Читать книгу "Мелодии порванных струн"

Он не видел меня, написывая кому-то. Я преградил дорогу, бросив всего себя на амбразуру.

– Блейк. – Если бы я прошептал, мой голос всё равно прозвучал бы криком. – Привет.

Взгляд вверх. Знакомый блеск узнавания. И такой же знакомый гнев.

– Дэвис. Какого хрена ты здесь делаешь?

– Я вернулся.

Мой старый приятель огляделся по сторонам, точно спрашивая: куда или зачем?

– Я ждал тебя с тренировки.

– Тренировки? – Опешил Блейк, не зная, как себя вести со мной.

– Ну, «Чикаго Блэкхокс». – Неловко усмехнулся я, точно можно забыть, за какую элиту ты играешь. – Вы отлично показали себя в начале сезона.

Лживый мерзавец, вот я кто. Я следил за Блейком лишь до ноября, пока не выбыл из гонки. Потом я болел не за команду друга, а просто болел. И до сих пор не выздоровел, поэтому даже не знал, на каком «Чикаго Блэкхокс» свете.

Но Блейк не оценил мою попытку. Только раздражённо засмеялся:

– Ты в своём репертуаре, Дэвис. Не видишь ничего кругом, кроме своей задницы.

– Какого чёрта, приятель?

– Я больше не играю за «Блэкхокс». – Вперился он в меня карими глазами, будто выпрашивая: давай, скажи, какой я неудачник. – Я тренирую детскую команду. Если бы ты не свалил, если бы хотя бы звонил иногда, то ты бы знал об этом.

Он прошёл мимо, задев меня плечом. Точно сквозь меня. И напоследок скривился:

– Приятель!

Во мне сто восемьдесят четыре сантиметра росту, и каждый этот сантиметр испепелился коктейлем Молотова из эмоций. Обида, разочарование, злость и чувство несправедливости. Сколько чувств одновременно может испытывать человек?

Я даже не успел ответить как следует, как Блейк забросил сумку на плечо и скрылся среди машин на парковке. Как я когда-то скрылся из его жизни. Ударить бы сейчас что-нибудь, или кого-нибудь… Закричать во всё горло, спугнув стайку ребятишек, что собиралась в нескольких метрах от меня. Сбежать снова, но на этот раз не возвращаться. Только один человек мог устроить мне побег, ведь однажды уже предлагал билет в один конец.

После трёх гудков Рикки Мэллоун ответил:

– Дэвис. – В голосе – опасливое ожидание, что я снова накинусь на него с обвинениями. – Ты остыл?

С каждым днём я всё больше воспламенялся, но сжигать мосты во второй раз было бы глупо.

– Привет, Рикки. Прости за тот раз… Я вспылил. Не должен был срываться на тебя…

– Проехали.

Мы оба словно выдохнули на расстоянии в несколько тысяч миль.

– Ты звонишь по поводу денег? – Спросил Рикки. – Перевод должен был поступить ещё…

– Нет, деньги я получил. И они меня мало сейчас волнуют, если честно.

– Тогда что же?

– Рикки, я могу просить тебя об одолжении? Об услуге, за которую не смогу расплатиться?

Я физически ощутил себя кожаным стулом в его кабинете над катком, в котором он только что нервно поёрзал.

– Ты всегда мне нравился, Дэвис, поэтому постараюсь сделать всё возможное.

– Если в «Монреаль Канадиенс» мне больше не попасть. – Я вдохнул побольше бодрящего холода, чтобы не сгореть от волнения изнутри. – Может, ты мог бы подыскать мне что-то другое?

– Дэвис, я…

– Любое место, в любой команде. На скамейке запасных, в низшей лиге, могу первое время толчки драить, если это поможет мне вернуться на лёд.

– Я менеджер «Монреаль Канадиенс», а не твой агент.

– Да, я понимаю, просто… Мне некуда больше идти, Рикки.

В какого жалкого типа я превратился! Самого от себя тошнит. Не думал, что когда-нибудь опущусь до того, чтобы вымаливать работу. Рикки напряжённо молчал, и все звуки сконцентрировались до его дыхания в трубке.

– Не знаю, Дэвис, смогу ли я что-нибудь для тебя найти.

