Читать книгу "Мелодии порванных струн"

Эта Мэгги до одури любила Шона, но тот оставил её и умчался с концами, даже не поделившись новым номером телефона. Я чувствовал это предательство в каждой ноте голоса незнакомки и пропускал через себя, как ткань – влагу. Её страдания пропитывали меня без остатка, потому я стал не просто слушать, а вслушиваться.

У этой Мэгги было что-то с рукой. Что именно – я так и не разобрался по тем урывкам её жизни, что падали на мой автоответчик. Она давала уроки гитары тем, кто мечтал научиться играть. В основном, в круг её учеников входили дети разных возрастов, но попадались среди них и взрослые. Пару раз она делилась забавными историями.

– Майку за шестьдесят, можешь поверить? Захотел разучить какую-нибудь романтичную мелодию, чтобы сыграть своей жене на сороковую годовщину свадьбы. Я чуть не расплакалась, Шон, ведь ты никогда не сыграешь мне на нашу сороковую годовщину. У нас не было даже первой…

– У Ленни такие большие уши, что он наверняка должен отлично слышать ритм и мои наставления, но он глух, как пробка. Художники говорят: я так вижу, а этот старичок заявляет: я так слышу. И просто брынчит себе…

– Помнишь, Сойер как-то встречался с девушкой, которая влюблялась только в музыкантов? Так вот ко мне напросилась точно такая же меломанка, чтобы научиться играть и цеплять гитаристов. В любви все средства хороши, но я посоветовала ей найти другого музыкального гуру. Ты ведь меня знаешь, я не люблю возиться с теми, кто не горит музыкой, не живёт ей, не чувствует каждую ноту, как собственный пульс…

А эта Мэгги музыкой горела, жила ей, чувствовала каждую ноту, как собственный пульс, но почему-то забросила гитару. Всё, что связывало её с музыкальным прошлым – так это уроки и записи Кита Ричардса, Нила Янга и Стиви Рэя. Я чуть не подавился яичным роллом, когда услышал, как она любовно описывала свою виниловую коллекцию, и тут же бросил взгляд на пылившиеся пластинки в коробке. Прожив в квартирке Шона несколько недель, я так до конца не распаковал свою жизнь, потому что ей не было места на его полках, на его ящиках и в его шкафах. Ей нигде не было места, разве что в этих пыльных коробках, что жались к дальней стене и выполняли роль временных вешалок для моих заношенных джинс.

Я ничего не знал об этой девушке, и в то же время знал о ней так много. Парадокс моей жизни. Мэгги болтала со мной и вносила в мою жизнь хоть какое-то разнообразие.

– Ты как-то шутил, что все нормальные люди на семьдесят процентов состоят из воды, а я из джаза и пончиков. И почему ты всегда оказываешься прав? Я вспомнила твои слова, сидя на диване вся в крошках и мурашках от исполнения Эсперансы. Её пластинка попалась мне вчера в «Дасти Гроув», в том, что прямо у «Донатс Дак». Не удержалась и купила пластинку вместе с шестью карамельными. Я живо представляю, как ты входишь в квартиру и видишь меня, уплетающую их за обе щеки. Твой смех сливается с голосом Эсперансы, будто так и задумано… Будто ты подпеваешь ей в унисон. Ты ведь всегда подпевал, когда был счастлив. Теперь в моей квартире поёт только проигрыватель…

Пончиковая «Донатс Дак» и правда поселилась прямо напротив царства винила «Дасти Гроув». Единственное соприкосновение наших с Мэгги вселенных – любовь к старым пластинкам и их звучанию. Я последовал за её словами на самую Юг-Лондейл-авеню, чтобы увидеть всё своими глазами. Рай для меломана – пять рядов записей от эры величия «Биттлз» и «Куинн» до современных королев Ланы дель Рей и Адель. Запахи из детства сбили меня с ног и одурманили голову сильнее, чем хмель от «Сиерры Невады», что вливалось в меня последние дни литрами.

