Читать книгу "Свет между нами. Среди тысячи звёзд. Комплект из 2 книг"

Глава 13

Шарлотта

Весь остаток недели Ной едва ли сказал мне слово. Такое ощущение, будто он боялся говорить со мной, как в то утро, когда разлил молоко. Меня это не сильно расстраивало. Я спокойно проживу без его нападок и колкостей. Однако он извинился, и я простила его, потому что так меня воспитали. Я пыталась быть бодрой и показать ему, что не переживаю по поводу произошедшего, но Ной оставался глыбой льда, которую не растопить.

Каждый день в три часа я начинала практиковаться с Концерта для скрипки ми минор Мендельсона. Именно его я собиралась играть на прослушивании в филармонии через несколько недель. Я отослала им копии своих документов и аудиозаписи, указала свой выбор музыкального произведения для выступления. Если честно, я надеялась на отказ, но этого не случилось. Вместо того чтобы исполниться гордости, я, наоборот, напряглась. Машинально исполняла Мендельсона, ноту за нотой, ничего не чувствуя и не испытывая удовольствия. Не ощущала страсти.

Однажды, закончив практиковаться и возвращая скрипку в футляр, я услышала, как наверху скрипнул паркет. Я забыла закрыть дверь в свою комнату, и в установившейся тишине этот скрип был очень громким. Громче обычных звуков, издаваемых старым домом. Это скрипнула под чьей-то ногой половица.

Я еле сдержалась, чтобы не выскочить в коридор. Если это Ной – но это еще большой вопрос, – то я лишь поставлю нас в неловкое положение, выпрыгнув со своим «попался!». Я могла бы списать это на совпадение, если бы не слышала скрип ступеней после окончания своей дневной репетиции довольно часто. Теперь буду оставлять дверь открытой. Еще лучше играть в маленькой гостиной на первом этаже. Она рядом с лестницей, и музыка будет литься прямо наверх. Если бы Ною не нравилась моя игра, он бы сказал об этом. Если он вообще ее слушает.

Шестое чувство подсказывало, что слушает.

Снова наступил понедельник. Только я приготовила себе завтрак, как Ной шокировал меня своим появлением. Он осторожно прошел к креслу, стоявшему между лестницей и кухней.

– Я собиралась за твоим завтраком в «Аннабель» через четверть часа, но могу сходить сейчас, если ты голоден.

– Не в настроении для еды навынос. Попытаю счастья с хлопьями.

– Хлопья – это слишком уныло. У меня тут овсяная каша, фрукты и тосты… Хочешь?

Ной пожал плечами, почти небрежно.

– Если у тебя хватит на двоих.

– Хватит.

– Тогда хочу.

Я отвернулась, пряча улыбку. Иногда мне казалось, что ему не нужно зрение, чтобы разгадать взгляды, жесты и даже молчание.

Мы позавтракали вместе, перебросившись лишь парой слов, но сидя бок о бок. Его близость отвлекала меня, и я украдкой кидала на него взгляды, особенно на глаза.

Их цвет напоминал мне агаты, которые продаются в туристических магазинах в горах. Папа возил нас с Крисом в один, когда мы были детьми. Ты покупаешь округлый кусок ничем не примечательного серого камня, затем прямо при тебе его разрезают, и внутри оказываются кристаллы аметиста или белый кварц. В выбранном мною камне скрывалась слоистая гладь из зеленых, синих и коричневых цветов, покрытая золотистыми крапинками. Я была потрясена и счастлива. До этого я и представить не могла, что в уродливом куске камня может быть спрятана такая красота.

Позавтракав, Ной пробормотал «спасибо», соскользнул со стула и направился к лестнице.

Я замерла на полпути к раковине, с двумя тарелками в руке.

– Ты куда?

– Читать, – ответил он не останавливаясь.

– Подожди, – я поставила тарелки в раковину и поспешила к нему. – Я подумала… может, ты захочешь прогуляться?

Ной остановился, вздохнул и поник.

– Так и знал.

– Знал что?

– Что если поем тут, а не наверху, ты сочтешь это своего рода прорывом.

– А это не так? – скрестила я руки. – За неделю ты дважды позавтракал со мной.

– Ты предложила мне овсянки, и я ее поел. Конец истории, – Ной продолжил путь наверх.

