впечатывали в бортик, выбивали зубы. В моей улыбке давно не тридцать две жемчужины, а гораздо меньше, просто парочка из них – безупречно смонтированная бутафория. Доктор Руни, дантист из Чатема, на моих выбитых зубах озолотился и купил себе «порше».

Но ни разу с тех пор, как я опрокинулся на катке в Миллениум Парк Айс, со мной не возились, как с чем-то хрупким. Тренер Хэтчерсон, что учил дошколят стоять на коньках и удерживать внимание на игре дольше двух минут, научил меня первым матерным словам. Тренер Уоллес, темнокожий детина с лысиной и полным неуважением к своей команде, называл меня жирдяем и свинтусом, хотя я выглядел спортивнее всех ребят. Тренер Нолан, под началом которого я бегал в молодёжке и впервые засветился на радарах большого хоккея, как-то плюнул в меня, когда я огрызнулся. Ну а в «Монреаль Канадиенс» о поблажках не могло быть и речи. Крупные ставки, огромный куш, непосильная ответственность. И я всё это спустил в унитаз вместе с коленом, которое, кстати, совсем не болело после знакомства с «Манхэттеном».

Ещё один веский повод надираться почаще.

– Эй, а он мне там не наблюёт? – Не шибко-то вежливо спросил таксист, когда бармен помог моей туше опуститься на заднее сидение.

– Эй, вапще-т я здесь. И сам мгу отвчать за свои слва.

– Я вижу. – Буркнул мужчина, пристально рассматривая меня в зеркале заднего вида. Спорил сам с собой, брать меня или выкинуть обратно на улицу. Вот я и стал тем самым пассажиром, от которого шарахаются все таксисты и кого выволакивают под мышки бармены. – Куда едем?

– Домой.

– А можно поконкретнее?

Умеют же люди залезть в самую душу! Где он теперь, мой дом? Уж точно не на съёмной квартире в Квебеке, куда я не мог вернуться, и не в родительском доме, куда я хотел бы вернуться, но куда меня не пускали. Не в нашем с Вэлери уютном гнёздышке – не осталось больше «нашего с Вэлери». Только она и полуголый кретин в трусах «Армани» на резинках и с фингалом от моего кулака. Потому я назвал адрес новой квартиры, к которой ещё не привык и не знал, привыкну ли хоть когда-нибудь.

– Проспись, дружище. – По-братски хлопнул меня по плечу бармен, закрывая дверь. – Надеюсь, ты завтра не вспомнишь ни этот день, ни свою Вэлери…

И дверь захлопнулась перед моим носом.

Вэлери? Неужели я болтал о ней? Точно! Вэлери! Я ведь собирался позвонить ей ещё там, в баре. Но мой телефон упрыгал куда-то. Я извлёк какой-то гортанный звук вперемежку с отрыжкой, но водитель лишь покачал головой на мои ужасные манеры.

– Телфон!

Пальцы нашли ручку и потянули на себя. Дверь приоткрылась, таксист закричал, а затем и я, ведь снаружи уже вовсю мелькал асфальт.

– Мать твою! Решил прогуляться? – Грубо отругал меня водитель, но не высадил за пьяные проделки. По виду, по крайней мере, тому двоящемуся виду, что открывался передо мной, парень-то этот матёрый, и я – не первый пропойца в его салоне. И даже не последний.

Я даже не почувствовал, как мы тронулись, но не стал просить водителя вернуться. Мало ли сколько мы проехали? Может, я уже на другом конце Чикаго или вовсе меня везут в лес, чтобы разделаться и запихать по пакетам. Но я настолько ненавидел себя и свою жизнь в этот момент, что сам бы помог раскрыть эти пакеты своему убийце, чтобы принести хоть какую-то пользу.

– А можшь дать пвзонить?

Мне отчаянно понадобилось поговорить с Вэлери. Высказать ей всё то, что наболело и всё то, что я не высказал в нашу последнюю встречу. Я ведь поступил как всегда: взорвался громом и молниями, нахлестал её новому типу по скулам, и сбежал куда подальше. Я всегда бегал от проблем, но теперь, с моим-то коленом, с пробежками придётся завязать. Да и бежать-то уже некуда.

