Читать книгу "Свет между нами. Среди тысячи звёзд. Комплект из 2 книг"

– Ничего. Прости, что побеспокоила тебя. Мне правда жаль. Не знаю, что на меня нашло. Я отпускаю тебя.

После короткой паузы Люсьен произнес:

– Я закончу наш разговор, Шарлотта, только если ты скажешь, что с тобой действительно все в порядке.

– Я в норме. Правда.

– А Ной?

– И Ной. Он спит. Я побуду в гостевой комнате на третьем этаже, на случай если у него снова заболит голова.

– Благодарю тебя, Шарлотта. Не передать словами, какой покой ты принесла в мое старое сердце.

Я завершила разговор с Люсьеном. Мне бы тоже хотелось покоя в сердце. Выронив телефон из рук, я плакала, пока страх повтора ужасной мигрени не отступил.

Однако слезы осушило жуткое осознание: если бы меня не было рядом, Ной оказался бы в настоящей беде. Может быть, в самой худшей.

Я пообещала Люсьену, что не брошу Ноя, но себе поклялась в гораздо большем. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему и облегчить его боль, когда никто другой даже не пытается этого сделать.

Дверь открылась, и мне придется переступить порог. Пути назад нет.

Глава 16

Ной

Уайт-Плейнс,

октябрь

– Ну вот и все. Почти дошел.

Держась за параллельные брусья, я волочил ноги, медленно переставляя одну за другой. Плечи простреливало острой болью, сухожилия рук страшно ныли. Ноги двигались исключительно благодаря силе воли, стопы еле держали вес тела. Пот капал с кончика носа, ручьями бежал по спине. Футболка липла к коже. Я с кряхтением сдвинул на дюйм правую ладонь на перекладине, затем левую. Правая рука согнулась, и я чуть не упал. Харлан тут же подхватил меня сзади за пояс.

– Отпусти, – просипел я. Стиснул зубы и сосредоточился. – Отпусти. Меня.

Физиотерапевт убрал руки.

Я выпрямился и продолжил мучительное путешествие к концу брусьев. Харлан, судя по звукам шагов, обошел меня и встал спереди. Я рухнул на него, едва достигнув конца тренажера. Физиотерапевт осторожно опустил меня на мат – синий, как рисовало мое воображение. Униформа Харлана представлялась мне белой, а его кожа темной.

Лежа на спине, я хрипел, как буйвол.

– Ты никогда не сдаешься, – присоединился ко мне на полу Харлан. – Именно эта черта характера поможет тебе справиться со всем этим, дружище. Больше, чем что-либо другое.

Он неправильно меня понимал. Я упорствовал не для того, чтобы со всем этим справиться. К чему это? Никакого света в конце тоннеля не будет: ни в переносном, ни в буквальном смысле. Я упорствовал, потому что беспомощность невыносима. Мои глаза искалечены, или та часть мозга, которая отвечает за зрение, но я добьюсь того, чтобы тело функционировало как раньше, даже если это убьет меня. Хотя бы это я возьму под контроль.

Короткое молчание подсказывало, что Харлан наблюдает за мной.

– Не хочешь поговорить для разнообразия? Облегчить душу? – он по-дружески похлопал меня по плечу.

Я дернул плечом, сбрасывая его ладонь.

– Нет.

– Ладно. Сделаем растяжку, прежде чем сковывать тебя. Твое любимое кресло подождет.

Ну и шутник этот Харлан, но он был прав. Я люто ненавидел свое кресло-каталку. И лелеял грандиозный план выкинуть его к чертям из окна или с лестницы, когда снова смогу нормально ходить. Мне, конечно, не позволят этого сделать, но помечтать-то можно?

Харлан взялся за растяжку моих ног, поочередно прижимая колени к груди.

– Толкайся назад, – велел он, согнув мое колено и не убирая руки с ноги.

Я толкнулся под давлением его ладони, зная, что Харлан не выпустит мою ногу. Он запросто мог дать мне по носу моей же коленной чашечкой, и я ничего бы не смог сделать. Естественно, ему это даже на ум не приходило, ведь Харлан – хороший парень. Однако это не мешало мне его ненавидеть.