– Значит, гулять не пойдешь? – крикнула я.

– Не пойду, – отозвался он.

Я сжала губы, но улыбка все равно прорывалась наружу. Это прогресс, я чувствую это! Мне хотелось позвонить Люсьену и порадовать его хорошими новостями, но если Ной узнает об этом, то больше не доверится мне.

Днем он заказал свой обычный обед из ресторана, но поел его со мной за кухонной стойкой. Он не сказал ни слова, все еще находясь настороже. Но и это я считала шагом вперед, ведь Ной пытался придержать свой язвительный язык за зубами. Это побуждало меня не останавливаться на достигнутом, не сдаваться, как сделали остальные.

– Не передумал по поводу прогулки?

Он побарабанил пальцами по стойке.

– Тебя Люсьен подговорил?

– Предложить прогуляться на свежем воздухе и погреться на солнышке? – ухмыльнулась я. – Нет, я сама до этого додумалась.

Ной не улыбнулся. Даже уголки губ не дрогнули.

«Я расшибусь в лепешку, – поклялась я себе, – но когда-нибудь вызову у него улыбку».

– Не знаю, Шарлотта, – тихо произнес он, вставая со стула. – Не думаю, что это хорошая идея.

Я нахмурилась.

– Прогуляться? Почему?

– Потому что я… – Ной остановился. Сделал шаг не в ту сторону, оперся о стойку, повернул в нужном направлении. – Потому что я даже не знаю, в какую сторону смотрю. Я просто посмешище.

– Ной… – я успокаивающе положила ладонь на его руку, но он отдернул ее, и мне пришлось отступить.

– Не хватай слепца так, словно он ребенок, которого нужно вести за руку. Он сам возьмет тебя за руку, если захочет, чтобы ты его направляла.

Я напряглась и вздернула подбородок, готовая ответить, что я не собираюсь его направлять, но тут до меня дошло: Ной хочет, чтобы я сделала это.

– Ладно, вот, – я выставила локоть, и, к моему непередаваемому изумлению и глубочайшему шоку, Ной обхватил своими длинными пальцами мою руку.

Я застыла. Точнее, сначала вздрогнула, а потом застыла. От его прикосновения меня словно ударило током. Приятная дрожь пробежала по всему телу, затронув даже соски. У меня перехватило дыхание.

– Мы идем куда-нибудь или нет?

– Да-да, конечно, – я прочистила горло. – А куда мы идем?

– Я думал, на улицу, – раздраженно ответил Ной. – Ты вроде хотела вывести бедного слепого болвана на прогулку? Черт возьми, Шарлотта, прими решение!

– Эй, – повернулась я к нему. – Немного меньше бранных слов, ладно? Я и сама не против изредка выругаться, но ты звучишь как персонаж из фильма Скорсезе.

На секунду мне показалось, что Ной огрызнется. Однако он кивнул.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Да, это то, что я сказал. Идем уже.

Я снова предложила ему свою руку.

– И пожалуйста, постарайся сделать так, чтобы я не угодил в канаву и меня не сбило такси.

Мои губы сами собой сложились в усмешку.

– Приложу для этого все усилия.

Мне никогда раньше не приходилось вести слепого, и я быстро обнаружила, что это совсем не так легко, как кажется. Мир, воспринимаемый мной как должное, на самом деле оказался полосой препятствий с подстерегающими на каждом шагу опасностями. Для меня это стало шокирующим открытием. Я озвучивала малейшие изменения на нашем маршруте, чтобы Ной ни в коем случае не споткнулся и не сломал лодыжку. И он такой высокий! Приходилось постоянно уводить его от низко висевших ветвей деревьев, то и дело грозивших его оцарапать.

Ной чутко и достойно реагировал на каждое предупреждение. Он шел очень медленно. Так медленно, что стало чудиться, будто на мне висит якорь, тянущий меня вниз. Лицо Ноя было сосредоточено, и он явно боролся с желанием вытянуть перед собой руку, чтобы не наткнуться на что-нибудь в своей тьме.

– Знаешь, – рискнула заговорить я, – если бы у тебя была трость, то ты бы знал, что у тебя на пути ничего нет.

– У меня есть трость, – процедил Ной сквозь стиснутые зубы. – В реабилитационном центре мне выдали несколько штук.

– Почему ты ими не пользуешься?