Мы с Бенни частенько забегали в лавку виниловых пластинок на Грнивуд-стрит по пути из школы и пропадали там на несколько часов, пока отец не объявлял нас в розыск по всем соседям. Уши у нас тогда горели от бранных слов, а щёки – от удовольствия. Винил всегда был в цене, и двоим школьникам не просто было выкупить хотя бы одну запись «Пинк Флойд», так что мы складывали деньги на карманные расходы и обеды в столовой в свинью-копилку, а потом разбивали её к чертям молотком из папиного ящика с инструментами. Комкали купюры и несли, чтобы обменять на коробочку с пластинкой. То, как мурашки щекотали нам кожу, было в сотни раз приятнее, чем сладость от некупленных эскимо или чипсов.

В «Дасти Гроув» я тут же попался в ловушку ностальгии и потерял голову, выпал из жизни часа на полтора, не меньше. Свою последнюю пластинку я купил в выпускном классе, и с тех пор забил на старое увлечение. В этом я мастер – забивать на всё самое ценное в своей жизни.

Пробродив между прилавками, я касался пальцами винтажных коробок, бережно и любовно вычищенных от малейшей пылинки. Отец так же следил за своей коллекцией. Будто у него было не два сына, а все пятьдесят, и держал он их на полке. Теперь я понял, что эта Мэгги нашла в этом магазинчике. Портал в другой мир, где оживают воспоминания и умирает боль. Счета мои стремительно таяли, как ледники на северном полюсе. Опустошались, чтобы соответствовать дырявому сердцу. Все бонусы от клуба я спускал на выпивку, сочные закуски и таких же сочных цыпочек, перед которыми рисовался толщиной кошелька и бицепсов. Правда, скоро нечем мне будет хвастаться – кошелёк почти опустел, а бицепсы заплывали жиром без тренировок и сбалансированного питания. Но я ни секунду не раздумывал и выложил на прилавок сто пятьдесят баксов за «Лед Зеппелин».

– У вас есть Эсперанса? – Опомнился я, когда продавец с серьгой в правом ухе уже хотел отправить меня восвояси. Мне вдруг до одури захотелось послушать то, что слушает Мэгги на том конце города.

Парень насмешливо вскинул бровь, стрельнув голубыми линзами на мою покупку. Чувак, слушающий «Лед Зеппелин», решил перейти на джаз?

– Эсперанса Сполдинг? – Переспросил он.

Чёрт его знает, какая там Эсперанса. Я никогда не слушал джаз и не собирался начинать. Хотя, о пьянстве и случайных связях я когда-то думал точно так же, но всё меняется. Никогда не говори никогда. На мой неуверенный кивок продавец протянул мне чёрно-белую обложку с силуэтом кучерявой женщины.

– Четыреста пятнадцать долларов.

– Сколько?! – Я почти перешёл на ультразвук, чем ещё сильнее позабавил парнишку.

Тринадцать записей за четыреста пятнадцать долларов? На эти деньги можно купить телефон, раздолбанную тачку и даже бриллиантовое кольцо – я даже присмотрел такое для Вэлери, но повезло, что не купил. Сорок порций пива или двадцать – приличного виски. Билет на игру «Чикаго Блэкхокс» или на постановку Бродвея. Но пластинка?..

– Беру.

С двумя пластинками под мышкой я забежал в пончиковую напротив и вернулся в квартиру Шона впервые в трезвом рассудке и без звенящего сопровождения бутылок в пакете. Весь вечер я слушал то, что слушала она, и крошил себе на грудь тем, чем крошила она. Эсперанса Сполдинг исполняет неплохие партии, а карамельные пончики и вовсе выше всяких похвал. Надо отдать этой Мэгги должное – у неё есть вкус на хорошую музыку и дрожжевую выпечку.

– Мы так и не добрались до того нового ресторанчика на углу Гаррисон-авеню и Хайли-стрит. Сегодня я была в том районе и решила сделать то, что мы хотели вместе, только без тебя. Всё теперь приходится делать без тебя, Шон. Ты был прав. У них и правда отменная кесадилья с курицей и жареные бананы.

На углу Гаррисон-авеню и Хайли-стрит затесался только один ресторанчик мексиканской кухни. «Эль Рей дель Тако». Пикантные ароматы острой паприки врезались мне в ноздри уже на входе. Я заказал кесадилью с курицей и жареные бананы на десерт, представляя, как за одним из соседних столиков сидела Мэгги и откусывала от лепёшки маленькие кусочки. Я умолотил заказ за пять минут – Шон был прав. Кесадилья с курицей в этом ресторанчике – как след на влажном зеркале в ванной. Исчезает почти незаметно.