Фитиль облегчения загорелся в груди.

– Но я попытаюсь. Поспрашиваю по знакомым.

– Спасибо, Рикки! Я буду должен.

– Пока ты должен подумать о своём колене, парень. – Наставническим тоном посоветовал он. – Если ты не сможешь показать хотя бы половину того, что мог Дэвис Джексон, которого я видел в тот день на матче против «Брюстер Буллдогз», то ни одна даже дворовая команда не возьмёт тебя.

Как назло, резь в колене напомнила о том, что я пропустил сеанс физиотерапии у доктора Шепарда.

– Ты уяснил?

– Уяснил, Рикки. Ещё раз спасибо.

– Буду держать тебя в курсе. Не испорти всё окончательно.

Рикки Мэллоун поверил в меня во второй раз, но он-то не знал, что я всё давно уже испортил. Окончательно и бесповоротно. Именно поэтому я запрыгнул в машину, температура в которой сравнялась с температурой снаружи, и покатил в места, где каждый уважающий себя неудачник топит неудачи.

В горле давно пересохло. Пора промочить свои печали и заново скроенные суставы хорошим виски. Не зря же «Монреаль Канадиенс» откупились от меня солидным бонусом. Нехилый процент гонораров я отсылал домой, на лечение мамы, оплату счетов, коммунальные платежи за дом. Себе оставлял столько, чтобы хватало на аренду квартиры в Квебеке, минимальные нужды и поход в бар раз в неделю. Только в самом начале позволил себе слетать на Гавайи с парнями и прикупить дизайнерские шмотки, хотя ни то, ни другое не особенно мне было нужно.

В кои-то веки я мог насладиться бонусами хоккейной жизни, превратить банкноты в выпивку и вливать в себя, пока не лопну. Пока не утонет горечь и боль.

Тесса

– Это Шон. Меня нет дома или я просто не хочу отвечать. Оставьте сообщение после сигнала, и, может быть, я вам перезвоню.

– Два года. За такой срок люди влюбляются, женятся и заводят детей. Записывают по два альбома и покоряют сцену. А я не могу выкинуть тебя из головы.

Все твердят мне, что пора двигаться вперёд, но я не хочу никуда двигаться. Хочу сидеть и болтать с тобой, слышишь? Я так скучаю.

И я должна тебе кое-что рассказать…

Сегодня я столкнулась с Сойером. Вот так просто, на улице. Он не сразу узнал меня и промолчал о том, как сильно я похудела. Зато он всё такой же. Мы немного пообщались, как в старые добрые времена, и он пригласил меня в «Марко Поло». Можешь поверить, что они всё ещё играют по вечерам пятницы, как раньше? Куда бы не неслась жизнь, некоторые вещи совсем не меняются.

Я обещала подумать, милый, но я не хочу тебя обидеть. Как думаешь, может, мне уже пора? Не вернуться к музыке, но хотя бы её послушать? Может, ты оказался прав, и музыка действительно меня спасёт.

Дэвис

– Парень, может, с тебя уже хватит?

С меня точно было хватит – скорее жизни, чем выпивки – но я лишь покачал головой и постучал пальцем по стакану, чтобы излишне сочувствующий бармен подлил ещё «Гленфарклас». Тот пожал плечами и плеснул жидкий янтарь почти до самых краёв, не жалея ни моей печени, ни кошелька.

Похожая картина, что и тря дня назад. Бар, бутылка, я. Только вот бармен сменился, как и обстановка. Забрав телефон у типа со скользкими патлами, я возрадовался, что не совершил ошибку всех пропойц и не позвонил бывшей. И с тех пор меняю бары и тех самых бывших, как погода меняет градусы – с каждым днём всё на повышение.

Пора завязывать. И с выпивкой, и тем более с выпивкой по сто долларов за бутылку. Но прожив целый год среди любителей виски, я позабыл о своей любви к дешёвкам и теперь травился только отборным пойлом. Правда, дешёвки всё же присутствовали в моём окружении, но уже в виде случайных девушек на одну ночь. Неплохой способ спустить последние деньги из кармана. Как только Рикки переслал мне бонусы, с прелестями жизни защитника «Монреаль Канадиенс» я распрощался. Как и с «Уистл Пиг», с рубашками «Армани» и уик-эндами на Гавайях. Хотя первым я злоупотреблял почаще, чем остальным.