Пока мы выполняли «легкие» упражнения, мой разум блуждал, выискивая что-нибудь в бесконечной тьме. Оттенок посветлее. Сероватое пятно. Пылинку на черной пелене. Хоть что-нибудь.

– Что-нибудь.

– Что говоришь, шеф?

Черт. Я сказал это вслух? Устал, наверное. Меня вымотал ночной кошмар. Или физиотерапия. Или неослабевающий гнев на все, что превращает меня в тряпку и нытика.

Я сжал челюсти, мысленно заставляя губы и язык делать то, что им полагается.

– Что… угодно… будет лучше… чем нич… чего, – я провел пальцами по глазам, показывая, о чем говорю.

– Эй! – воскликнул Харлан. – Ты быстро говоришь, дружище! Но я не совсем понимаю, о чем ты… А, понял. Тебе хочется хоть что-нибудь увидеть? Но прошло всего сколько? Два месяца? Говорят, шанс есть?

– Нет… шанса.

– Это тяжело, шеф. Но было бы хуже, если бы перед глазами стояла дымка или все расплывалось.

«Не может быть хуже», – хотелось закричать мне. Хуже будет, только если тело полностью не восстановится. Но я этого не потерплю. Скинусь с лестницы вместе с гребаным креслом.

– Хуже? – разозлился я.

Харлан, наклонившись, старательно растягивал мои ноги. Те словно медленно пробуждались от вечной и раздражающей спячки. Параллельно он разговаривал, и его глубокий спокойный голос заполнял темное пространство моей новой вселенной.

– Представь, что вместо черной пустоты у тебя перед глазами дымка или размытое пятно. И это не менялось бы. Каждое утро ты просыпался бы, надеясь на улучшение. Сегодня дымка светлее? Пятно менее размыто?

Мне представилось, как он качает головой с посеребренными сединой волосами.

– Бесконечный мрак – инструмент. Инструмент, который ты должен использовать, чтобы принять неизбежное.

– Чушь собачья.

Я так часто произношу эти слова, что они выходят идеально.

– Надежда – чудесная вещь, – произнес Харлан. – Я никогда и никому не скажу перестать надеяться. И тебе есть на что надеяться, даже если ты этого пока не осознаешь. Надежда – это «может быть». Это оттенки серого вместо черного. У тебя этого еще нет, Ной, но уже есть объективная действительность. Данность. И порой она столь же могущественна и даже более значима. В ней есть покой и честность. Никаких «может быть», только правда.

Он снова накрыл ладонью мое плечо.

– Тебе решать, когда перестать цепляться за свою надежду.

Его слова вспомнились мне в предрассветные часы после мигрени.

Надежда. Чертова надежда. Она продолжает жить во мне, расти и шириться. И когда девушка, делящая с тобой дом, оказывается прекрасной не только в душе и сердце, но и телесно, когда оказывается, что она столь же нежна на вкус, как и ее характер, на ум опять приходят эти «может быть».

Может быть, мои слова, сказанные ей, – ложь. Может быть, я могу быть тем, кто ее заслуживает. Может быть, стиснув зубы и исходя по́том, как на физиотерапии, я смогу влиться в мир слепых, чтобы ей не пришлось постоянно прибираться за мной и силком вытаскивать мою задницу на улицу. Бесконечная тьма никогда не рассеется. Это данность. Но поцелуй с Шарлоттой был в ней вспышкой яркого света. Кометой.

Может быть. «Может быть» – это оттенки серого вместо черного. Сладчайшая пытка.

«Может быть» – это надежда.

Меня разбудил скрип паркета.

– Шарлотта? – сонно пробормотал я.

– Эм… привет, – ее голос мягкий и нежный, слегка встревоженный. – Прости, что разбудила тебя. Хотела посмотреть, как ты. Как себя чувствуешь?

Я сел, опершись спиной об изголовье кровати, и провел рукой по волосам.

– По мне словно грузовик проехал.

– Ты вчера ничего не ел. Хочешь поесть? Чего-нибудь легкого? Я делаю отменный ананасово-кокосовый смузи.