– Сегодня никуда не хочется выходить. За окном льёт, как из ведра, впрочем, ты и так наверняка видишь. Знаешь, мне всегда казалось, что дождь – это слёзы тех, кто давно умер и смотрит на то, что мы делаем со своими жизнями. Оплакивают нас, хотя это мы должны оплакивать их. Я уже три часа не вылезаю из постели и смотрю фильмы из списка, которые мы не успели. На очереди «Форрест Гамп». Удивительно, что мы его не видели. Жалко, что мы его уже не увидим вместе.

Два с половиной часа о парне с проблемами в развитии?.. Не мой уровень. Я бы лучше позалипал на какой-нибудь боевик под пиво и чипсы, но джаз и кесадилья оказались очень даже нечего, так что советам Мэгги можно доверять. И я досидел до титров, даже не вспомнив о том, что в холодильнике давно заждался «Будвайзер», а в микроволновке – разогретая пицца.

– Как же я не люблю вечера. В этом мы с тобой всегда были непохожи. Есть в них что-то такое, что травит душу, отдаёт горечью, сжимает горло. Увядание дня, затухание света, печаль души. Одной в квартире встречать их до того невыносимо, что я снова пришла на мост в Джексон Парке, чтобы проводить вечер в небытие. Как постоянного гостя, что побыл и уезжает до скорой встречи. Здесь всегда самые красивые закаты. И печаль на душе слабеет. Надеюсь, там, где ты сейчас, тебе тоже видно это алое небо. Может, мы смотрим на него с разных концов земли?

Я промёрз до костей, отморозил уши и задницу, пока стоял на мосту в Джексон Парке и смотрел на закат. Одинокий волк, воющий на луну, не так жалок, как был я в тот момент. Дожидаясь, пока мартовский холод проберётся под куртку и защекочет рёбра, я наблюдал, как бледный шар солнца медленно катится к горизонту и рисует красные узоры на небе. Чувствовал себя идиотом, но мне нравилось, как эта Мэгги видела мир. Нравилось видеть мир её глазами. Было в этом что-то… Сумасшедшее и прекрасное одновременно.

– Кофе – музыка для тех, у кого нет слуха. Знаешь, с момента твоего ухода я перепробовала столько кафе, что давно уже заслужила карточку почётного кофемана. Только представь – показываешь её баристе, и тебе подают кофе абсолютно бесплатно. Надо внести такую идею на повестку дня. Тебе ли не знать, как я помешана на всяких списках, и… только не смейся, но составила список лучших кофеен Чикаго. В «Бриджпорте» самый вкусный капучино. «У Фила» к стаканчику подают маленькую шоколадку. В «Риверс и Роудс» умопомрачительные сиропы! А латте вкуснее всего в «Лока Моча». Но моим фаворитом был и остаётся «Пабло»…

В «Бриджпорте» меня облили зелёным чаем, когда я ждал свой капучино на вынос. «У Фила» в придачу к заказу подарили маленькую шоколадку и солнечную улыбку. В «Риверс и Роудс» я двадцать минут выбирал, какой сироп добавить в кофе, и попросил два стаканчика с кокосовым и карамельным, надеясь, что парень-бариста не примет меня за представителя не той ориентации с таким «ванильным» набором. До «Лока Моча» я добирался сорок минут по пробкам в час-пик и получил тот заветный латте из списка Мэгги. Я был экспертом в других областях, где фигурируют коньки и градусы, и по мне, все эти кофе были просто кофе.

В «Бодром Пабло» сегодня вечером было не продохнуть, как и всегда. Передо мной сгруппировалась длинная очередь, петляющая между занятыми столиками змейкой в тетрисе. Бариста носилась от кассы к ворчливой кофемашине, что то и дело плевалась кофе и исходила паром из всех щелей. От нетерпения я уже стал притопывать ботинком и чесать вспотевший затылок под зарослями отросших волос, как запах кофе разбавился другим. Знакомым, едким, резким. «Блэк Опиум». Мамины духи. Опять миражи из прошлого.