Уже третий день я просиживал свои «Левайсы» в барах Энглвуда и Юг Сайда, пытаясь вернуть вкус если не к жизни, то хотя бы к спиртному. По правилам клуба мы должны были вести здоровый образ жизни, так что подобные эскапады удавались нечасто. Я решил воспользоваться прелестями свободы хотя бы сегодня. Хотя это «сегодня» затянулось на третий день подряд.

Я нацепил форменную футболку, чтобы заносить её до дыр напоследок, но даже в спорт-барах смотрелся не вполне уместно, хотя девушки бросали на меня взгляды, горячительнее всех жидкостей в помещении. Хоккейная форма всегда работала. Прошлые вечера заканчивались бурными ночами на необъезженной постели в новой квартире. Два из трёх, и сегодня я собирался довести счёт до идеального попадания. Блондинка на три часа слишком сильно хотела казаться безразличной, отчего её заинтересованность ещё сильнее бросалась в глаза. Её не такая симпатичная подружка умудряла её болтовнёй и даже не замечала, что всё внимание адресовано мне. Ещё немного доберу до нужной кондиции и можно начинать доводить до кондиции её.

Меня затошнило от того, в какого урода я превратился. Мама вырастила из меня однолюба и показала, чего стоит женщина, которую любишь. У игрока НХЛ много соблазнов, но я не поддался ни на одно искушение. Пока ребята изменяли своим девушкам и жёнам со слишком верными фанатками, но неверными женщинами, я выпивал стаканчик-другой и ехал домой. Вернее, в квартирку, которую называл домом. Временное пристанище, пока Вэлери наконец не закончит учёбу и не переедет ко мне в Квебек. Каким наивным идиотом я был! Отношения на расстоянии ещё никому не удавались, отчего же я решил, что мы двое – какие-то особенные? Что у нас космическая любовь, которую не разорвать ни расстоянием, ни разницей во времени, ни очередью из соблазнительниц?

Я сдержался перед очередью из длинноногих красоток, а моя любимая девушка не удержалась от одного единственного парня. Сразу видно, чья любовь была сильнее. В конце концов, её сумел разорвать всего один человек. Порой ты можешь победить любые обстоятельства, но тебя сломает сущая мелочь. Пустяк с голым торсом и прилизанной шевелюрой.

Вэлери была первой, кого я искренне полюбил. Первой, кому я позвонил, когда меня пригласили в «Монреаль Канадиенс». Первой – и единственной – кому я рассказал о травме. За эти три месяца, что я тюфяком провалялся на диване с задранной выше головы ногой, она прилетела ко мне всего раз. В остальное время сама валялась с задранными выше головы ногами, думая о другом.

Вспомнив её напуганные, но всё такие же прекрасные голубые глаза, я не сдержался и сдавил стакан. Идиот. Припёрся из аэропорта сразу к ней… Вернее, к нам, ведь это была наша квартира, которую я оплачивал последние полтора года. Сбежал с трапа быстрее спринтера, хотя кого я обманываю… Прохромал до такси и понёсся к ней с полупустой дорожной сумкой и с полным надежды сердцем. Постучал и заулыбался как дурак, когда она распахнула дверь. Эти глаза. Скорее две голубые планеты уставились на меня в немом ужасе, а я по доброте душевной принял такую реакцию за радостный шок.

Я понял, что шок был совсем не радостным, когда заметил такой же на лице полуголого Ривза за спиной Вэлери.

Пальцы ещё сильнее сдавили стакан и со всей мочи треснули им о барную стойку. Стекло песком рассыпалось в руках. Виски смешалось с кровью, хлынувшей из маленьких порезов. Все головы в баре обернулись на звук удара, но тут же снова вернулись к своим занятиям, когда поняли – драки не будет. Всего лишь какой-то идиот разбил стакан и изрезал ладонь.

Бармен снял полотенце с плеча и укоризненно взглянул на меня из-под своих густых бровей.

– Не обязательно портить чужое имущество, если хочешь выпустить пар, приятель. – Ни капли укора в голосе. Он стал вытирать столешницу и выкидывать осколки в мусор.