Я так устал оттого, что люди делают все для меня. Мне это надоело.

– Да, хорошо, – глухо ответил я. – Звучит заманчиво. Спасибо.

– Скоро вернусь.

Некоторое время из кухни доносились шаги Шарлотты, разные звуки и гудение блендера. Затем она вернулась, а с ней и ее сладковатый аромат ванили, смешанный с запахом ананаса.

– Держи.

– Спасибо, – тихо поблагодарил я и сделал маленький глоток из холодного стакана, который Шарлотта вложила мне в руку. – Вкусно.

– Меня мама научила делать смузи, – в ее голосе слышалась улыбка. – Правда, она всегда использует свежий ананас, который трудно достать в Монтане. Я же скорее пальцы себе отрежу, чем разделю эту штуку. С замороженным гораздо меньше мороки. Надеюсь, ты не против.

– Ни капли.

В наступившем молчании я ясно услышал вздох Шарлотты.

– Ладно… что ж… тебе еще что-нибудь нужно?

«Что мне нужно, – внезапно осознал я, – так это вытащить свою пятую точку из этой постели, а еще лучше из комнаты». Ради Шарлотты. Полагаю, и ради себя, но в большей степени ради нее. Мне нечего дать ей, ни одной чертовой вещи, но я могу доставить ей маленькую радость в ее нелегкой работе. Я могу хотя бы это.

– Шарлотта?

– Да?

– Мне хотелось бы пройтись сегодня, если ты не откажешься. Может быть, днем?

– О, да… да! Конечно! Я могу собрать нам обед. Мы можем поесть в парке.

Среди людей? Что-то не хочется. Но у нее такой счастливый голос.

– Почему бы нет? Как пожелаешь.

– Здорово!

Шарлотта разговаривала со мной как-то иначе. Наш поцелуй на ее губах раскрашивал ее слова, вызывал у нее улыбку.

Глупец. Какой же ты глупец.

Шарлотте не нужны мои жалкие заигрывания, мои потуги на романтику. Я вчера мало что соображал, измученный болью и полностью обессилевший. Я – ее босс, она – мой работник.

Воспоминание о ее податливых нежных губах ударило в голову точно мяч для боулинга, снеся ровненько выстроенные доводы один за другим. Но этого больше не должно повториться. Нельзя, чтобы между нами что-то было.

К черту надежду. Как сказал Харлан, объективная реальность гораздо лучше. И она такова, что я не должен навязываться Шарлотте, не должен осквернять ее красоту своей мерзостью. И не сделаю этого.

Я начал говорить, что, возможно, прогулка не очень хорошая идея, но Шарлотта уже удалялась, не слушая меня.

– Пойду все соберу. Встретимся, когда ты будешь готов.

Она улыбалась. Мне не нужно было этого видеть, я чувствовал ее улыбку. После ее ухода я рухнул на подушки.

– Черт.

Я осторожно принял короткий душ и оделся. На это у меня ушло почти полчаса. Похоже, скорость теперь не мой конек.

Подотри сопли, неженка. С теми днями покончено с большой буквы П.

Я спустился вниз, собираясь сказать Шарлотте, что передумал и что не хочу идти на прогулку. Но что тогда делать? Она моя помощница, и я не в состоянии ни минуты более торчать в этом гребаном доме.

– Я собрала нам обед, – сообщила Шарлотта. Послышался скрип плетеной корзины для пикника. – Бутерброды, фрукты, сыр, вино…

– Французский пикник? Люсьен одобрил бы.

– Тебе нравится «Каберне»? Ты не сильно привередливый? Я не спросила, какое вино ты предпочитаешь.

– Мне все равно, какое вино ты возьмешь. Я не пью.

– Совсем?

– Совсем. В «Планете Х» много любителей приложиться к бутылке, но я никогда не пил. Алкоголь – не мое. Я всегда любил естественный кайф и похмелью ни дня бы не отдал.

– Оу.

– Но я совсем не против, чтобы выпивали другие, – поспешно добавил я, – так что смело бери вино.

– В другой раз, – ответила Шарлотта. – Лучше мне оставаться трезвой, ведь я буду вести тебя по людным улицам.