Он не ответил, а я не стала давить. Прогулка для него и так была достаточным стрессом.

Мы дошли до Бродвея, с его шумными и оживленными перекрестками, сигналящими таксистами, урчащими моторами и толпящимися на тротуарах пешеходами. Ной ругнулся себе под нос, когда его плечо задели в третий раз.

– Люди ушли бы с твоего пути, если бы знали, что ты слепой, – мягко заметила я.

– Они должны свалить с моего пути, даже если бы я не был слепым, – огрызнулся Лейк, однако я понимала, что за раздражением он скрывает свою нервозность. Несмотря на приятный ветерок, на его лбу выступила испарина, пальцы, сжимающие мою руку, напряглись. В конце концов, он остановился и притянул меня поближе. – Шарлотта…

– Все хорошо, – я чувствовала себя ужасно из-за того, что вытянула его на прогулку, к которой он явно был не готов. – Пойдем назад. Я отведу тебя.

– Нет, подожди, – он встал как вкопанный, на его щеках заходили желваки. – Где мы?

– На перекрестке Колумбус-авеню и Семьдесят седьмой улицы.

– Мне это ни о чем не говорит, – Ной тяжело вздохнул. – Черт, тут так шумно. Далеко еще?

– Осталось только перейти улицу.

– Парк перед нами?

– Да.

– Опиши его.

– Описать?..

– Шарлотта, я оглушен звуками, – выдохнул Ной. – Скажи, что ты видишь.

– О, ладно. Я вижу… стену. Сероватую стену, обросшую сверху вьюнами. Скамейку. За стеной мощеная дорожка. Она видна отсюда. Нам как раз туда.

Ной кивнул и сделал глубокий вдох.

– Хорошо. Идем.

Мы подождали на перекрестке нужного сигнала светофора. По дороге мчали лихачи и громыхали сигналящие грузовики. Наконец загорелся зеленый свет для пешеходов, но без каких-либо звуков для незрячих вроде чириканья птиц. Каким образом, интересно, слепой человек пересечет эту улицу без посторонней помощи? Наверное, у большинства слепых такая помощь есть. Собака-поводырь, например, или трость, которой они все же пользуются.

В парке я сразу подвела Ноя к скамейке, и он рухнул на нее, отцепив пальцы от моей руки.

– Напомни мне еще раз, что хорошего для меня в такой прогулке?

– Ты прекрасно справился. Гордись собой.

– Гордиться чем? Тем, что не обделался за эти пятнадцать минут?

– Когда ты в последний раз был на улице? Сколько месяцев назад?

– В реабилитационном центре, – фыркнул со смехом Ной, но от меня не укрылось, что за смешком он постарался скрыть вздох облегчения от того, что наконец сидит. – Меня там постоянно таскали туда-сюда, пытаясь научить быть слепым.

– А ты не хочешь этому учиться?

– Нет.

– Почему?

– Потому что это будет означать конец игре. Я проиграл.

– Не понимаю, – нахмурилась я.

– Неважно.

Ной сделал несколько успокаивающих вдохов, затем сунул руки в карманы спортивных штанов, откинулся на спинку и раздвинул согнутые в коленях ноги. Будь мы в метро, он бы занял два места. Меня такой позой не обманешь. Ной отчаянно старался выглядеть непринужденно, но был напряжен.

– Расскажи о себе.

Удивленно моргнув, я не сдержала смешка.

– Умеешь ты поддержать разговор. Тебе рассказать, откуда я родом и все такое?

– И все такое, – кивнул он.

– Это не очень интересно…

– Не принижай себя. Жизнь любого человека в какой-то мере занимательна.

– Возможно, и так, но в моей жизни пока мало что происходило. Не сравнить с твоей и тем, где ты только не побывал.

Я хотела сделать комплимент, а не сыпать соль на рану, но Ной все равно поморщился.

– Где только не побывал? Ты это не о тихоокеанском дне? Это была моя самая последняя и примечательная экскурсия, но, может, не будем о ней?

– Я не…

– Да, да, знаю, – отмахнулся Ной. – Это я завел об этом речь, а не ты. Откуда ты родом?

– Из Монтаны, Бозмена. Я переехала сюда в восемнадцать.

– Монтана. Край большого неба.

– Ты там был?

– Нет. Мне не хватает его.