– Прости. Не рассчитал силы. Я всё оплачу.

Когда-то я мог бросаться подобными фразами на каждом шагу, но теперь пора быть поосторожнее с языком.

– Девушка? – Со знанием дела спросил бармен.

– Как ты догадался?

– Половина тех, кто разбивает мои бокалы, приходит сюда из-за разбитого сердца.

– И часто такое происходит? – Хмыкнул я. Не бармены, а мудрецы стоят за стойками чикагских баров.

– Чаще, чем ты думаешь. – Передо мной появился другой стакан и полилась струя виски. – За счёт заведения. И обработай руку. – Он бросил мне рулон бумажных полотенец и магическим образом откуда-то достал ватные тампоны и перекись.

Я отсалютовал ему и не успел взяться за бутылку, которая ради исключения обожжёт мне кожу, а не внутренности, как тоненькие пальчики опередили меня.

– Давайте я помогу.

Та самая блондинка, что сверлила меня глазами последние сорок минут. Её болтливая подружка куда-то делась, и она решила попытать счастья со мной. Что ж, я был вполне не против.

– Я медсестра. – Улыбнулась девушка перепачканными в помаде пухлыми губами и принялась промакивать кровавые порезы ватой. – Вернее, только учусь на медсестру, но раны обрабатываю первоклассно.

Её глазки стрельнули на мой хоккейный прикид.

– А вы настоящий хоккеист?

– Зависит от того, любите ли вы хоккей.

Если есть что-то, в чём я силён ещё меньше, чем в готовке, так это во флирте с девушками. Но градус в организме повысил и градус нашего разговора. Блестящие губы изогнулись в соблазнительной улыбке.

Через двадцать минут мы целовались в такси по дороге в мою квартиру. Три из трёх. Третья победа подряд, а сезон только начался.

Видно, таксист привык к подобным пассажирам и виду не подал, что мы нарушаем какие-то нерегламентированные правила перевозки, за что получил лишние двадцать баксов за временную слепоту.

«Гленфарклас» смешался с кровью и подогрел остатки разума. Не помню, как мы добрались до второго этажа, но на диване я уже оказался без майки. Если все медсёстры такие самоотверженные, то я бы не переживал за будущее медицины.

Моё спортивное тело произвело на гостью не меньший эффект, чем скрывающая его хоккейная форма с моим именем на спине. Имени же новой знакомой я не запомнил, но оно определённо начиналось с буквы «А». Или любой другой гласной… Не важно. Я всё равно больше её не увижу. Утром она выветрится из спальни, как алкоголь из моих артерий.

Блондинка стянули мой кроссовок и в кураже швырнула его в неизвестном направлении. Он влетел в телефонную базу и заставил её заговорить.

– Это Шон. Меня нет дома или я просто не хочу отвечать.

Долбаный телефон! Долбаный Шон! Совсем не вовремя мы решили проверить сообщения. Эта странная дамочка снова звонила позавчера, чтобы рассказать, как она уже два года не может выбросить любимого парня из головы, хотя тот давно её бросил и даже не сказал об этом. И зачем я всё это слушал? Нужно было перезвонить и попросить делиться скучными подробностями своей жизни с кем-нибудь другим. В моей и без неё хватало проблем.

Но так было лишь первые десять секунд, а потом я заслушался. Слишком уж мягко растекался её голос по квартире. Слишком правильные вещи она говорила о своём Шоне. То же самое я чувствовал к Вэлери. Осадок предательства и нежелание жить дальше.

– Ты же сказал, тебя зовут Дэвис? – Проворковала блондинка мне на ушко. – Почему же на автоответчике имя Шон?

– Это старый хозяин. – Прохрипел я, не желая отрываться от её губ на всякую болтовню. Это не губы Вэлери… Не такие же нежные и слишком скользкие от помады. Но тем лучше. Нужно перепробовать все конфеты в коробке, чтобы перебить сладость от самых вкусных.

– Оставьте сообщение после сигнала, и, может быть, я вам перезвоню.

Ни Шон с его дурацким монологом, ни истошный писк не смогли оторвать нас с «А» или «любой другой гласной» друг от друга. А она и правда умела обрабатывать раны, но юркий язык справлялся с этим куда как эффективнее тампона и перекиси. Просто для каждой раны нужно своё обезболивающее.

