Текст книги "Смертная чаша весов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/smertnaya-chasha-vesov-113726.jpg)
Автор книги: Энн Перри
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– А симптомы… – прервал его Монк на этот раз очень мягко.
Какова бы ни была причина смерти – вернее, кто бы ни был этой причиной, – он не мог не сожалеть о человеке, чью кончину сейчас так клинически холодно расследовал. Все, что детектив слышал о Фридрихе, позволяло считать его человеком мужественным и стойким. Он пожелал следовать велению своего сердца и заплатил за это желание сполна и не жалуясь. Это был человек, способный на грандиозную любовь и жертвы, и, может быть, наконец он решил подчиниться зову долга и был за это убит.
– Озноб, – ответил Галлахер, – липкость кожи. – Он сглотнул и стиснул руками колено. – Боли внизу живота, рвота… Думаю, на этой почве и началось кровотечение. Потом появилась потеря ориентации, головокружение, онемение конечностей, впадение в кому и, наконец, смерть. Если говорить точно, он умер от остановки сердца. Короче, сэр, налицо были все симптомы внутреннего кровотечения.
– Скажите, а есть яды, которые при отравлении ими дают такие же симптомы? – поинтересовался Монк, нахмурившись. Ему не хотелось задавать этот вопрос.
Врач уставился на него непонимающим взглядом.
Сыщик подумал о тисовых деревьях в конце живой изгороди из остролиста, о каменной вазе, белеющей на темной зелени. Всем хорошо известно, что узкие тисовые листья, похожие на иголки, очень и очень ядовиты. И все в доме имели к ним доступ. Достаточно было прогуляться в саду – самый что ни на есть естественный поступок на свете.
– Так есть такие яды? – повторил Уильям свой вопрос.
Стефан переступил с ноги на ногу.
– Да, конечно, – неохотно ответил Галлахер. – Существуют тысячи разновидностей ядов. Но зачем, ради всего святого, такой женщине было отравлять своего мужа? Это ведь совершенно бессмысленно!
– А листья тиса могли дать такие же симптомы? – настаивал Монк.
Медик задумался так надолго, что Уильям уже хотел повторить свой вопрос.
– Да, – сказал наконец Галлахер. – Могли. – Лицо у него стало совсем белым.
– Именно такие симптомы? – не отступал сыщик.
– Ну… – Доктор колебался, и лицо стало совсем несчастным. – Да… я не могу считаться экспертом в этой области, но иногда случается видеть деревенских ребятишек, запихавших себе в рот листья тиса. И женщины, как известно, – он замолчал на мгновение и затем грустно продолжил: – Используют их, пытаясь вызвать выкидыш. В соседней деревне примерно восемь лет назад от этого умерла молодая женщина.
Стефан опять пошевелился.
– Но ведь Гизела ни на минуту не выходила из комнат Фридриха, – сказал он тихо. – Даже если его и отравили, она из всех была меньше всего способна это сделать. И поверьте, если б вы знали Гизелу, вам бы никогда и в голову не пришло, что она может кого-то просить доставить ей яд. Никогда в жизни она не поставила бы себя в такую роковую зависимость от кого бы то ни было.
– Но ведь все это чудовищно! – жалобно сказал Галлахер. – Надеюсь, вы сделаете все возможное, чтобы разрушить такие мрачные подозрения и, по крайней мере, очистить от них доброе имя несчастной женщины!
– Мы сделаем все возможное, чтобы найти истину и доказать ее, – многозначительно пообещал Монк.
Галлахер в этом нисколько не сомневался. Он встал и схватил руку сыщика.
– Спасибо, сэр! Вы снимаете бремя с моей души. И если я еще могу вам чем-нибудь помочь, то, пожалуйста, скажите. И вы тоже, конечно, барон фон Эмден. Всего хорошего, джентльмены, всего хорошего.