Я стал оглядываться по сторонам, будто пытаясь разглядеть маму за спинами случайных встречных. Но кроме бесформенной толпы, мужика в кожаном плаще и болтливых подружек-студенток, никто не бросился в глаза. Кроме…

Через два человека впереди ко мне спиной стояла девушка. Длинные светлые волосы, пальто ниже коленок, прикрывающее самое аппетитное, ножки в чёрных колготках. Когда она поблагодарила официантку Линдси и забрала свой стаканчик с кофе и пакет с какой-то выпечкой, прошла мимо меня и околдовала шлейфом знакомых духов. Может, это она? Та девушка из автоответчика? Она ведь постоянно здесь бывает. Светлые волосы, вздёрнутый носик. Всё, как я себе представлял.

Очередь дошла до меня, и бариста уже расплылась в выжидательной улыбке, но я бросился от стойки, как кипятком ошпаренный. Растолкал стайку подростков, врезался в мужика в кожаном плаще и зацепился за стул какой-то дамочки. Колено хрустнуло, послало разряд боли по телу, который вышел матерным чертыханием на полкафе. Меня тут же испепелили десятки глаз, но когда меня волновало чьё-то мнение? У самого выхода я нагнал незнакомку и тронул за плечо. Я так торопился её догнать, что не подумал, что здоровенный детина с заросшей бородой и немытыми лохмами может её напугать.

– Простите!

Незнакомка дёрнулась, развернулась и захлопала длинными ресницами, как веером. Симпатичная. Губы – две склеенные «Мишки Гамми» со вкусом персика в удивлении раскрылись. Тонкие брови съехались, как два влюблённых, что решили перевести отношения на новый уровень. Не так я представлял себе Мэгги из автоответчика, но в жизни вообще реальность редко совпадает с нашими ожиданиями.

Девушка стрельнула глазами на свои занятые руки, будто искала сподручное оружие против грабителя, но стаканчик кофе и пакет со сдобой вряд ли бы смогли справиться с детиной в девяносто килограмм, пусть и хромым на одну ногу и израненным на одну душу.

– Ваши духи… Это случайно не «Блэк Опиум»?

Она нахмурилась, оглядела меня с ног до головы. Такой вопрос смутит кого угодно. Но ей было к лицу это смущение.

– Эм… да, они самые. Мы знакомы?

В галдящем кафе её голос утонул, как лодка в озере Мичиган, и я не распробовал тембр на слух. Это мог быть её голос и в то же время не её.

– Нет. Но это можно исправить.

Нахальство всегда работает, если уметь им пользоваться. Что-то мне подсказывало, что Мэгги была не из тех, кто клюёт на самодовольных типов вроде меня. А с самодовольством у меня было получше, чем с карьерой хоккеиста. А раз в год, как говорится, и щука клюёт на кукурузу.

– Часто здесь бываете?

– Обожаю эту кофейню. Здесь варят лучший кофе. А ещё у них обалденные булочки с корицей.

– Вас случайно зовут не Мэгги?

– Нет, я Лиза.

Это ещё ни о чём не говорит. С чего я вообще взял, что девушку из автоответчика зовут Мэгги?

– А я Дэвис. Я протянул бы вам руку, но они заняты.

Каждый уважающий себя мужчина знает, что из его арсенала срабатывает на женщинах. Пока у меня была Вэлери, мне не нужно было практиковаться. Но за последние недели я отточил это мастерство до абсолюта. И если на мне не было хоккейной майки с номером «28» на спине, то в ход шла кривая ухмылка. Почти всегда срабатывало. Два из трёх, по моей личной статистике.

Лиза улыбнулась. В самое яблочко.

– А вы разбираетесь в женских духах? Может, вы парфюмер?

– Я много в чём разбираюсь. Но нет, я хоккеист.

Опустим некоторые детали о том, что я уже почти четыре месяца не переобувал кроссовки в коньки и не выходил на лёд. Что моим катком стала лестница, что вела меня только вниз. Что в руках я держал пивные бутылки вместо клюшки, а стальной пресс оброс сантиметром диванного жира. Чёртовы бургеры из «Поло Бридж» через дорогу.

– Хоккеист? – Лиза будто и не заметила мою плешивую щетину и красные прожилки глаз, и оценила широкие плечи и крепкие руки, что я сложил на груди горой. Всё же остался порох в пороховницах, и гора мышц, пусть и спрятанная где-то под снегами жирка и куртки, но всё ещё бросалась дамочкам в глаза. Два из трёх. – Из «Чикаго Блэкхокс»?

