Читать книгу "Свет между нами. Среди тысячи звёзд. Комплект из 2 книг"

Шарлотта

В пятницу вечером мне ужасно хотелось вырваться из дома. Мелани не было в городе – она навещала родителей вместе с Сашей; Энтони проводил выходные со своей новой подружкой в Вашингтоне, а Регина договорилась встретиться со мной на следующей неделе. Поэтому я бродила по дому, размышляя о том, стоит ли подняться к Ною и предложить ему куда-нибудь пойти. Не на свидание, конечно, нет. Просто как друзья или коллеги после рабочей смены, раз уж он обозначил наши отношения как чисто рабочие. Какими они и должны быть. Последнее, что мне сейчас нужно, – чтобы мое сердце вновь растоптали.

Ной в любом случае не подходил мне. Помимо любви к чтению у нас с ним не было ничего общего. Он вздорный, раздражительный и злоязычный. Если бы мы встретились, когда он был зрячим, он бы даже не взглянул на меня.

– Это к лучшему, – пробормотала я себе под нос. – Еще один удар я не выдержу.

На этом я должна была успокоиться, но мне вспомнился наш поцелуй, его руки на моем лице и его слова. «Заслужить… любовь такой девушки, как ты». Ладонь непроизвольно легла на грудь, словно могла унять живущую в сердце щемящую боль.

Я побрела на второй этаж. Ной наверху, в своем кабинете/спортивном зале, поднимал веса, а потом тренировался на беговой дорожке с такой скоростью, которая и для зрячих наверняка небезопасна. Ежедневные упражнения были привычной частью его жизни, но то, что последовало за ними, нет.

Я была в кухне, готовила себе перекус, когда услышала неторопливое и методичное щелканье кнопок старой пишущей машинки.

Ной печатает? Не видя, что делает, и не имея возможности прочитать, что набрал?

Мне вспомнился наш разговор на Земляничных полях. Ной любит писать и у него это здорово получается. В сердце вспыхнула радость. Раз он начал, то, похоже, хочет попытать счастья. Но не на пишущей же машинке! Ему нужно более современное устройство.

Я галопом сбежала вниз и включила ноутбук. Мне хватило минуты, чтобы найти программы для людей с нарушением зрения: озвучивающие набранный на экране текст, преобразовывающие речь в текст и запускавшиеся голосом. Их можно использовать как с обычной клавиатурой, так и с клавиатурой Брайля. Для этого не нужны специальные компьютеры, они совместимы с любыми, но сами программы, конечно, дорогие. Самая лучшая, на мой взгляд, стоила четыреста пятьдесят долларов.

Завтра позвоню Люсьену и покажу ему это. Когда у Ноя день рождения? Нет, слишком долго ждать. Первое ноября. «Ной – скорпион, – фыркнула я. – Это многое объясняет».

Эти мысли вихрем проносились в голове, пока меня не отвлекло пришедшее на мобильный сообщение от Мелани.

«Ну и как все прошло???»

Я недоуменно нахмурилась и чуть не отправила ей ответ «Как прошло что?», но тут до меня дошло. Филармония. Прослушивание. Я его пропустила. Совершенно о нем забыла.

Меня бросило в холодный пот, в голове эхом отдался голос Криса: «Сначала Джульярд, потом филармония».

Боже, как я могла забыть о прослушивании?! Как упустила такую замечательную возможность?

Дрожащими руками я закрыла ноутбук. Мобильный тоже вырубила, не ответив на сообщение Мелани, и забралась в постель. Натянула на голову одеяло и зажмурилась, будто тем самым могла отгородиться от захлестнувшего меня стыда.

Ной прав. Мое время проходит впустую. В моих руках должна петь скрипка, и если я хотя бы не попытаюсь найти свою музыку, то могу утратить ее навсегда. Мне нужно либо бунтовать, не давая погаснуть своему свету, либо убрать скрипку в шкаф и никогда больше к ней не прикасаться.