– С этим не поспоришь.

Она фыркнула и, судя по звукам, пошарила рукой в корзине. Бутылка звякнула, когда Шарлотта поставила ее на кофейный столик.

– И корзина сразу легче стала.

– Я ее понесу, – протянул я руку.

– Эм… уверен?

Во мне вспыхнуло раздражение. Не на Шарлотту, а на то, что во мне видели человека, которому нельзя доверить корзину. Вдруг выроню по дороге?

– Уверен, – ровным голосом сказал я.

– Да-да, конечно, – торопливо отозвалась Шарлотта, и ее сладкий аромат усилился, когда она подошла ближе и вложила мне в ладонь ручку корзины.

Держа ношу в правой руке, а ладонь Шарлотты в левой, я направился к лестнице.

– О! Ты взял лекарство от мигрени?

– Нет, не подумал об этом.

– Как же так! Ты же вышел в люди. Береженого бог бережет.

«Вышел в люди». Боже, ну и глупышка. Миленькая восхитительная глупышка.

Шарлотта поднялась наверх, а я спустился вниз и ждал ее в прихожей, пытаясь изо всех сил не думать о нашем поцелуе.

– Вот и я, – она сбежала по ступенькам и вложила мне в руку пузырек с таблетками. – Готов? – ее голос лучился оптимизмом.

Мы отправились в путь.

И двух минут не прошло, как я уже напрягся. Казалось, корзина в руке помешает мне защититься от невидимых препятствий, и я начал понимать, почему слепые пользуются тростью.

И тем самым показать всем свою беспомощность? Нет уж, спасибо.

По дороге Шарлотта описывала все, что нас окружает, и пустой мрак в сознании медленно заполнялся машинами, зданиями и деревьями. Воспоминания о Нью-Йорке сливались со словами Шарлотты. Рисовавшиеся в голове картинки, разумеется, не шли ни в какое сравнение с реальностью, но все же это намного лучше, чем ничего.

Шарлотте прекрасно удавалось вовремя уводить меня от разных препятствий вроде бордюров и неровностей на тротуарах.

Боже! Я катался на лыжных трассах, где под снегом, точно мины, таились камни, готовые вдребезги расколоть мне кости. Теперь я могу растянуться на асфальте из-за какой-то долбаной трещины. Смех да и только.

Во мне полыхнула ярость, но я ее погасил, поклявшись себе: Шарлотта никогда больше не пострадает от вспышек моей злобы.

– Мы в парке, – сказала она. – На Земляничных полях. Ты тут был?

– Нет. А может, да. Возможно, Люсьен водил сюда нас с сестрой, когда мы были детьми. Не знаю.

– Уверена, ты бы запомнил, если бы был здесь. Тут находится мемориал Джону Леннону. С большой надписью на асфальте: Imagine.

– Не помню такого.

– Описать тебе это место?

– Конечно. Спасибо.

Шарлотта описала идущую через парк дорожку, затем черно-белый мозаичный мемориал. По ее словам, он усыпан красочными цветами, которые люди оставляют здесь в дань уважения. Я слышал голоса и шаги, запах цветов и хот-догов, чувствовал кожей прохладу тени.

Мы пошли дальше. Шарлотта вывела нас из тени на солнце, и под ногами оказалась трава. Послышался шорох разворачиваемого покрывала, которое Шарлотта, наверное, несла под мышкой. Мы сели на него, пока она распаковывала еду, ко мне вернулось зудящее и неприятное ощущение чужих взглядов.

– Тут людно, – заметил я.

– Не особо. От ближайшего человека нас отделяет не менее двадцати футов.

Я кивнул.

– Никто на тебя не смотрит, поверь мне, – добавила Шарлотта и дала мне сэндвич.

Мы ели и болтали о том, о сем. Этот день должен был быть чудесным, одним из лучших после несчастного случая, но я чувствовал себя до странности опустошенным. Словно радость и спокойствие этого дня совсем рядом со мной, стоит лишь руку протянуть, но я в своей вечной тьме не знаю, с какой стороны за них ухватиться.