Очко в её пользу. Может, эта Лиза и не слышала о Уэйне Гретцки, зато знала местный хоккейный клуб, что уже переносило её на вершину турнирной таблицы.

– А вы чем занимаетесь?

– Я учитель.

Неужели всё же она?.. Я даже опустил руки, перестав рисоваться своими бицепсами. Девушка из автоответчика преподавала музыку. И часто бывала в «Бодром Пабло». Считала их кофе лучшим в Чикаго. И этот аромат духов… Может, так мама помогала мне отыскать нужную Мэгги.

– Преподаю рисование в начальной школе Каламбуса.

И я сдулся. Лиза будто кольнула меня иголкой, и я лопнул, как дырявый шарик. Это не Мэгги.

– Вы как будто расстроились? – Ухмыльнулась девушка. – Не любите рисовать?

– У меня был трояк по искусству. Зато на уроках физкультуры мне не было равных.

Смех Лизы загулял по кофейне, и я окончательно убедился, что это не девушка из автоответчика. Она никогда не смеялась.

Я собирался уже было распрощаться и вернуться за своим упущенным местом в очереди. Цеплять подружек на одну ночь в кофейнях – не моя стихия, а в бар я сегодня не собирался, чтобы дать печени денёк прийти в себя. Даже во время жаркого сезона нам давали время восстановиться между тренировками. Но Лиза вдруг предложила:

– Не хотите кофе?

История с контрактом «Монреаль Канадиенс» – наглядный пример того, что я никогда не упускаю выгодных предложений.

Тесса

– Это Шон. Меня нет дома или я просто не хочу отвечать. Оставьте сообщение после сигнала, и, может быть, я вам перезвоню.

– У каждого есть такое место, куда он никогда не вернётся. Которое пугает его до мурашек, до ломоты в костях. Когда-то я думала, что никогда не смогу вернуться в Блумингтон. Он всегда оставался для меня золотым криптонитом, ахиллесовой пятой, слабым звеном в моей цепи прошлого. Но ты помог мне справиться с этим страхом. И породил новый.

Теперь я почти никогда не бываю в твоей квартире и в районе Литтл Виллидж. Обхожу стороной, как ямы на дороге, как трещину в асфальте. Но встреча с Сойером всё изменила. Шон, надеюсь, ты не обидишься и не станешь ревновать. Ты всегда странно реагировал на нашу дружбу. Но после той встречи он пишет и звонит мне время от времени. И всё приглашает в «Марко Поло» на своё выступление. Я долго выдумывала отговорки, но у меня заканчивается фантазия. К тому же, ты сам учил смотреть страхам в лицо и смеялся, когда мы смотрели ужастики. Я пока не готова сесть перед большим экраном и посмотреть этот фильм ужасов от начала и до конца, но хотя бы прикрою глаза рукой и буду подсматривать, как тогда.

В эту пятницу Сойер с ребятами выступают в «Марко Поло». И я собираюсь сходить, ты не против? Посмотрю одним глазком, послушаю пару песен и тут же уйду. Всё равно не смогу находиться там без тебя слишком долго. Пора сразиться со своим криптонитом, обнажить ахиллесову пяту и избавиться от слабого звена. Только поборов свои страхи, я научусь жить дальше без тебя.

Дэвис

Мне снилась Вэлери. День нашей встречи. Сцена из романтической комедии, до нелепости пропитанная банальностью. Мы с Блейком и Ривзом выходим из кабинета биологии и ржём над какой-то ерундой, как табун лошадей. Перед нами расступаются, колонной почёта выстраиваются вдоль стен все – от мала до велика – потому что мы звёзды, свалившиеся с неба. На нас пускают слюни девчонки, малолетки хотят быть похожими на нас, а сверстники – быть нами. Но мы мало кого замечаем кругом, только своё превосходство.

И тут я случайно замечаю девушку у шкафчиков. Русалка с длинными волосами, что поворачивается как в замедленной съёмке и откидывает свои косы назад. Я никогда её раньше не видел и смотрел во все глаза, не слыша, что там несёт Ривз и как заливается Блейк. Их голоса – серый шум на фоне канонады моего сердца. Новенькая захватила меня в плен, заворожила каждым движением. Но что-то изменилось. Её тёмные волосы посветлели до снежной белизны. А когда она повернулась, у неё не было лица.