Я пообещала себе сказать Ною, что займусь серьезным поиском места в оркестре. Может, смогу при этом работать здесь на неполную ставку и платить за аренду.

Или с головой уйду в музыку и оставлю эту должность.

Закусив губу, я еще глубже закуталось в одеяло. Мысль была крайне неприятной, но Люсьен сам говорил, что мы должны делать так, как будет лучше, и чаще всего это «лучше» не значит «легче». Придется ли мне выбирать?

Я погрузилась в беспокойный сон. Мне снилось, что я играю на сцене, одна, и единственный мой слушатель – Ной.

Следующим утром я поднялась на третий этаж вытереть пыль, проветрить гостевые комнаты и кабинет/тренажерный зал. На столе стояла пишущая машинка, стук которой я слышала вчера вечером. Наверное, Ной вытащил ее из какого-то шкафа, так как раньше я ее не видела. Машинка была классической, гладкой и черной, с элегантными золотыми буквами спереди: Corona.

Из нее торчал лист с напечатанным текстом.

«Не делай этого!» – велела я себе, но ноги сами собой понесли меня к столу. «Мне нужно вытереть пыль. Это входит в мои обязанности», – оправдывала я себя.

Взгляд прошелся по бумаге один раз, второй, и я опустилась в кресло, как магнитом притянутая к словам, напечатанным без ошибок, несмотря на слепоту. Видно, Ной прекрасно управлялся с машинкой, работая на «Планету Х». Вот уж действительно не «тупой спортсмен». Вот оно – доказательство.

Глава?

Однажды в Перу я, как и все, посетил Мачу-Пикчу[29]29
  Мачу-Пикчу – таинственный город инков. Расположен в Андах на высоте 2450 метров на территории Перу, над долиной реки Урубамба.


[Закрыть]. Только я не пошел к Уайна-Пикчу[30]30
  Уайна-Пикчу – горный хребет в Перу, вокруг которого река Урубамба делает поворот. Поднимается над Мачу-Пикчу.


[Закрыть] вместе с сотнями других туристов. У меня было особое разрешение, благодаря которому я поднялся на Серро-Мачу-Пикчу один перед рассветом. Это не самый высокий хребет, на который я восходил, – все лавры принадлежат Эвересту. Но восхождение на Пикчу было совсем не легким: ветер, крутой и извилистый путь, густой и душный влажный лес. Стояло лето. Если быть точным, двадцать пятое декабря[31]31
  Лето в Перу приходится на декабрь – февраль. Самый жаркий период – декабрь – апрель.


[Закрыть]. Я взошел на вершину один около трех часов утра и ждал восхода солнца. Мой рождественский подарок самому себе.

Я был на задании от «Планеты Х» и держал наготове свою цифровую камеру. Когда восточный горизонт озарили первые лучи солнца, фотоаппарат за шесть тысяч баксов чуть не выпал у меня из рук.

Свет забрезжил сквозь густой туман расплавленным тусклым золотом. Мне представился потерянный бог, бродящий по земле с высоко поднятым над головой фонарем, ищущий, как и я, то, чего никогда не найдет. Но это совершенно не важно, ведь главное – само путешествие. Только оно. Восторг от достижений, открытий новых горизонтов, границ и краев.

Свет становился ярче, проливался в трещины и ущелья окружающих гор, расписывал небеса золотыми, фиолетовыми и оранжевыми оттенками.

Он становился все интенсивней, пока весь Перу и весь мир не легли у моих ног. Со всех сторон меня обступали одетые в зелень горы. Они словно бросали мне вызов подняться вверх, в самую высь, увидеть, что там, за гранью. Река Урубамба змеей-альбиносом вилась по изумрудной растительности внизу, а знаменитые руины с такой высоты казались на фоне гор мелкими царапинами на камне.

От представшей взору красоты перехватывало дыхание, сердце сладко щемило. Я взял себя в руки, чтобы сделать хотя бы несколько снимков. Мне не хотелось смотреть на прекрасное зрелище сквозь линзы объектива. Мне хотелось видеть все своими глазами. Наслаждаться. Это не просто наставал новый день, это было воплощение всех новых дней. Мир будто не существовал, пока его не коснулся свет. А потом этот мир стал моим.