– Чего?

– Большого неба. Я навсегда упустил возможность увидеть его и… – он покачал головой. – Не будем об этом. Разговор о тебе, а не обо мне.

Я развернулась к нему, сложив руки на груди.

– После нашей недавней беседы за завтраком я не горю желанием изливать тебе душу.

– И я тебя в этом не виню, – Ной повернул ко мне лицо. – Клянусь вести себя прилично. «Вот тебе крест», «чтоб мне помереть», готов выколоть свои гребанные глаза, если осмелюсь. Ой, прошу прощения за мой французский. Мои никчемные глаза.

– Я не привыкла говорить о себе, – поерзала я на скамейке.

– Ты меня не удивила.

– Кто-то сказал бы, что это положительная черта характера.

– Другие же подметили, что мы состаримся и умрем, ожидая, когда ты наконец поделишься со мной основными вехами своей не-очень-интересной жизни.

– Ладно, ладно. Ты тот еще ворчун, – рассмеялась я. – Эм… я приехала сюда учиться в Джульярде.

– Нет, нет, постой. Не надо этого волшебного – пуф! – и ты уже в Джульярде. Вернемся назад. Сколько лет ты играешь на скрипке?

– О… с детства. С тех пор как себя помню.

– Почему? Родители заставили? Водили тебя на уроки музыки в надежде заполучить гения?

– Как раз наоборот. Я сама отчаянно жаждала играть.

Ной кивнул, его жесткие черты лица смягчились, словно ему пришелся по вкусу мой ответ.

– Что тебя вдохновило?

– Увидела концерт по телевизору. Мне было, наверное, около четырех лет. Это было выступление женщины, солистки. Не знаю, кто это был, но я слушала ее как… завороженная.

Я мысленно вернулась в тот день много лет назад. Воображение нарисовало старый телевизор, еще без плоского экрана, и нашу гостиную: теплую, коричневую, пахнущую кленовым деревом и сушеными апельсинами.

– Я будто видела будущую версию себя и заявила родителям, что хочу играть так же, как она. Стоя, в то время как остальные скрипачи сидят. И мне хотелось этого не ради похвал. Ни тогда, ни сейчас. Я играю вовсе не ради этого. Тогда я еще не знала, что такое концерт и что такое опера, но уже понимала, что эта солистка взывала своей игрой к самому композитору. Ее музыка была душой исполняемого произведения, и я… хотела быть такой, как она, – я покачала головой при воспоминании об этом, подавленная тоской, заполнившей мое сердце. – Так все и началось.

Ной несколько секунд молчал, затем произнес:

– И ты была хороша. Больше, чем хороша.

– Полагаю, что да. Оказалось, у меня есть способности.

– Ты хотела сказать талант.

– Да, наверное, это более подходящее слово. Но родители хотели, чтобы у меня была нормальная жизнь, учеба в школе, обычные друзья. Поэтому я брала уроки и играла в местных оркестрах, а не в больших концертных залах и студиях звукозаписи.

– Ты обижаешься на родителей? Могла бы давно стать звездой.

– Нет, я благодарна им. Я не хотела уезжать из Монтаны и разлучаться с родителями или… Крисом. Думала, музыка всегда будет со мной, поэтому спокойно ждала своего часа. В Джульярде мне дали частичную стипендию, но последний год обучения дался мне очень тяжело.

– Твой брат, – тихо сказал Ной.

– Да. Но еще мой парень. Наши с ним отношения закончились сразу же после смерти Криса, и я… – я зябко потерла руки. – Мне было плохо после этого.

– Этот парень, он с тобой порвал или ты с ним?

– Он со мной.

Ной сел прямо, положив руку на спинку скамейки за моими плечами.

– Ты, черт возьми, шутишь?

– Не шучу. А ты обещал вести себя прилично.

– Да, но… – он провел руками по волосам, поискал меня взглядом, но промахнулся. – Этот парень бросил тебя? Сразу после смерти твоего брата?

Я кивнула.

– Ау?

– О, эм, да. Это ерунда, так совпало. Неудачное время.

– Неудачное время, – Ной постучал пальцами по скамейке. – Это все?

– Ну и настырный же ты, – косо посмотрела я на него.

– Я журналист… или был им, в другой жизни. Никогда не бросал историю незаконченной, поэтому не оставляй меня в неведении. Этому придурку надо надрать задницу. Что у вас с ним произошло?