– Ты в порядке? – спросила Шарлотта.

– Не знаю. Я так привык постоянно злиться, что сейчас ощущаю какое-то внутреннее оцепенение.

– Может, это неплохо.

– Возможно. Но не поражение ли это? Разве я не должен бунтовать, не дать погаснуть свету своему[27]27
  Отсылка к стихотворению Дилана Томаса «Не уходи безропотно во тьму» (в другом пер. «Не уходи смиренно в сумрак вечной тьмы»).


[Закрыть]?

– О, я обожаю Дилана Томаса. Думаю, ты как раз из тех «мятежников», о которых это стихотворение, – в ее голосе слышалась мягкая улыбка. – Очень похоже на тебя.

– Было похоже, – поправил ее я, – уже нет.

Шарлотта придвинулась на одеяле ко мне.

– Но ты – это ты. Просто другой. Версия Ноя 2.0.

Она пыталась приободрить меня, но часть меня, отвечающая за улыбки и смех, сломалась. Возможно, непоправимо.

– Не знаю, Шарлотта. Я совершенно разбит. Мигрень измотала меня, и сейчас я просто нежусь в отсутствии боли. Но она может вернуться, а с ней и ярость. Не хочу, чтобы ты имела с этим дело. Как я уже сказал, ты этого не заслуживаешь.

– Я гораздо сильнее, чем кажусь.

Я повернулся в ее сторону. Как же мне хотелось увидеть ее лицо! Я солгал, сказав, что «не увидел» руками, как она выглядит. Я «увидел» слишком мало для того, чтобы составить четкое представление о ее внешности, но достаточно, чтобы понять, что она красива. Боже, конечно, она хороша! Ее внешность отражает внутреннюю красоту. Потому я и должен спасти ее от такой ужасной развалины, как я.

– Шарлотта, насчет вчерашнего… Мне не следовало тебя целовать. Это было ошибкой. Это неправильно и, наверное, неправомерно, поскольку я твой наниматель. Я был не в себе из-за мигрени и плохо соображал.

– Оу. Да нет, конечно, – ответила она, и несколько травинок распрощались с жизнью, когда она безжалостно сорвала их. – Я понимаю. Ситуация была… напряженной.

– Да, напряженной. И все было бы намного хуже, если бы рядом не оказалось тебя. Боль истощила меня и лишила разума. Вот и результат. Прости меня. Этого больше не повторится.

Я медленно выдохнул. Отстой.

– Ладно.

Голос Шарлотты звучал отстраненно и странно. Непонятно, испытывала ли она облегчение, безразличие…

Или разочарование?

Она вздохнула, словно собираясь продолжить этот разговор, но, видимо, передумала. Заскрипела плетеная корзина. Шарлотта что-то искала.

– Я принесла книгу.

Значит, она не разочарована и отнеслась к этому спокойно. Ей все равно. Я лег, опершись на локти и усиленно делая вид, будто меня это, черт возьми, не задело.

– Хорошо.

– Может, ты уже устал слушать, как другие читают тебе книги, но мне показалось, эта тебе понравится.

Шарлотта права. Я по горло сыт аудиокнигами. Мне хочется самому читать слова на страницах. Но какой у меня выбор? Шрифт Брайля? Одна только мысль об этом утомляет.

– Что за книга?

– «Источник молчания» Рафаэля Мелендеса Мендона. Слышал о таком авторе?

– Смутно знакомая фамилия.

– Замечательный писатель. И это его последняя книга. С ней он вышел из добровольной ссылки.

– Из ссылки?

– Он жил в Сан-Франциско, в полном одиночестве. Писал книги, которые удостаивались наград, но никто не знал, кто их автор. Затем он опубликовал эту книгу, «Источник молчания», и вместе с ней явился миру, – голос Шарлотты изменился, потяжелел. – Прости, я только что осознала, как это должно звучать для тебя.

– О чем ты? Об отшельничестве в большом городе? – я сделал глуповатую мину. – Не вижу связи.

Шарлотта рассмеялась.

– Книга и правда замечательная.

– Ты ее уже прочитала?

– Да. И хочу перечитать, настолько она хороша.