Только моим.

Это случилось три года назад. За прошедшее время я совершил десятки смертельно опасных трюков, от которых хохотал и купался в эйфории триумфа. Но ничто не могло сравниться с тем мгновением, когда я сидел в одиночестве на горе.

Я думал, что после несчастного случая я больше никогда не испытаю то чистое и неподдельное блаженство, которое ощутил в Перу. Я потерял этот шанс, когда камни лишили меня зрения. Эйфория бесконечных возможностей была утрачена мной навсегда.

А потом я встретил Шарлотту.

У меня перехватило горло. Я подскочила с кресла, словно оно ударило меня током, и развернулась, ожидая увидеть стоящего позади Ноя, разгневанного тем, что я сунула нос куда не следовало. Но ни у двери, ни в коридоре никого не было.

Я медленно опустилась в кресло и перечитала последний абзац, снова и снова, пытаясь его понять. Ной пишет о том, что я помогаю ему выходить на улицу из дома, вот и все. Как его помощник. Верно?

«Эйфория бесконечных возможностей», – пробормотала я, и губы расплылись в улыбке, а на душе стало радостно и тепло.

Слова Ноя заполнили мой разум, и все мысли об уходе с работы тотчас испарились.

Ной

Следующую неделю я старался держать дистанцию между собой и Шарлоттой. В те дни, когда мы не ели вместе и не выходили прогуляться, я находился в своем маленьком персональном аду, мучительно ожидая того приемлемого обществом часа, когда я мог отойти ко сну. Но даже если мы проводили время вместе, оно тянулось томительно долго. Мы возвращались с прогулки, я слушал ее игру на скрипке, а потом шел в свою комнату к аудиокнигам, еде навынос и прочей чуши, которую делал все эти месяцы.

Интересно, что случится, если я приглашу Шарлотту на ужин?

На свидание.

Мне представилось, как я сижу за столом, вокруг другие посетители ресторана, и я опрокидываю бокал с напитком на платье Шарлотты или гоняю по тарелке стейк в безуспешной попытке его нарезать.

«Ей будет все равно».

Это правда. Шарлотта видела меня обнаженным, блюющим, бьющимся головой об пол и шкафчики, как долбаная обезьянка в клетке. Неловкий ужин с этим не сравнить.

«Ты знаешь, что не заслуживаешь ее».

И это правда. Я не заслуживаю ее. Пока. Но возможно…

На прогулках мы каждый раз все больше углублялись в парк, и Шарлотта подробно описывала пейзаж, дорожки, корявые деревья и прогуливающихся или вышедших на пробежку людей. Если она говорила, что на улице пасмурно, я просил ее описать мне облака, оттенки белого и серого, цвет неба перед дождем и садящееся солнце. Иногда ее потрясающие описания раскрашивали мой черный мир, и мне казалось, что не все потеряно.

Но порой слушать ее было пыткой, и я чувствовал себя мазохистом, который не останавливает своего мучителя. Я проглатывал эти описания как горькую пилюлю, пытаясь убедить себя, что мне этого достаточно.

Шарлотта чувствовала, когда я в плохом настроении, и колебалась, не желая причинять мне боль. Однако она всегда выполняла мои просьбы, поскольку, как я ей однажды напомнил, она – мой работник, а я – ее босс.

Бывали дни, когда мне далеко не раз приходилось напоминать об этом самому себе.

Утро выдалось пасмурным, но тучи не предвещали дождя. Во всяком случае, так сказал парень по радио. Я лежал на постели, с самого рассвета слушая все передачи подряд, и чувствовал себя отвратительно. Другим словом мое состояние не описать. В реабилитационном центре меня предупредили о резких перепадах настроения. Я с тошнотворным страхом ожидал очередной мигрени.