Я в замешательстве уставилась на сидящего рядом со мной мужчину.

– Хорошо, я все расскажу, но при одном условии.

– При каком?

– «Квипрокво, Кларисса»[25]25
  Цитата из фильма «Молчание ягнят». Услуга за услугу, откровенность за откровенность, «ты мне – я тебе».


[Закрыть]. Ты ответишь мне на вопрос, который я задала тебе по дороге сюда. Почему не хочешь учиться быть слепым?

Ной нахмурился, приготовился возразить, но потом кивнул.

– Справедливо.

Я рассказала ему о том, что было после смерти Криса. Как, вернувшись в Джульярд, узнала, что Кит уже встречается с другой женщиной. От стыда и сожалений горели щеки, растревоженное сердце снова заныло. Казалось, боль в нем так никогда и не утихнет.

– Я по уши влюбилась в Кита, – призналась я, – а он навешал мне лапшу на уши. Кит был моей первой любовью, во многом был первым, – я прочистила горло. – Он говорил, что любит меня, и я совершила глупость.

– Какую?

– Поверила ему.

– Ты не виновата в этом, Шарлотта, – тихо заметил Ной.

– Наверное, нет, но я должна была быть осторожней. Я вернулась в Нью-Йорк с мыслью: «Мое сердце разорвано в лоскуты, но у меня есть Кит. Он будет рядом, он меня поддержит». Деревенская простушка в большом городе. Легкая добыча для такого бабника, как он.

– Что он сделал?

– Ничего. Я просто перестала для него существовать. Раньше я блистала талантом, а теперь была сама не своя. Лунатик, бродящий по школе, – я пожала плечами. Пустой жест, совершенно не передававший охватившие меня чувства, но Ной все равно его не видел. – Я потеряла все. Место в квартете, Кита, брата и звучавшую в душе музыку, – я вытерла глаза. – Вот такая моя не-очень-интересная-поставленная-на-паузу-жизнь в двух словах.

В наступившем молчании я ждала, что Ной опять начнет отчитывать меня или ругать за то, что я позволила какому-то парню испортить мне жизнь.

– Этот парень – идиот, – наконец произнес Ной медленно и осторожно, словно подбирая слова.

– Или я неправильно его поняла. Я была влюблена, он не был, и я сгорела от любви.

– Поэтому он и идиот. Быть с такой, как ты. Заслужить время, привязанность и любовь такой девушки, как ты…

– Такой девушки, как я?

– Да, Шарлотта. Такой, как ты.

Закусив губу, я ждала его объяснений и злилась на себя за то, что мне не хватает духу спросить самой.

– Ты когда-нибудь любил? – задала я другой вопрос.

– Никогда, – быстро ответил Ной. – Моя последняя девушка говорила, что любит меня, но я был с головой погружен в поиски адреналина. Я думал, что быть с кем-то означает сидеть на одном месте, а такое не для меня, – на его лице отразилась печаль. – Какая ирония.

– Я тоже чувствую себя загнанной в угол, – призналась я, – только иначе. На мое сердце словно повесили цепь с ядром, и нет возможности ни освободиться от нее, ни полюбить кого-то вновь.

– По-моему, с твоим большим сердцем трудно пасть духом.

– Я и не пала духом. Я просто чувствую себя дурой из-за своей доверчивости. Любовь научила меня двум вещам: она может казаться настоящей, но при этом быть сплошной ложью, и ее могут с кровью выдрать из твоей души.

Лицо Ноя вдруг ожесточилось, голос стал напряженным и резким.

– Зачем ты говоришь мне все это?

Я моргнула.

– Ты ведь сам об этом спрашивал.

Он многозначительно посмотрел на меня, хотя не знаю, как это возможно. В конце концов, он же слепой. Мои щеки вспыхнули от смущения.

– Ты хороший слушатель.

– Наверное, про меня можно так сказать, – фыркнул Ной.

– Про тебя можно многое сказать, – ответила я. – Теперь твоя очередь. Почему ты не хочешь примириться со своей слепотой и научиться жить с нею?