Горячие губы прокладывали дорогу вниз по моей груди, когда в наш междусобойчик вмешался третий лишний.

– Два года. За такой срок люди влюбляются, женятся и заводят детей. Записывают по два альбома и покоряют сцену. А я не могу выкинуть тебя из головы.

А у неё приятный голос. Ласковый и мелодичный, как океанский бриз. Она говорила так тихо, что копошения блондинки почти заглушали её звучание, и я настроился на её частоту чуть сильнее.

– Все твердят мне, что пора двигаться вперёд, но я не хочу никуда двигаться. Хочу сидеть и болтать с тобой, слышишь? Я так скучаю.

– Зато мы тут не скучаем. – Сально подметила блондинка, уже вовсю занимаясь резинкой моих трусов. По сравнению с голосом подружки Шона, голос моей отдавал скрипом, так что хотелось заставить её замолчать.

Впрочем, болтать она и не хотела. Я прикрыл глаза, уж не знаю, от чего сильнее: хмельных паров или старательных поцелуев незнакомки. Но в это блаженство вмешивался печальный голос другой женщины.

– И я должна тебе кое-что рассказать…

Сегодня я столкнулась с Сойером. Вот так просто, на улице. Он не сразу узнал меня и промолчал о том, как сильно я похудела. Зато он всё такой же. Мы немного пообщались, как в старые добрые времена, и он пригласил меня в «Марко Поло».

У каждой любви есть своё начало и свой конец. Как у нас с Вэлери. Как у этой несчастной с Шоном. Судя по тому, как настырно она названивает в его квартиру, хотя он тут давно не живёт и не сообщил ей об этом, он смотал удочки и сбежал. Никто не заслуживает того, чтобы от них сбегали, и внезапно вместо возбуждения я ощутил сочувствие.

– Милый, тебе не нравится? – Поджала губки блондинка.

– Нравится, продолжай. – Буркнул я, лишь бы она не перебивала голос на автоответчике. И они обе продолжали.

– Можешь поверить, что они всё ещё играют по вечерам пятницы, как раньше? Куда бы не неслась жизнь, некоторые вещи совсем не меняются.

– Может, выключим его? – Недовольно кивнула медсестричка на говорящий телефон. – Он портит всё настроение. Не хочу слушать всякие слезливые бредни!

Зато я хотел. Меня обхаживала девушка, в которой удачно совмещались красота и доступность, но по невообразимым причинам я хотел бы сейчас поговорить про музыку и разбитые сердца, а не заниматься тем, чем мы занимались.

– Я обещала подумать, милый, но я не хочу тебя обидеть. Как думаешь, может, мне уже пора? Может, не вернуться к музыке, но хотя бы её послушать? Может, ты оказался прав, и музыка действительно меня спасёт.

– Да сколько можно!

Блондинка не вытерпела и оторвалась от меня. А я и не заметил, когда она успела остаться в одном лифчике. У Вэлери был похожий… Розовое кружево, маленький бантик спереди. Теперь его снимает Ривз.

– Или ты его выключаешь, – скомандовала моя сегодняшняя пассия. – Или я ухожу!

Ненавижу, когда мне ставят условия. Потому в своё время выбрал Вэлери, а не команду поклонниц. Секс всегда требует оговорок, любовь – безоговорочна. Но когда не везёт с одним, приходится выбирать второе.

Быстрым движением я выдрал телефон из розетки, подхватил блондинку и доставил прямо в спальню, пару раз чуть не застонав, но вовсе не от страсти, а от боли в колене. Пусть она и не смахивала на гантель, но я давно не поднимал ничего тяжелее коробки с коньками.

И пока моё тело занималось одним, мысли вертелись о другом. О голосе на автоответчике парня, которого я никогда в глаза не видел. Боль женщины, которую я разделял так же остро. Хотел бы я спросить её, как унять боль, чтобы не упиться до чёртиков и не спустить все деньги в грязных барах? Может, когда-нибудь и спрошу.

А сегодня первой строчкой идёт алкоголь. И блондинка с давно смазанной помадой.