– Ну, вряд ли мы что-то установим, – заметил Стефан, когда они с детективом уселись в коляску и Монк взял в руки вожжи. – Возможно, это был тисовый яд… но Гизела его отравить не могла.
– Да, по всей видимости, это так, – согласился Уильям. – Боюсь, нам еще предстоит проделать довольно длинный путь.
Глава 3
Эстер Лэттерли, о которой недавно вспоминали и Монк, и Рэтбоун, знала об их причастности к судебному делу принцессы Гизелы и графини фон Рюстов и вообще слышала немало всяких толков об этом предмете.
После возвращения из Крыма, где при осаде Севастополя она вместе с Флоренс Найтингейл была сестрой милосердия в госпитале для раненых, мисс Лэттерли продолжала работать сиделкой и няней, но главным образом в частных домах. Сейчас она только что закончила ухаживать за пожилой дамой, выздоравливающей после неудачного падения, и была не у дел. Поэтому женщина с радостью встретила свою приятельницу и бывшую патронессу леди Калландру Дэвьет. Калландре было хорошо за пятьдесят, и она выглядела старше своих лет, что могло не очень понравиться ей самой, если бы она снизошла до беспокойства на этот счет. Лицо у нее было умным и свидетельствовало о твердом характере, но даже самый пылкий поклонник никогда не назвал бы ее красивой. Слишком много силы было во всем ее облике, а еще больше – эксцентричности. У нее была очень приятная горничная, которая много лет назад оставила попытки укладывать волосы леди Калландры в изящную прическу. Если они как-то держались в пределах, ограниченных шпильками и заколками, это уже можно было считать большой победой.
А сегодня миссис Дэвьет была растрепанной даже больше обычного. Она вплыла в дом с охапкой цветов и с очень возбужденным и целеустремленным видом.
– Это для вас, дорогая, – возгласила леди Калландра и положила цветы на столик в маленькой гостиной Эстер. Последняя не нуждалась в более просторном жилище и вряд ли сняла бы такое, даже если б это позволили ее средства, потому что дома, да еще в гостиной, она задерживалась очень редко.
– Хотя и не думаю, что у вас есть частая возможность ими любоваться, я их все-таки принесла, потому что они такие прекрасные, – заявила ее гостья.
Затем Калландра опустилась на ближайший стул, и ее кринолин задрался углом, а юбка легла криво. Она рассеянно хлопнула по ней, но положение юбки осталось прежним.
Эстер села напротив и с непритворным вниманием приготовилась слушать гостью.
– Спасибо, во всяком случае, – кивнула она на цветы.
– Есть один случай, и я была бы очень рада, если б вы могли оказать помощь, – начала Дэвьет. – Это молодой человек, с которым я, однако, очень мало знакома. Он сначала представился как Роберт Оливер – несколько утрированный англицизм, – наверное, по той причине, что он родился в Англии и чувствует себя здесь совершенно как дома. Однако его настоящее имя Олленхайм, и его родители, барон и баронесса, – экспатрианты из Фельцбурга.
– Фельцбурга? – удивленно переспросила молодая медсестра.
Теперь она понимала, откуда проистекает заинтересованность Калландры. Леди Дэвьет покровительствовала Уильяму Монку, помогая ему продержаться в трудные времена, а он в ответ делился с нею самыми сложными или волнующими эпизодами из своей практики частного сыщика.
– Понятно, – кивнула женщина.
– Нет, вы не понимаете, – возразила, улыбаясь, Калландра. – Это не имеет никакого отношения к Гизеле и графине фон Рюстов, насколько мне известно.
Внезапно ее лицо омрачилось и выразило глубочайшее сожаление, и она продолжила рассказывать:
– Молодой Роберт очень серьезно заболел лихорадкой, и, когда кризис прошел, оказалось, что он недвижим от пояса и ниже. Он не встает с постели и нуждается в постоянной заботе сиделки. До сих пор при нем постоянно находятся врач, мать и домашние слуги, но ему требуется и уход профессиональной сиделки. И я взяла на себя смелость предложить вас в силу трех убедительных причин.