Я распахнул глаза от испуга и ослеп от яркого света. В квартире Шона не такие потолки. И не такие шторы. У него вообще не водилось штор, как у любого нормального мужика. Простынь слишком гладкая, матрас слишком удобный. Откинув одеяло и остатки сна, я сел в кровати и понял, что я не дома. По крайней мере, не в том доме, где обитал последние недели. Ухоженная, чистая комната с белой мебелью и мягким ковром. Картины на стенах и островки косметики на столике у окна. Сон о Вэлери сбил меня с толку. Словно в ней слилось два образа – её и девушки из автоответчика со светлыми волосами.

Протерев глаза, я натянул джинсы и выглянул из спальни, как вор, набегом проникший в чужую квартиру. Везде стояла мёртвая тишина, как будто все люди исчезли, пока я спал. Не помню, чтобы пил вчера, да вообще почти ничего не помню. Так глубоко провалился в сон, что потерялся во времени и пространстве.

На кухне я нашёл тарелку с остывшим завтраком – тосты и поджаренный бекон – и записку.

Доброе утро, соня! Ты так сладко спал, что я не стала тебя будить. Убежала на занятия. Можешь дождаться меня, и вместе пообедаем. Я рада, что вчера зашла за кофе и булочками, иначе не встретила бы тебя. Л.

Лиза. Кофейня. Аромат маминых духов. Предложение выпить кофе. Теперь я всё вспомнил. Как мы прогулялись по городу до дома моей новой знакомой, и она предложила зайти к ней на обещанный кофе. А потом симпатия всё больше, а поцелуи всё ниже. Упоминания о том, что я хоккеист, всегда работали как надо. Но я не собирался оставаться и повторять пройденное – я больше не в школе. Почему-то эта ночь вызвала у меня чувство вины. Одно дело тащить в постель доступных цыпочек из бара, которые пришли туда с той же целью – повеселиться. И другое – порядочную девушку, которая явно рассчитывала на нечто большее. Что наши ахи и вздохи в спальне перерастут в клятвы верности у алтаря. Или хотя бы во что-то серьёзнее перепихона. Какой же я мудак.

Сбегать без оглядки было бы совсем по-свински. Я может и обрастал лишними килограммами, но до свиньи мне ещё далеко. Перевернув записку, я черканул пару строк, забрал куртку и вышел из квартиры. Останусь горьким воспоминанием, тем парнем, на которого Лиза потом будет жаловаться за бокалом вина подружкам, какая же он сволочь. Она впустила меня в свою спальню и, судя по ласковым словам, хотела впустить в жизнь, а я даже не вытер ноги и наследил в ней. Когда Лиза вернётся из школы, увидит, что натоптали и всего два предложения на огрызке бумаги рядом с нетронутым завтраком.

Лиза, всё было здорово. Прости.

У неё не было моего телефона, чтобы названивать или оставлять гневные сообщения о том, какой я мудак. Впрочем, я и так это знал и не нуждался в напоминаниях.

Вернувшись домой, я бросил одежду прямо на диване и двадцать минут стоял под душем, смывая с себя ванильно-миндальный запах «Блэк Опиум» и незнакомой женщины. Пора завязывать со случайными связями, перестать вести этот глупый счёт расставания и пытаться отомстить Вэлери. Ей плевать, пусть я перетрахаю половину Чикаго. Пусть я поскользнусь в этом самом душе и разобью голову. Как плевать и всему остальному миру.

Колено взъелось на меня покалывающей болью, пока я вылезал из душа. Становилось хуже, точно сустав старел быстрее меня. Подниматься по лестнице на второй этаж, становиться на колени в поисках носков под кроватью и даже сидеть без движения теперь стоило неимоверных усилий. Но в чём смысл делать упражнения, если колено больше не пригодится на льду? Если я больше не пригожусь ни для чего? Обезболивающие, что прописал доктор Шепард ещё во время первого визита, снимали боль, но только спиртное помогало мне чувствовать себя тем, кем я был раньше. Всемогущим Дэвисом Джексоном, грозой коньков и льда, повелителем трибун.