Тесса

– Это Шон. Меня нет дома или я просто не хочу отвечать. Оставьте сообщение после сигнала, и, может быть, я вам перезвоню.

– После твоего ухода мне многого не хватает. Того, как ты доверяешь мне роль первой слушательницы своих новых песен. Того, как ты пританцовываешь и напеваешь Селену Гомес, пока жаришь нам яичницу на завтрак. Того, как ты не проходишь мимо бездомных и даёшь им пару монет на еду.

Но больше всего мне порой не хватает твоей смелости. Ты ведь всегда защищал меня от грубиянов в очереди и от пауков в душевой. Сегодня мне пришлось самой выдворять одного с кухни. Я чуть не закричала твоё имя в надежде, что ты примчишься из спальни с тапком на перевес и избавишься от этого чудовища. Но ты бы не примчался. И мне пришлось самой выбрасывать паука в открытую форточку.

Этот паук стал зеркалом положения вещей. Теперь мне одной предстоит сражаться с чудовищами, которые населяют нашу планету. И не важно, у них восемь лапок или десять пальцев на руках. Хотя, чаще всего вторые намного страшнее.

Дэвис

Синий огонёк преследовал меня. Шаг из спальни – и он подмигивал на трубке автоответчика, как глаз киборга. Жизнь всегда предлагает нам кучу вариантов. У меня был вариант позвонить безымянной женщине, влюблённой в Шона, смутить её и попросить оставить меня в покое. Мог пожаловаться Джиму и попросить разобраться с ситуацией. Мог выдернуть штекер из розетки или выкинуть телефон с балкона. Мог просто не включать сообщение, не подслушивать чужие мысли, в конце концов.

Но палец сам нажимал на кнопку, и хоть кто-то желал мне доброго утра. Пусть и называл Шоном.

Тональность сообщений менялась день ото дня. Некоторые сообщения помогали складывать подробную картинку о женщине на той стороне провода, а другие сплошь состояли из непонятных мне кусочков, и, не в силах сложить их воедино, я решал даже не пытаться. Складывать – это не моё. Моё – скорее разрушать. И я каждый раз делал свой выбор и нажимал «прослушать».

Днями я просиживал в одних трусах перед телеком в ожидании чего-то. Когда часы в сутках иссякнут и перемахнут на завтра. Когда громадный метеор врежется в Землю и покончит со всей этой чепухой. Или, хотя бы, когда Рикки перезвонит и сообщит хоть одну радостную новость за последние три месяца.

Но Рикки не звонил. Зато на экране несколько раз высвечивалось имя доктора Шепарда, которого я благополучно игнорировал уже который день. После того приёма я больше ни разу не заглядывал в его кабинет, не разминал ногу и не пытался хоть немного помочь своему колену, хотя обещал и доктору Шепарду, и Рикки, и самому себе.

Две недели я жил в подвешенном состоянии. Так выражаются, когда будущее не оставляет подсказок, что готовит для тебя. Когда дорога всё время убегает в гору и скрывает то, что находится за ней.

Каждый день хоккеиста расписан и подчиняется графику питания и тренировок. Но я жил по новому графику жизни. Подъём – когда вздумается, но чаще всего не продирал глаза до полудня. Еда – что под руку попадётся, но чаще всего замороженная пицца, жирные крылышки из «Кей Эф Си» и шоколадные батончики, которых всегда хотелось во время хоккейного сезона. Питьевой режим – два положенных литра жидкостей, в которые входили в основном газировки, пиво и виски. Сон – с кем попало, но чаще всего в одиночестве, после того как выгонял очередную цыпочку, пойманную в баре. За эти недели затворничества и абсолютной деградации я стал похож на бездомного. Зарос многодневной щетиной, набрал пару кило, весь как будто посерел, и мылся лишь когда ощущал, как от меня разлетаются веера нечистот. Но девушки по-прежнему на меня клевали, когда я надевал форменную футболку.