Гребаные таблетки я на этот раз держал при себе с мыслью, что избавлю от этого зрелища Шарлотту, пережив ее в одиночестве. Но боль все не приходила, и вместо нее внутри медленно закипала ненависть. Мной вдруг овладело безумное желание выбраться из дома. Я больше ни минуты не мог находиться в этой чертовой комнате и слушать отвратную утреннюю передачу. Мне хотелось лишь одного: выйти на улицу и пройтись как нормальному человеку.

Я принял долгий холодный душ в надежде успокоиться. Внутри туго свернулась злость, готовая прорваться наружу, а я пообещал Шарлотте, что она больше никогда не пострадает от моей ярости.

Она казалась счастливой, как и всегда, когда я предложил ей прогуляться. Но на этот раз мы повернули от входной двери не вправо, как обычно, а влево, на запад. Я, естественно, сразу остановился.

– Куда это мы?

– Мне захотелось пойти в другое место, – ответила Шарлотта.

Я выпустил ее руку.

– А чем тебе не угодил Центральный парк?

– Мы идем в парк, просто не такой большой, – она вздохнула на мое молчание. – Можно, это будет сюрпризом? Небольшим? Мне кажется, он тебе понравится.

«Дай ей это и не веди себя как придурок».

Я снова взял ее за руку и попытался загладить свою резкость глупой шуточкой:

– Ты меня не на стрельбище ведешь? Я слегка растерял навык.

Шарлотта рассмеялась. Ее смех был музыкой, которую я не заслуживал слышать.

– Как ты угадал?

После десяти минут ходьбы асфальт под ногами сменился гравием. Я поморщил нос.

– Пахнет собачьим дерьмом. Или это Гудзон так воняет?

– Эм… первое. Мы на собачьей площадке.

– Зачем, ради всего святого, ты привела меня на собачью площадку? Надеюсь, мы здесь не для того, чтобы встретиться с тренером собак-поводырей? Это ведь не подстава?..

– Успокойся, пожалуйста, – попросила Шарлотта. – Мне показалось, что небольшая перемена придется тебе по вкусу, вот и все. Мы просто пришли в другой парк.

Я пробормотал извинения, и она подвела меня к скамейке. Мне сразу полегчало. Я чувствовал широкое свободное пространство вокруг, поблизости тек Гудзон. Не знаю, почему меня это успокоило, но безудержный порыв убежать отсюда немного поутих.

Рядом послышался гудящий звук, и перед глазами встала четкая картина летящего фрисби. Затем раздался звук скребущих о гравий когтей и громкое собачье дыхание.

Шарлотта поцокала языком.

– Сюда, собачка, ко мне! О, да ты у нас красавица! – ее голос стал громче. Наверное, она повернулась ко мне. – Хаски. Очень красивая девочка. Льдисто-голубые глаза, белый низ, серо-черный верх. Она похожа на волка, однако со своим болтающимся языком выглядит ничуть не свирепее маленького щенка. Хочешь с ней поздороваться?

Я не хотел, но больше мне не хотелось обижать Шарлотту. В любом случае, у собаки на этот счет было свое мнение. Судя по звукам, она подошла ко мне, после чего я почувствовал на своих коленях тяжелые лапы.

Выругавшись, я дернулся назад, но пес не сдвинулся с места, кажется, надеясь на угощение. Уже начав отодвигаться, я вдруг погрузил пальцы в ее шерсть. Погладил собаку по голове, по шелковистым ушам, по загривку. Пес дышал мне прямо в лицо своим вонючим дыханием и поскуливал, а потом положил морду мне на руку. Я понял, зачем Шарлотта привела меня сюда. Чтобы обострить мои притупившиеся из-за однообразия еды и аудиокниг чувства: обоняние и слух.

Боже, эта девушка – чудо.

Сердце болезненно сжалось. Как же мне хотелось быть достойным ее, быть здоровым для нее.

Послышался шорох гравия, чьи-то шаги.

– Простите за это, – произнес мужской голос. – Мы пытаемся отучить Кону приставать к людям. Идем, Кона.