Я как раз вытирал свои космы полотенцем, когда заметил свечение синего огонька на телефонной базе. Пока автоматический голос вещал, что мне – то есть Шону – оставили новое сообщение, двинулся к холодильнику, чтобы подзаправиться хоть чем-то съедобным, хотя особо ни на что не рассчитывал.

– У каждого есть такое место, куда он никогда не вернётся. – Заговорила Мэгги. – Которое пугает его до мурашек, до ломоты в костях…

Я так и застыл с дверцей холодильника в руке, перебирая в голове те места, куда я никогда не вернусь. Квебек, стадион «Белл Центр», наша с Вэлери квартира, родительский дом… Из этих мест можно собрать целый город-призрак с заброшенными домами и мусором на дороге.

На верхней полке нашёлся кусок твёрдого сыра, на удивление, даже не покрытого плесенью, пачка майонеза и одинокий скукоженный помидор. Похоже, на завтрак у меня сегодня недосэндвич с миллионом калорий и дефицитом белка.

– Теперь я почти никогда не бываю в твоей квартире и в районе Литтл Виллидж. Обхожу стороной, как ямы на дороге, как трещину в асфальте.

Интересно, что бы я стал делать, заявись она сюда? Постучи она в дверь по утру или вечером, ожидая увидеть за дверью Шона. А тут я… Помятый жизнью пропойца, больше смахивающий на бродягу. Мэгги точно приняла бы меня за бездомного, что влез в окно и портит своей вонью чужие простыни.

– В эту пятницу Сойер с ребятами выступают в «Марко Поло». И я собираюсь сходить, ты не против?

Нож завис прямо над помидором, так и не покусившись на его мякоть. Она собирается в этот бар в пятницу. Всё это время я гадал, кто скрывается за мягким, грустным голосом. И это мой шанс узнать. И сэндвич из помидора и сыра уже не показался мне таким невкусным.

Апрель не желал сдавать позиции весне и держал всё Чикаго в своих ежовых рукавицах, но как только я вошёл в «Марко Поло», на меня тут же дыхнуло жаром спёртого воздуха, дыханием десятков людей. В бар набилось много народа, сливаясь в одну какофонию звуков и одну мешанину запахов. Нечто подобное ощущаешь на стадионе, когда готовишься выйти на лёд: беспорядочный рёв толпы, предвкушение чего-то грандиозного, сладкое ожидание, когда всё начнётся.

Деревянный интерьер подсвечивали провисающие гирлянды из фонариков – они точно лианы оплетали потолочные балки и изливали на всех своё тёплое свечение. Целая армия круглых столиков каким-то неведомым образом уместилась в одном небольшом помещении, и все места уже были заняты подпитыми и воодушевлёнными любителями живой музыки и недорогой выпивки. Компании щебетали на своих языках, так что было не понять ни слова. Те, кому повезло меньше, жались к стенам или околачивались у барной стойки, за которой бегали сразу три бармена и выписывали финты шейкерами и бутылками. Я подоспел вовремя – на сцене пока наслаждались вниманием публики одинокие гитары, клавишные, микрофон и ударная установка. Они ждали своего часа, чтобы слиться звучанием в единый оркестр.

Пару раз я бывал на концертах. Ещё в восьмом классе напросился с Бенни и его приятелями на слёт каких-то малоизвестных рок-любителей, но запомнил только блюющих зрителей и драку у туалетов. С Блейком и парнями мы больше любили ходить на игры, но однажды Тим затащил нас на концерт «Зе Уайт Страйпс», что были в Чикаго проездом. Я почти оглох и получил локтем в живот, но в целом мне понравилось.

Перед тем, как заявиться на свидание с незнакомкой, о котором она ничего не знала, я пробил это местечко. Обычный бар с длинной винной картой и широким ассортиментом выпивки. Ничего особенного, кроме пятничных вечеров, когда с семи до одиннадцати здесь выступали местные музыканты со своими балладами и надеждами. Те, кому пока не удалось пробиться в мир больших сцен, а может, уже никогда и не удастся. На афише засветились имена и названия бэндов, выступающих сегодня вечером. Коул Хардман, Даниэлла Лавуазье, «Блу Валентин», «Лиддс», «Парни из Гринкасла», «Мист оф Обливион» и кто-то там ещё. Ноль узнавания. Зеро, как на рулетке.