Бенни так и не отвечал на звонки, отцу я звонить боялся, как и Блейку. Они стали прочитанными страницами моего романа, и пора бы их было перелистнуть. Рикки каждый раз вздыхал всё глубже, когда снимал трубку, но не мог сообщить мне хороших новостей. Вэлери тоже хотела обсудить что-то и названивала пару раз в неделю – наверняка обнаружила пропажу своей любимой сковородки, но вряд ли меня. Никто не вспоминал обо мне, кроме доктора Шепарда, но я не собирался продолжать реабилитацию. Колено заплыло жиром и алкоголем и болело не так сильно. Вряд ли оно мне пригодится, чтобы ещё тратить энергию на его починку.

Так и получалось: я хотел поговорить с теми, кому был не нужен, и прятался от тех, кто хотел поговорить со мной. А контингент моих собеседников собрался довольно-таки странный. Тупоголовые девицы, которые ничего не смыслили ни в хоккее, ни в жизни, ни даже в том, кто такой Уэйн Гретцки. Слишком уж приставучие бармены, которые мечтали меня вылечить и отобрать ключи от машины. И молчаливая мама, к которой я ходил на могилу через день и рассказывал о своей жизни. В общем-то, и рассказывать-то особо нечего, потому я чаще всего вспоминал наше детство и не переставал извиняться за свой побег. Я должен был остаться в Чикаго, у пропахших хворью простыней матери, и держать её за руку, пока она смотрела на меня затянувшимися серой дымкой глазами, а не стальным гранитом памятника. Букеты ирисов штабелями складывались у подножия памятника, не успевая завянуть на прохладном воздухе марта и под вдарившими дождями.

И была она… Девушка из автоответчика, что продолжала названивать каждый день без точного расписания. Сперва её болтовня раздражала и вызывала усмешку: два года звонков парню, который ушёл с концами и даже не сообщил, что переехал – недостойно и жалко. Я обрывал её сообщения на полуслове и включал телевизор, чья болтовня рассеивала одинокую тишину квартирки.

Потом я стал дослушивать её сообщения до конца. На удивление, они справлялись лучше пластмассового ящика, потому что имели больше смысла, чем рассказы об охоте львов по «Нэшнл Джиографик», об очередной перестрелке на окраинах Вест Гарфилд Парка по «Эн Би Эс» или о борьбе лучших из лучших за выход в плей-офф сезона по «Евроспорт». Потому что, в отличие от последнего, они не сыпали соль на рану, а вытягивали эту боль, как шприц – кровь из пальца.

Я видел себя в её словах. Такого же одиночку с ненавистью к миру и воспоминаниями о погасшей любви. Мы с ней – две свечи, что дотлевали каждая на своём подоконнике. По крайней мере, мне точно осталось недолго гореть, если я продолжу в том же духе. Крутить это бесконечное колесо из выпивки, случайных женщин и самобичевания.

Вчера память на автоответчике забилась, но в отличие от слива, куда постоянно попадали волосы Вэлери, эту старую штуковину очистить было проще простого. Всего одной кнопкой. Раз – и нет нескольких недель из чьей-то жизни. Моя стёрлась ещё быстрее – за каких-то десять секунд на том сраном катке «Пасифик Колизея». Но приблизив палец к кнопке, я замер. Я не Шон и не господь бог, чтобы вычёркивать чужие воспоминания с чужого автоответчика. Раз уж они не доходили до нужного адресата, то хотя бы не исчезнут безвозвратно.

И я не стал их стирать. Сел на диван и включил воспроизведение с самого начала. Раз уж автоответчик – единственный, кто всё ещё болтал со мной время от времени, то стоило его хотя бы выслушать.

Самая старая запись звучала в стенах этой квартиры месяц назад, когда у моей жизни уже подспустило колесо, но она не съехала в кювет окончательно. Я как раз заказывал билеты на сайте «Американ Эйрлайнс» на рейс Квебек-Чикаго и капал соусом из ролла с лобстером прямо на ковёр. Прощался с парнями из «Монреаль Канадиенс» до лучших времён и не замечал жалостливых переглядываний. Я один ещё не знал, что лучшие времена для меня давно позади. А эта девушка, что жила по ту сторону автоответчика, как будто уже знала.

– Шон, ты когда-нибудь просыпался утром с ощущением, что твоё сердце не бьётся? Что тебе не хочется вылезать из простыней и умываться, потому что ни один день больше не стоит того, чтобы открывать глаза. Когда-то меня поднимали мысли о нас и музыка, теперь же не осталось ничего. Довольно паршиво прожить жизнь и постареть душой до пятидесяти, правда? Я даже чувствую глубокие морщины на лбу и в уголках глаз, и никакое увлажнение от «Лореаль» не вернёт мне тягу к жизни.