Эстер слушала молча, но со все возрастающим интересом.
– Во-первых, и самых главных, – усердно стала перечислять Калландра, – Роберт пострадал и, очевидно, очень серьезно. Он, может быть, никогда не встанет на ноги. И если так, то ему будет крайне тяжело с этим примириться. Ему потребуется вся помощь, которую может оказать мудрый человек. А у вас, моя дорогая, большой опыт, как у сестры милосердия на войне, ухаживавшей за молодыми людьми с самыми ужасающими увечьями. И вы знаете лучше других, как ему помочь. Вторая причина – это то, что Роберт знаком с Викторией Стэнхоуп. Некоторое время, когда мы расследовали убийство бедняжки Пруденс Бэрримор, – лицо миссис Дэвьет исказилось от боли и незабытой любви, – я провела некоторое время с Викторией и узнала, что она стала жертвой инцеста и неудачно сделанного аборта, в результате которого навсегда получила неизлечимую физическую травму. Она испытывает почти постоянные боли, иногда очень сильные, и не имеет перспективы выйти замуж, потому что будет не в силах исполнять супружеские обязанности[4]4
Об этом рассказывается в романе Э. Перри «Смерть внезапна и страшна».
[Закрыть].
Калландра подняла руку, чтобы Эстер ее не перебивала, и заговорила быстрее:
– Я была с нею, когда она познакомилась с Робертом, и их сразу же потянуло друг к другу. Разумеется, я поспешила удалить Викторию, чтобы предупредить трагедию. Но теперь положение изменилось. Роберт тоже пострадал. И мужество и порядочность этой женщины способны помочь ему примириться с этим изменившимся положением.
– А если он выздоровеет? – быстро спросила медсестра. – А она полюбит его, но сама навсегда останется ущербной? Что тогда?
– Не знаю, – согласилась с ней Калландра, – но если он не выздоровеет, то она как раз тот человек, который может спасти его от отчаяния, и, таким образом, она сама поверит в собственную ценность и благое предназначение. И как ужасно будет, если мы со своими страхами помешаем этому!
Эстер колебалась, разрываемая надвое этими противоречиями.
Ее подруга гораздо прозорливее взвешивала последствия, и в ее глазах не было нерешительности.
– Я истинно верю, что хуже сожалеть о том, что можно было сделать, но это не было сделано, чем о принятом решении, которое оказалось неудачным, – сказала она убежденно. – Вы, по крайней мере, согласны попробовать?
Мисс Лэттерли улыбнулась.
– А ваш третий довод? – вспомнила она.
– Вам нужно место, – бесхитростно заключила Калландра.
Да, это было верно. После разорения и смерти отца у Эстер не осталось собственных средств. Не желая зависеть от брата, она, следовательно, должна была сама содержать себя, используя способности, отпущенные ей природой. Нельзя сказать, что женщину очень расстраивала такая необходимость. Работа давала ей независимость и делала ее жизнь более интересной, а она высоко ценила и то и другое. Конечно, стесненность в средствах была ей меньше по вкусу, но ведь так живет большинство людей…
– Буду очень рада сделать все, что в моих силах, – искренно ответила Эстер, – если барон и баронесса Олленхайм согласятся меня взять на работу.
– А я уже об этом позаботилась, – ответила решительная Каллендра. – И чем скорее вы займете это место, тем лучше.
Мисс Лэттерли встала.
– О, – прибавила ее гостья, сверкая глазами. – Между прочим, Оливер Рэтбоун принял к защите дело графини фон Рюстов.
– Что?! – отпрянула медсестра и застыла на месте. – Извините, что вы сказали?
Калландра повторила.
Мисс Лэттерли круто повернулась и пристально взглянула на нее.
– Тогда, значит, это дело важнее, чем может показаться на первый взгляд. И надо молиться за его успех, – сказала она.