– Давай послушаем ее.

– Правда?

– Правда.

Я лежал на покрывале, и голос Шарлоты рисовал мне историю парня по имени Эдуардо, который отправился в путешествие по Южной Америке и обнаружил Полночный город – губительный город, запрятанный в глубине джунглей и появляющийся только ночью. К концу второй главы Эдуардо оказывается в ловушке этого города. Он не может из него вырваться и вынужден встретиться лицом к лицу с его правителем: хладнокровным и жестокосердным мужчиной, внешне похожим на Эдуардо как две капли воды.

История увлекла меня. Поразительно, как здорово этот Мендон владеет словом. С легкостью рисует перед глазами цельную картину и в то же время говорит с тобой между строк. Его подтекст и аллегории выше всяких похвал. Неудивительно, что он обладатель наград. Как я умудрился пройти мимо него в своей мании на аудиокниги?

– Как тебе? – спустя какое-то время спросила Шарлотта. – Весьма неплохо, да?

– Весьма неплохо, – глухо отозвался я. – Сказать такое об этом писателе – все равно что сказать: «Пикассо весьма неплохо рисовал».

– Согласна. «Неплохо» – это не о Мендоне, – молчание. Звук срываемых травинок. – Ты говорил, что тоже любил писать? Для журнала.

– Так и было.

– Я прочитала твою статью. Ладно, не одну, а несколько. Ты тоже здорово пишешь, Ной.

– Спасибо, Шарлотта. Писал я неплохо. Мой редактор, Юрий Козлов, всегда твердил мне об этом.

– О том, что ты хорошо пишешь?

– Он выражался на русском, а потом говорил…

– Что говорил?

– Ничего. Не хочу показаться зазнавшимся придурком.

– Да ладно. Скажи! Если слова правдивы, то о каком хвастовстве может идти речь?

От ее слов в груди разлилось тепло. Я редко говорил о своем писательском творчестве. Почти и не думал о нем, поскольку был слишком занят спортом, но в душе я все же гордился своими статьями. И должен признать, мне хотелось, чтобы и Шарлотта гордилась мной.

– Хорошо. Юрий говорил: «Ты пишешь так, что, наслаждаясь языком и стилем, забываешь о теме статьи. Или пиши не так круто, или берись за написание книги. Если выберешь последнее, я первый в очереди на ее издание».

– Ной! – в голосе Шарлотты было столько радостного изумления, что меня охватило желание ее обнять. Или поцеловать. И плевать на чертову клятву оставить ее в покое. – Сделай же это!

– Сделать что? Написать книгу?

– Почему бы нет?

– И какую же книгу мне писать? Может, под названием «Весь невидимый нам свет»[28]28
  «Весь невидимый нам свет» – книга американского писателя Энтони Дорра, получившего за этот роман Пулитцеровскую премию.


[Закрыть]?

– А что! Цепляет! Адвокаты Энтони Дорра, скорее всего, будут против, но мысль мне нравится.

Естественно, Шарлотта поняла отсылку. Она умна и много читает, как и я. В глубине ее души затаилась боль, от которой ей не избавиться и которая мешает ей вернуться на сцену. В этом мы похожи, но во всем остальном – во всем том, чем она так мне нравится, – она полная моя противоположность.

Шарлотта слегка пихнула меня в колено, и, клянусь, ее прикосновение отозвалось в паху.

– Подумай об этом, ладно?

В отличие от меня она знала, когда лучше оставить тему, и возобновила чтение книги. Я слушал ее краем уха. Когда кровь перестала кипеть в жилах от прикосновения Шарлотты, мне вспомнилась старая поговорка: «Пиши о том, что знаешь». О чем знаю я? О вечной тьме. О том, что из-за потери зрения чувствую себя в ловушке собственного тела. О гневе, ярости и боли. О том, что кроме этого будущее мне ничего не сулит.

Тени удлинялись, крадя солнечный свет с моей кожи. Руки коснулась мягкая ладонь. Шарлотта перестала читать.

– О чем ты думаешь?

О своей жизни или о том, что от нее осталось.

– Ни о чем.