Как же я понимал этих несчастных, ведь сам годами бегал за второсортные клубы низшей лиги, пока не попался на глаза Рикки. Мне удалось пробиться, но меня поставили на место всего одним ударом корпуса. В хоккее, как и в жизни: чем быстрее разгон, тем жёстче падение, если вовремя не затормозить.

Слишком шумно и людно – в другой день я бы за милую душу выбрал бы логово потише. Не люблю, когда моему пьянству находится много наблюдателей. Топить своё горе в бутылке – дело одинокое, и свидетели ему не нужны.

Привыкнув к полумраку бара, я пристроился у окна и стал сканировать зал в поисках Мэгги. Кого-то, кто натолкнёт меня на мысль, что это она. Девушек здесь было не меньше, чем парней. На любой вкус, как мороженого в «Баскин Роббинс». Мой охотничий взгляд подметил парочку симпатичных мордашек, с кем я был бы не прочь познакомиться поближе, но не в этот раз. Я здесь не на охоте, а в разведке. Вот только теперь я осознал, что в мой план затесался кое-какой изъян. Я понятия не имел, как стану искать Мэгги. Спрашивать каждую женщину в этом баре, не бросил ли её парень по имени Шон, которому она звонит вот уже два года и оставляет сообщения? И я решил просто ждать.

– Будете что-нибудь пить? – Проворковала официантка с пустым подносом, незаметно вторгнувшаяся в моё личное пространство.

Она наклонилась ко мне поближе, чтобы я расслышал её за шумом бара, и просто не оставила мне выбора, как заглянуть в её декольте и побарахтаться там глазами дольше приличного. Эффект Дэвиса Джексона действовал даже без хоккейной майки. Но сегодня я не собирался им пользоваться.

– Светлое пиво. – Ответил я и тут же перевёл глаза на сцену, где появилось первое движение.

Мужчина средних лет в футболке-поло вышел к микрофону и обнял его обеими ладонями, как любимую женщину.

– Добрый вечер, народ!

Зал загалдел в ответ, перенося меня в те времена, когда стадионы взрывались воплями при нашем появлении. Топот трибун до сих пор стоял в голове эхом эйфории, которую мне уже не ощутить. А у этих ребят ещё всё впереди. Они получили свою минуту славы.

– Добро пожаловать на наш пятничный вечер живой музыки! – Объявил в микрофон, судя по всему, организатор мероприятия или сам владелец бара. Хлопки в ответ. Горящие глаза зрителей прожекторами освещали сцену. – Сегодня будет много чего интересного, дамы и господа. Перед вами выступят те, кого вы уже давно знаете. Но мы познакомимся и кое с кем новым. Они впервые выступят на этой сцене для вас, так что поддержите их и встретьте так тепло, словно к вам приехала любимая бабуля!

– Ваше пиво.

Официантка ловко перемещалась в просветах между телами, и протянула мне бутылочку «Гусь Айленд» нефильтрованного с такой улыбкой, точно предлагала мне ключи от новенького «порше». Холодное стекло коснулось пальцев, и всё моё нутро уже затрепетало в ожидании первого глотка. Я отпил из бутылки и снова пробежался по толпе, ища грустную мордашку среди весёлых завсегдатаев. Но она могла оказаться кем угодно или вовсе не прийти. Что я вообще делаю? Выискиваю девушку, которая не подозревает о том, что я подслушиваю каждое её слово, каждый порыв разбитой души. Маньяк, ей богу.

– Итак, если вы готовы, встречайте нашего первого исполнителя. – Всё говорил себе мужчина в поло. – Вы все его прекрасно знаете. Фредди Макрей!

Похоже, местная публика и правда знала Фредди Макрея, щуплого парнишку лет двадцати с рыжим чубом и акустической гитарой на груди. Его руки дрожали, когда он подтягивал к себе микрофон, а глаза панически бегали по толпе, точно его собирались расстрелять. Он сказал всего два предложения, но голос его сорвался от волнения раза четыре. Но когда он заиграл и запел, всё волнение, весь страх куда-то испарились. Как мне знакомо это явление куража. На тебя глазеют сотни глаз, подмечают каждое твоё движение и готовы растерзать за малейшую ошибку.