Собака отошла, и я почувствовал на освободившейся руке ладонь Шарлотты.

– Было приятно, согласись?

– Да, – ответил я. Меня все еще терзала резкая смена настроений, напоминающая качели или американские горки. Я попытался делать то, что советовали в реабилитационном центре: сосредоточиться на чем-то позитивном. – У меня ощущение большого открытого пространства.

– Так и есть. Здесь невероятно просторно. Я подумала, тебе понравится смена локации.

– Перемены, да. А что насчет тебя? Наверное, устала от монотонных и скучных ежедневных дел?

– Не устала. И мне не скучно, – поспешила ответить Шарлотта. – К тому же это моя работа. Я должна помогать тебе…

– Да-да, но если бы ты могла сейчас отправиться куда угодно, то куда бы поехала? – я махнул рукой на черное ничто перед собой. – Я имею в виду за пределы этого города. Любую точку мира.

– Я бы поехала в Вену, Австрию. Или в Зальцбург. Или туда и туда.

– Почему?

– Там жил и работал Моцарт. Я хотела бы увидеть, где он родился, пройтись по тем же улицам, по каким ходил он.

– Он твой любимый композитор?

– Это еще мягко сказано. Я слегка помешана на нем.

Шарлотта засмеялась, но смех прозвучал натянуто. Мое плохое настроение сказывалось на ней и нервировало ее.

– Это его произведения ты играешь каждый день?

– Нет, я играю Мендельсона. Помнишь, когда я впервые сыграла для тебя? Когда забыла в доме скрипку и вернулась за ней? Вот тогда я играла Моцарта, – ее голос потеплел. – Для тебя.

Я так сильно стиснул челюсти, что удивительно, как зубы не раскрошились.

Ты, Шарлотта, должна играть на сцене переполненных залов. А не для меня. Не трать на меня свое время и талант.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она, потому что я молчал. – Плохой день?

Я не ответил.

– Ты бы, наверное, уже объехала всю Европу, если бы с детства посвятила себя музыке, – глухо сказал я. – И уже раз десять увидела бы Вену.

– Возможно. Я не хотела уезжать из Монтаны. Видимо, не была готова. Вряд ли я добилась бы больших успехов вдалеке от дома. Даже Джульярд казался мне другим концом света. Я была домоседкой и заучкой в школе.

– И почему меня это не удивляет? – с легкой небрежностью в голосе спросил я, давая понять, что дразню ее.

– Ужас, правда? – рассмеялась она. – Я обожаю выступать. Полное погружение в музыку тебя и всего зала – потрясающее чувство, лучше его просто нет. Но дома я тоже была счастлива.

– И не жалеешь об этом? Даже сейчас?

– Нет. Благодаря этому я провела больше времени с Крисом. Я бы ни на что на свете не променяла эти воспоминания.

Мягкость ее слов, ее милая честность… они действовали на меня как бальзам на рану. Напряженность начала покидать меня, и тут что-то ударило по сетчатому ограждению за нашими спинами. Не знаю, что именно: летающий диск или мяч. Но я понятия не имел, что за нами вообще есть забор, хотя мог бы догадаться. Здесь должно быть ограждение, чтобы собаки не разбежались. Проще говоря, я очень неприятно удивился. Поднялся на ноги, осторожно обошел скамейку, вытянув перед собой руки, и нашарил сетку-рабицу.

– Я не знал, что здесь забор, – я просунул пальцы в прорези сетки и сжал их, уставившись вперед. На реку? На видимый горизонт? На ничто. Потому что лично я ничего не видел.

– Ной?

Пальцы так сильно сжимали сетку, что та больно впивалась в кожу. Я заставил себя разжать их и спокойно, насколько только это возможно, сказал:

– Я хотел бы вернуться домой.

Обратный путь мы проделали в полном молчании.

В коридоре Шарлотта сообщила:

– Я собираюсь позже встретиться с друзьями и сходить с ними в бар. После обеда. Ты хочешь на обед еду из ресторана, или мне приготовить что-нибудь для нас? Я подумываю о жареном цыпленке с диким рисом…

– Я не голоден, – ответил я, стараясь не показаться неблагодарным засранцем. Уверен, попытка с треском провалилась.