– А Уильям, по просьбе Оливера, расследует это дело. Поэтому я обо всем и узнала, – прибавила леди Дэвьет.
– Понимаю. – На самом деле Эстер совсем ничего не понимала. – Так, значит, если вы уверены, что барон и баронесса Олленхайм меня ждут, я должна собрать саквояж и явиться к ним, – сменила она тему.
– Буду рада вас подвезти, – великодушно предложила ее приятельница. – Их дом находится на Хилл-стрит, около Беркли-сквер.
– Спасибо.
* * *
Калландра хорошо подготовила почву, и барон с баронессой с радостью приняли профессиональную помощь Эстер. Бремя забот о сыне было тяжелым для родительской любви. Они глубоко страдали. Баронесса Дагмара произвела на мисс Лэттерли впечатление женщины, которая во времена менее напряженные, когда ее не давили горе и тревоги, была, очевидно, прекрасна собой. Но сейчас она побледнела от усталости, от бессонных ночей у нее под глазами залегли тени, и она не имела ни времени, ни желания одеваться наряднее.
Барона Бернда тоже глубоко мучила тревога, но он ценой больших усилий старался скрывать ее, как подобает мужчине и аристократу. Тем не менее он был в высшей степени любезен с Эстер и не скрыл своего облегчения при виде нее.
Сам Роберт Олленхайм был молодым человеком, возможно, лет двадцати, с приятным лицом и густыми светло-каштановыми волосами, прядь которых падала ему на лоб слева. В нормальном, здоровом состоянии он, наверное, показался бы медсестре красавцем. Даже сейчас, измотанный недавней лихорадкой, лежащий в постели, слабый и все еще страдающий от болей, Роберт все же нашел в себе силы любезно приветствовать Эстер, когда она представилась как его новая сиделка. Наверное, он сознавал всю серьезность своего состояния и не раз опасался навсегда остаться инвалидом, хотя никто об этом даже не заикался.
В том, что касалось физической стороны, Лэттерли считала свой уход за ним нетяжелым. Его надо было кормить, создавать ему самые удобные условия, стараться облегчить боли и устранять дискомфорт. Было необходимо следить, чтобы он часто пил бульон и укрепляющий чай, и постепенно увеличивать порции его еды. Доктор приходил регулярно, и сиделке не надо было принимать ответственные решения. Проблема заключалась в душевном состоянии пациента и его родных: всех мучила тягостная мысль, насколько полным будет его выздоровление. Никто не упоминал о параличе, но дни шли, а ноги молодого человека были по-прежнему бесчувственны, нижняя часть его тела не обретала способности двигаться, и поэтому страхи всё возрастали…
Эстер не забывала о чрезвычайно необычном деле, которым сейчас занимались Монк и Рэтбоун. Раз или два она слышала, как его обсуждают Бернд и Дагмара, не зная о ее присутствии.
– А что, смерть принца Фридриха принесет большие политические перемены? – спросила мисс Лэттерли как бы между прочим спустя неделю после приезда. Они с Дагмарой в этот момент убирали в комод чистое белье, принесенное прачкой. С тех самых пор, как Эстер познакомилась с Монком и узнала об убийстве Джослина Грея[5]5
Об этом рассказывается в романе Э. Перри «Чужое лицо».
[Закрыть], у нее стало в обычае расспрашивать знакомых о делах, которые он вел, чтобы помочь ему возможными нужными сведениями.
– Да, наверное, – ответила баронесса Олленхайм, внимательно разглядывая угол наволочки. – Сейчас много толкуют о возможности воссоединения германских княжеств под одной короной, что, естественно, означает исчезновение нашей независимости. Прусский король очень к этому стремится, а, как известно, Пруссия очень воинственна. А добыча у нее будет большая: Бавария, Ганновер, Гольштейн, Вестфалия, Вюртемберг, Саксония, Силезия, Померания и Люксембург, не говоря уже о Нассау, тюрингских землях, Гессен-Касселе и, главное, Бранденбурге. И хотя Берлин ужасно скучный город, он очень хорошо расположен, чтобы стать нашей общей столицей.