Вернулся я в нашу квартиру за вещами, когда была уверен, что больше не столкнусь ни с любимой девушкой, ни с парнем, который эту любовь растоптал. Прямо на нашей кровати с простынями с пальмовыми листьями. Вэлери уходила из дома в девять, так что я подкатил свой пикап к дому ровно через минуту, а минут через десять уже выносил всё непосильно нажитое имущество прочь.

– Прости, чувак. – Поджал губы водитель. – Но я не доверю тебе свой телефон. Да и тебе сейчас бы отоспаться. Поверь, в таком состоянии лучше не звонить бывшим.

– Как ты догдался? М-м-м, ты экстраксанкс… экстрасенкс… экстра?

Язык выписывал кульбиты во рту, то и дело связываясь узлами. Да что ж за слово-то такое!

– Не мучайся. – Усмехнулся таксист, проникаясь ко мне всё большей симпатией. – Я не экстрасенс. Просто до такого состояния в четыре часа дня можно напиться лишь по двум причинам. Если ты узнал, что у тебя рак.

– Неа. – Мотнул я головой, отчего вестибулярный аппарат запустил болевую центрифугу в мозгах.

– Или если тебя бросила девушка.

Чертовски верно. Мой новый приятель попал точно в яблочко, вот только допустил промашку в одной малюсенькой мелочи. Меня бросили абсолютно все.

Остаток пути я пытался узнать улицы, но они размножались в глазах, так что я перестал вглядываться в дома, а просто откинулся на подголовник и двигался в одном ритме с такси. Ещё недавно Чикаго оставался для меня отправным пунктом на моём пути в высшую лигу хоккея. Не просто городом, скорее, трамплином, что отфутболил меня слишком высоко, туда, где я не удержался. Но теперь, вернувшись назад, упав и разбившись, даже опьяневшим разумом я понимал, что Чикаго – больше, чем трамплин или просто город. Когда-то здесь был мой дом. Здесь остались мои близкие. Где-то здесь похоронена моя мама. И когда-нибудь я верну себе всё то, что мне принадлежит по праву. А пока…

Мы свернули у «Бодрого Пабло» и замерли напротив подъезда, который я не сразу признал.

– Мы на месте. Надеюсь, дальше ты доберёшься сам.

Я хотел что-то ответить. Поблагодарить за убаюкивающую поездку, но окончательно забыл слова. Точно родной язык, на котором не разговаривал десятилетиями. В карманах зазвенели ключи, зашуршали какие-то обёртки от жвачки и скомканные деньги. Я протянул этот комок безделушек таксисту, молча прося взять всё, что ему нужно. Но он замотал головой, как фигурка собаки на приборной панели какого-нибудь дальнобойщика.

– Ничего не нужно, приятель. Твой друг за тебя уже заплатил.

Друг? Спросили мои глаза, потому что язык всё ещё немел от виски. У меня не осталось ни одного долбаного друга во всей вселенной, и незнакомец с грязными патлами никак не мог претендовать на это звание. Завтра же нужно вернуться в ту дыру. За машиной, телефоном и очищением кармы.

Я пару минут простоял у стены на первом этаже в ожидании лифта, и только потом вспомнил, что даже лифт для меня – небывалая роскошь. Лестница постоянно отбрыкивала меня на ступень ниже, когда я пытался пробраться по ней на второй этаж. Хоть перила не забыли присобачить! Я хватался за них и подтягивался, как по канату. В квартиру я попал с третьего раза. Не помню, когда так напивался в последний раз.

Завалившись в гостиную, я устал от попыток стянуть обувь, и просто шмякнулся на диван прямо в кроссовках. Вряд ли предыдущий хозяин так грубо обращался с предметами мебели, но я не в том состоянии, чтобы блюсти порядки.

Телефон попал в радиус моего зрения – то, что нужно! Кто вообще ещё пользуется стационарными трубками? Динозавры и моя бабуля. Даже отец, который умудрялся ни попадать в ногу со временем, давно освоил «Айфон» и даже сидит в соцсетях. Раньше сидел, пока смерть мамы не сделала подобные глупости совсем бессмысленными. Как приготовление обеда или полноценный сон.