– Если я выучу шрифт Брайля или буду носить с собой чертову трость, то признаю, что теперь такова моя жизнь. Знаю, это глупо. Я слеп, приму я это или нет, но я не могу сдаться. Если сделаю это, то навсегда потеряю свою прошлую жизнь, – его голос смягчился в конце, натянутость ушла. – Я этого не хочу.

Я в нерешительности закусила губу.

– Но… не из-за этого ли ты все время злишься? Если ты перестанешь цепляться за прошлую жизнь, то, может…

– Моя нынешняя жизнь волшебным образом улучшится? Я верну себе малую часть того, что потерял, и буду доволен? – он покачал головой. – Невозможно. Я хочу все, что потерял. Все. Не только зрение, но и все то, что я мог делать благодаря ему.

– Ты не можешь этого вернуть, – как можно мягче заметила я, – зато можешь облегчить свою жизнь. Ведь есть технологии, которые можно попробовать.

– Нет, Шарлотта. Моя жизнь, моя карьера – все пропало в том прыжке со скалы.

– Ты можешь построить новую карьеру, – не уступала я. – Возможно, ты еще не нашел того, что тебе понравится.

– Может быть. Но как, черт возьми, я найду это, если мне чудится, будто прошлая жизнь прямо тут, по другую сторону этой черной завесы. И стоит ее приподнять…

Ной потер руками лицо, уперся локтями в колени и опустил невидящий взгляд.

– Я любил свою работу, понимаешь? Любил писать, фотографировать и посещать разные уголки мира. Потерять все это… – он тяжело сглотнул застрявший комок боли в горле. – Потерять все это тяжело само по себе, но я лишился самого главного. Того, чего жаждал больше всего, того, ради чего жил и в чем нуждался почти так же сильно, как в воздухе, воде и пище.

– И что это?

– Упоение. Адреналин. Острые ощущения от ходьбы по краю жизни и смерти, будто я канатоходец. Я не хотел умирать, но обожал дразнить смерть. Паря в небе, скользя на лыжах по опаснейшим тройным черным трассам, я чувствовал страх, но это было восхитительно. Страх, от которого тряслись поджилки и захватывало дух. Только рискуя потерять все в один миг, ты осознаешь, как много имеешь.

Ной умолк, черты его лица вновь ожесточились, наружу просочились злость и горечь. В глазах застыла невыносимая тоска. Мне вспомнилось, как я читала о пяти стадиях горя. О том, что злость постепенно уступает место печали. Возможно, сейчас я как раз наблюдала этот момент. Но это прогресс, как завтрак со мной или согласие на прогулку. У меня чесались руки взять ладонь Ноя в свою.

– Мне знакомо это чувство упоения, – сказала я. – Правда, я ощущала его несколько по-иному. Пока Крис не умер, я чувствовала восторг во время игры. Я отдавалась ей настолько, что часть меня словно оставляла собственное тело и смотрела на себя со стороны, а другая часть просто… жила музыкой. В психологии это называют потоковым состоянием, – я подцепила нитку на шве платья. – Мне ужасно не хватает этого ощущения.

Ной повернулся ко мне, и его взгляд по обыкновения остановился на моем подбородке.

– Прости за мои слова, что ты понапрасну тратишь свое время. Я не имел права говорить подобное.

– Все нормально, – тихо отозвалась я. – Так и есть. Я тоже не могу отпустить свое прошлое.

Ной вдруг полностью развернулся ко мне, его грубость и резкость испарились. Его брови сошлись на переносице, словно он усиленно пытался заставить свои глаза видеть. Видеть меня.

– Шарлотта… как ты выглядишь?

– Я уже описывала себя, – вздернула я подбородок.

– Ты описала себя словами, но порой их недостаточно.

У меня учащенно забилось сердце, и я бросила взгляд на руки Ноя, лежавшие у него на коленях. Красивые, мускулистые руки с длинными пальцами. Он хочет дотронуться до моего лица?

– Я не против, если ты считаешь, что тебе это… поможет, – я закашлялась.

Ной покачал головой.

– Не нужно. Забудь. Это глупо. Можно подумать, я «увижу» руками.

– А ты пробовал?

– Нет. Просто вспомнилось это дурацкое клише из глупых фильмов.

– Не попробуешь – не узнаешь.

– Я и так знаю, потому что ничего не сравнится с возможностью видеть. Никогда.

– По-моему, если остальные чувства обострены, то прикосновение может рассказать о многом.