– О, ладно.

– Перекушу чем-нибудь позже. Иди, Шарлотта, развлекись с друзьями.

– Ты не хочешь… пойти со мной?

Я знаю, какой ценой дался ей этот вопрос. Я порывался пригласить ее на свидание, но так и не собрался с духом. Наверное, тот прыжок со скалы лишил меня и хребта. С другой стороны, неустанное желание сбежать пожирало меня изнутри, и чем скорее я окажусь подальше от Шарлотты, тем лучше для нее.

– Нет. Спасибо, Шарлотта, сегодня я не в настроении. Мне лучше отдохнуть. Но я благодарен тебе за приглашение.

Я отвернулся и стал подниматься по лестнице, не дожидаясь ее ответа.

В комнате я упал на постель и просто лежал, ничего не делая. Внизу раздался звук закрывающейся двери. Шарлотта ушла. Часы сказали, что еще нет четырех. Впереди часы ожидания.

Мысли вернулись к нашей прогулке на собачьей площадке. Я спросил у Шарлотты, куда бы она отправилась, словно мог прожить жизнь за нее. Точно мог сбежать от своей тьмы, наблюдая жизнь глазами Шарлотты. Мне хотелось лишь одного: освободиться из кромешного заточения. Сбежать из этой комнаты в таунхаусе. С Земляничных полей. С собачьей площадки с ее огороженным забором простором. Сбежать от всего того, что сводится для меня к одному и тому же.

Не имеют значения ни названия, ни размеры мест. Неважно, дует там ветер или нет; собаки там или люди; или просто есть кресло, и в ухо мне бубнит чей-то голос. Для меня это все едино. Тюрьма беспросветного мрака.

И я должен вырваться из нее.

Шарлотта

Я проводила взглядом поднимающегося по лестнице Ноя. Отчего-то сжалось сердце и на глазах выступили слезы. У Ноя сегодня «плохой день», это очевидно. Пришла мысль никуда не уходить, но выражение его лица, его голос… В них читалась и слышалась глубокая боль. Я выглядела и говорила так в первые месяцы после смерти Криса, и тогда мне хотелось лишь остаться одной. Душевная рана Ноя более свежая, чем моя, и она еще заживает.

Я стала собираться на встречу. Надела синее платье-рубашку по колено с замысловатым рисунком по вороту: ромбами, вышитыми толстой бордовой нитью. Потом причесалась, пока волосы не засияли и не легли вокруг плеч красивой волной. Я жалела, что собираюсь не на свидание с Ноем, на котором мы бы танцевали медленный танец под огнями Бруклинского моста и я бы описывала ему восход солнца так, чтобы он видел его столь же ясно, как когда-то в Мачу-Пикчу.

Потому что я – его бесконечные возможности.

Отражающаяся в зеркале девушка мило покраснела.

– Ты ищешь беды на свою голову, – сказала я ей. – Снова.

Но она не слушала меня.

Мы встретились всей компанией в баре «Джин Палас» в Ист-Виллидж. Шикарный фасад заведения сиял в наступающей ночи золотой отделкой на черном ониксе. Регина, Майк, Фелиция, Мелани и Саша уже сидели в верхнем ряду, находившемся на помосте и огибавшем одну сторону бара. Я поднялась к ним, и Регина с Мелани подвинулись, чтобы я села между ними.

– Ну? – ринулась в бой Регина, стоило Майку сунуть мне в руку джин с тоником, фирменный напиток бара. – Как прошло прослушивание в филармонии?

– Эм… я не прошла его, – ответила я, радуясь тому, что мы все сидим бок о бок. Регина не поймает меня на лжи, но один взгляд Мелани, и меня раскусят. – Но это не страшно, – поспешила добавить я. – Я не была готова на все сто процентов, – и это еще мягко сказано.