А потом я просто поддался течению её жизни. В ней мелькали важные детали чужого прошлого, а иногда невнятные эпизоды, из которых я никак не мог составить связное нечто. И я стал ждать горящего «глаза» автоответчика, точно незнакомка звонила мне. Точно я – центр её вселенной. Точно без меня она не может прожить ни дня. Она – полная противоположность Вэлери, которая всё испортила. Та Вэлери, которой мне не хватало. Которая должна была ждать моего возвращения, а не прыгать в койку к моему другу. Бывшему другу.

– Мне так тебя не хватает! Все кругом твердят, что пора двигаться дальше. Дженни, Сойер, даже твой отец. Но как я могу впустить кого-то в своё сердце, если там всё ещё живёшь только ты? Это предательство, измена, а я никогда тебя не предам.

Пытаясь представить, как же выглядит эта девушка, мне на ум приходила блондинка с тонкими бровями и вздёрнутым носиком. Бледного полотна её кожи давно не касалась косметика, потому что руки не видят смысла в том, чтобы приукрашивать лицо без этого её Шона. Как мои руки не видели смысла в том, чтобы тягать железо без моей этой Вэлери. Ей может быть как двадцать, так и сорок шесть. У голоса нет возраста, зато у слов есть прошлое. И я пытался разгадать прошлое этой незнакомки по брошенным фразам.

– Видел бы ты меня сейчас, Шон! Хотя, ты наверняка бы даже не взглянул и прошёл мимо. Я уже не та, что была раньше. У меня не блестят волосы, одежда сваливается, а рука… что ж, рука – мой самый главный повод держаться подальше от людных мест.

Новый уклад жизни меня вполне устраивал, и к апрелю траектория полёта так въелась в мой мозг, что я жил по кругу. Похмельное утро, сообщение от Мэгги – мне кажется, что звали её именно так – пиво для поднятия боевого духа, сообщение от Мэгги, поездка на кладбище, бар, сообщение от Мэгги, дикий секс с незнакомкой и прощание в дверях. Сообщение от Мэгги…

И везде я чуял знакомый, резковатый запах «Блэк Опиум». Он туманом стоял в просветах могил, у моего крыльца, даже в этой вечно переполненной кофейне «Бодрый Пабло» на углу. Либо я сходил с ума, либо дух матери сновал за мной по пятам, пытаясь наставить на путь истинный или отомстить за мои прегрешения.

За эти недели, что она названивала своему Шону, я успел узнать её лучше, чем Вэлери за год отношений. Так странно, сколько всего можно узнать о человеке всего за две минуты, а именно столько позволяет автоответчик – если эти две минуты искренни. Если за ними не скрывается ложь, которую мы говорим на первом свидании или даже после десяти лет совместной жизни.

Из тех крошек, на которые рассыпается наша жизнь, я сумел состряпать подобие образа звонившей. Я не знал ни её имени, ни возраста, ни адреса. Всё, что стало ясно из тех немногих сообщений, эта дамочка обитала где-то в Чикаго – в той же широте, в том же меридиане и в том же часовом поясе.

Эта Мэгги ненавидела клубнику, в отличие от её бывшего Шона, который забил весь её морозильник клубничным мороженым. Она любила рано вставать и выпивать две чашки кофе до завтрака, как и бывать в «Бодром Пабло» за углом. Она так нахваливала здешний кофе, что я не и сам стал заглядывать туда после бурных ночей, когда голова трещала сильнее обыкновенного. Кофе и правда был хорош, хоть и приходилось выстаивать двадцать минут, чтобы получить его из рук улыбчивой блондинки с бейджиком «Линдси».

Эта Мэгги боялась пауков, носила шерстяные носки и заказывала книги на Озон. Ненавидела кетчуп, Тейлор Свифт и «Чоко-Пай», пила чай с соседкой Дженни, у которой не так давно родился ребёнок. Она засыпала на левом боку, подумывала завести собаку и никогда не бывала в Испании.