Ной придвинулся ко мне.

– Тебе так хочется, чтобы я дотронулся до твоего лица, Шарлотта? У тебя на носу противная бородавка и ты до смерти хочешь передать эту заразу мне?

– Ну вот, – рассмеялась я, – ты испортил сюрприз.

– Лгунья.

– Проверь сам, – предложила я как можно более небрежно.

– Да?

– Да, – с чего это я так разнервничалась?

Ной сидел так близко, что можно было сосчитать золотистые крапинки в его глазах. Он медленно поднял руки, и я поняла, что он тоже нервничает.

– Давай же! – вырвалось у меня. – Тебя заждались большие волосатые родинки и сросшиеся брови, которым позавидует Фрида Кало.

Он уронил руки и закатил глаза.

– Ты замолчишь? Мне надо сосредоточиться.

– Я не была готова. Ладно, теперь все.

– Шарлотта?

– М-м?

– Прости, что сказал тебе замолчать.

– Теперь ты тянешь время.

– Может быть. Я никогда не делал этого раньше, – Ной поднял руки и снова их опустил. – На нас смотрят, да?

– Конечно. Уже толпа собралась.

– Ха-ха.

– Это Нью-Йорк. До нас никому нет дела, – я взяла его ладонь в свою собственную, слегка подрагивающую руку, положила себе на щеку. – Все нормально. Начинай.

На улице было шумно и многолюдно, но в этот миг казалось, что даже воздух между нами невозможно хрупок. Ной впервые смотрел прямо на меня, и я задержала дыхание.

Он обхватил рукой мою щеку, затем поднял вторую руку и мгновение подержал мое лицо в своих ладонях. Его прикосновения были удивительно нежными. Затем он большими пальцами очертил мои губы. Мне стоило огромных усилий сдержать вздох, чуть не вырвавшийся оттого, какие ощущения пробудило во мне столь простое действие. В этот момент мое сердце готово было вырваться из груди, так сильно оно стучало о грудную клетку. Уверена, он тоже слышал его стук.

Я сидела совершенно неподвижно, несмотря на пробегающую по спине дрожь. Ной скользил ладонями по моей шее, затылку, ушам, ощупывая их размер и форму. Его лицо было совсем рядом с моим, теплое дыхание касалось моей щеки. Сначала взгляд ореховых глаз пытался следовать за руками, но потом Ной сдался, прикрыл веки и позволил ладоням делать то, чего не могли глаза.

Он пробежался кончиками пальцев по моему носу, проследил контуры скул, поднялся вверх и обрисовал каждую бровь. Когда его пальцы двинулись вниз, я закрыла глаза, и он провел подушечками по моим векам и лежащим на щеках ресницам.

В конце Ной изучил мои волосы: скользнул ладонями по всей их длине и ощупал, взяв пряди в свои длинные пальцы. Наконец, он убрал руки. Я открыла глаза и увидела на его лице такую тоску, что мое сердце почти остановилось.

– Я был прав.

– В чем? – выдавила я.

Ной открыл рот, чтобы ответить, и его лицо сразу ожесточилось. Он отстранился, отодвинувшись на свою сторону скамейки.

– В том, что не могу видеть руками. Даже пытаться не стоило.

Меня охватило сильное, острое разочарование.

– Правда? Совсем ничего?

Ной отвернулся.

– Пора возвращаться. Я хочу домой.

Он встал, не дожидаясь ответа, и я тоже поднялась с ощущением, словно у меня украли что-то, о желании чего я не подозревала.

Ной взял меня за руку, и мы пошли. На этот раз он двигался чуть свободней, но его лицо было напряжено, а глаза потемнели от сотен мыслей.

Пока мы шли, я пыталась отвлечься, разглядывая желтые такси, машины и прохожих. Сколько разных марок и моделей! Сколько красок и текстур! Я бы не смогла перечислить и назвать их все. У меня не хватило бы слов, чтобы описать опускающиеся на Нью-Йорк сумерки, и я страшно жалела об этом. Мне хотелось бы вернуть Ною все это. Закаты и голубые небеса, и даже его всплески адреналина…

Рука горела от сжимающих ее пальцев Ноя, а кожу на лице все еще приятно покалывало после его прикосновений.

«Будь осторожна, – предупредила я себя. – Будь очень осторожна».