Регина торжественно подняла бокал для тоста:

– Пятерку за усилия, Конрой. Мы рады, что ты снова в деле. Эти олухи из филармонии не знают, что потеряли.

– Угу, – я сделала большой глоток джин-тоника и почувствовала на своей руке ладонь.

– Хей, – голос Мелани был необычайно мягок, что для нее совершенно не характерно. – Я горжусь тобой. Знаю, тебе нелегко это далось.

– Да…

– Но как все было? Что ты сыграла? Нервничала?

Мелани я лгать не могла. Наша дружба не терпела лжи.

– Я не хочу сейчас об этом говорить.

– Конечно, конечно. Выпей, расслабься. Отпразднуй свой первый шаг по дороге к скрипичным концертам. Пусть она поскорее уведет тебя от личного ассистирования.

Слабо улыбнувшись, я сделала еще один долгий глоток. Очень долгий.

Ребята обсуждали оркестры, в которых играли или хотели получить место. Регина завела разговор о своей музыкальной вечеринке, до которой, и она мне об этом частенько напоминала, оставалась всего неделя.

Пришло мое время идти за выпивкой для всех. Я попросила Мелани пойти со мной и помочь мне, и пока мы ждали своей очереди у сверкающей барной стойки, призналась во лжи.

– Я не ходила на прослушивание, – выпалила я как на духу.

Лицо Мелани исказилось от волнения.

– О, милая, все до сих пор так плохо?

– Все еще хуже. Я не струсила и не облажалась, Мел… – я вцепилась в руку подруги. – Я забыла. Совершенно забыла об этом.

Волнение на ее лице сменилось замешательством, брови сошлись под густой темной челкой.

– Ты… забыла? Добилась прослушивания в Нью-Йоркский филармонический оркестр и забыла на него пойти?

– Я практикуюсь каждый день, – сказала я, – но не понимаю, для чего. Я делаю это механически и бесцельно. Я не нахожу в этом радости. Ты ведь получаешь радость от игры? Ты играешь не ради денег или славы, а потому что если не будешь этого делать, то разум взорвется? Ты знаешь, как это происходит. У меня тоже так было, но я больше не чувствую этого и не знаю, как вернуть себе это ощущение.

Мелани слушала мое признание в шумящей вокруг толпе.

– Дело в Ное, да? – сузила она глаза.

– Что? Нет! Это не его вина. Я даже не думала об этом прослушивании, Мел. Совершенно о нем забыла. Не из-за того, что Ной слишком требователен и отнимает все мое время. Поверь, если бы он знал об этом прослушивании, то сам бы пинком отправил меня на него.

– Ему необязательно отнимать у тебя время, чтобы мешать. Он занял не все твое время, а все твои мысли.

Этого я отрицать не могла. И, наверное, ответ был написан у меня на лице.

– Боже, – охнула подруга. – Ты в него влюбилась? Он засранец!

Два парня, стоявшие перед нами, обернулись с ухмылками.

– Нечего пялиться, двигайтесь давайте, – шикнула на них Мелани и перевела взгляд на меня. – Или нет?

– Только не в отношении меня. В отношении себя – возможно, что сказывается и на других. Не знаю. Он твердит, что недостоин меня.

– Может, тебе стоит прислушаться?

Мне вспомнился напечатанный текст, найденный мною в кабинете Ноя.

– Может, но у меня противоречивые мысли по этому поводу. Я не понимаю, говорит ли он так, потому что я ему небезразлична и он пытается меня защитить, или все его слова – ложь. Вариация на тему «дело не в тебе, а во мне».

Очередь сдвинулась вперед. По моему прошлому опыту работы за барной стойкой бармен обратит на нас внимание не ранее чем обслужит еще трех человек.

– В любом случае, это неважно, – продолжила я. – Ной – глубокомыслящий человек. И умный. Еще он нежный и чуткий, чего другие не видят. Да и вряд ли он сам осознает эти черты своего характера. Он обладает даром красноречия и беспокоится о других. Если бы он примирился со своей слепотой и научился жить с ней… У него был бы шанс, – возможно, у нас был бы шанс.

Мелани смотрела на меня, поджав губы.

– Что?

– Черт, ты по уши влюбилась.

– Знаю, – простонала я. – Если уж я влюбляюсь, то теряю от любви голову. Ничего не могу с собой поделать. Даже если знаю, что, упав, разобьюсь на миллион осколков, – я вздохнула, но губы сами собой изогнулись в легкой улыбке. – Никогда не делаю ничего наполовину.

– Что?

– Ничего.

– Слушай, я не знаю, что происходит между тобой и Лейком, но ты уже недели сидишь взаперти в этом таунхаусе. Какой бы у вас там ни был договор, ты должна вернуться в игру. Приходи на вечеринку Регины. Вместе с ним, если хочешь, но приходи. Побудь среди своих и просто… напитайся музыкой. Хорошо?

– Хорошо. Обещаю прийти.

– Да, да, – грустно рассмеялась подруга. – Постарайся об этом не забыть. Кстати, я знаю, как разрешить твое замешательство в отношении Лейка.

– Да что ты? – скрестила я руки на груди.

– Ага. Есть одно волшебное средство. Каждый раз срабатывает, представляешь? – Мелани наклонилась ко мне. – Поговори с ним.

Легкость и расслабленность пятничного вечера, вместе с двумя выпитыми джин-тониками, начали испаряться по дороге домой. Я не боялась говорить с Ноем, я просто не осознавала необходимости этого. Мои чувства к нему походили на растрепанный клубок, но отрицать их существование я больше не могла. Своим признанием Мелани я словно дала призраку обрести плоть и кровь. Но чем ближе поезд подъезжал к моей станции, тем сильнее живот сводило от нервозности.

Почти бегом поднявшись по ступенькам крыльца, я сунула ключ в замочную скважину, однако дверь сразу подалась. Она уже была открыта, а я всегда ее запираю. Всегда.

Я вошла внутрь и закрыла дверь за собой. В доме было темно, но Ною свет не нужен, поэтому он не стал бы его включать. И это успокоило бы меня, если бы в доме не стояла мертвая тишина.

– Ной?

Такое ощущение, будто я позвала в пустоту. Не последовало ни ответа, ни шороха. Ни скрипа паркета, ни музыки, ни шагов. Ничего.

Я бросила сумочку и кофту на кровать в своей комнате и поднялась на второй этаж. Пусто и темно. Я включила свет возле лестницы. Ничего. «Ты паникуешь безо всякой на то причины. Он наверху, как обычно, читает или спит». Но по коже бегали мурашки, а нервы были натянуты до предела, и на этот раз от тревоги. Что-то не так. Я это чувствовала.

Я поспешила на третий этаж.

– Ной? – позвала я у двери хозяйской спальни.

Тишина.

Я толкнула дверь. Постель пустовала, как и кресло у окна. Я кинулась в комнату, затем в ванную, потом заглянула в обе гардеробные. Пусто.

– Не паникуй, – велела себе. – Только не паникуй.

Я выбежала в коридор. Проверила тренажерный зал, гостевую спальню и туалет. Я обыскала даже шкафы, но нигде не нашла Лейка.

– Ной? Ты где?

Я торопливо спустилась на второй этаж и направилась в гостиную у кухни, которую не видно с лестницы. Я молила о том, чтобы Ной уснул на диване, но там его тоже не оказалось. Я заглянула в неиспользуемую столовую, в бельевой шкаф, в ванную, даже в кухонную кладовку. Каждый раз, как мои поиски заканчивались ничем, сердце стучало быстрее и громче.

– Ной! Это не смешно!

И снова тишина.

Я сбежала на первый этаж и обыскала все там: вдруг Ной тихо спустился вниз, пока я была наверху, или решил подышать свежим воздухом на заднем дворе? Первый этаж тоже был пуст, а дверь, ведущая на задний двор, заперта.

Мой объятый ужасом разум более не мог отрицать очевидного.

Ной ушел.