– Вы хотите сказать, что все немецкие княжества могут объединиться в одно государство? – спросила Эстер, никогда прежде об этом не задумывавшаяся.
– Да, об этом сейчас много говорят, хотя не знаю, может ли это когда-нибудь случиться.
Дагмара взяла в руки другую наволочку.
– Вот эта прохудилась. Палец можно просунуть в дырку; ей конец, если не починить… Некоторые из нас стоят за объединение, другие – против. Герцог уже очень дряхл и, возможно, больше года-двух не протянет. А потом герцогом станет Вальдо, а он сторонник объединения.
– А вы? – Возможно, этот вопрос был нескромным, но Эстер спросила, не подумав. Он так естественно вытекал из сказанного ее собеседницей… Та немного поколебалась, прежде чем ответить. Руки ее застыли на белье, а брови нахмурились.
– Не знаю, – ответила она наконец. – Я не раз об этом думала. В таких вещах надо быть очень осмотрительными. Сначала я была непримиримо настроена против объединения, желая сохранения нашего суверенного естества. – Прямо взглянув на Эстер, баронесса закусила губу, словно опасалась рассмеяться при воспоминании о такой глупости. – Наверное, с вашей, английской точки зрения, это неумно, тем более что ваша страна – сердце величайшей империи в мире, но для меня это многое значило.
– Но это вовсе не глупо! – искренне возразила медсестра. – Знать, кто ты и что ты, – условие счастья.
Внезапно она с болью подумала о Монке, потому что три года назад с ним произошел несчастный случай: он был ранен и совершенно потерял память. Несчастный не узнавал в зеркале самого себя. Мисс Лэттерли имела возможность наблюдать, как он болезненно переживал, когда в его сознании всплывали обрывки прошлого или когда какое-то событие заставляло его думать и гадать, кто он и что он. Даже сейчас Уильям помнил только фрагменты из прошлого, причем разрозненные. Не все воспоминания были приятны, и некоторые из них нелегко было принять, но основная их масса таилась за пределами сознания, и он не мог обрести их, а спрашивать, что было, тех, кто мог это знать, ему было мучительно. Слишком много среди них было его врагов, соперников или просто тех, с кем он работал, но на кого не обращал тогда внимания.
– Знать свои собственные корни – большой подарок судьбы, – вслух сказала Эстер. – И если их по собственному желанию вырвать, можно заполучить смертельную рану.
– Но ранит также и непризнание того факта, что жизнь меняется, – задумчиво ответила Дагмара. – И если мы будем выступать против объединения, хотя другие государства, по-видимому, стремятся к этому, это может привести нас к изоляции от мира. Или, что гораздо хуже, спровоцировать войну. Тогда нас могут проглотить без нашего на то согласия.
– Неужели? – Сиделка взяла у хозяйки худую наволочку и положила ее в отдельную стопку.
– О да. – Олленхайм взяла простыню. – И гораздо лучше стать частью объединенной большой Германии, чем быть завоеванной, как прусская провинция. Если б вы знали хоть что-нибудь о прусских политиках, то думали бы так же, как я, поверьте. В душе король Пруссии – неплохой человек, но даже он не может держать в узде армию или бюрократов с землевладельцами. Именно на этой почве происходили революции сорок восьмого года в других странах. Некий средний класс стремится получить права, некоторую свободу – печати и литературы, – а еще, более широкое избирательное право.
– В Пруссии или в вашей стране?
– Да, в сущности, повсюду. – Дагмара пожала плечами. – В тот год почти во всей Европе прошли революции, и только Франция как будто выиграла на этом. Но Пруссия, уж конечно, нет.
– И вы думаете, что, если вы попытаетесь отстоять свою независимость, может вспыхнуть война?
Эстер ужаснулась при одной только мысли об этом. Она слишком близко была знакома с реальностями войны – изуродованные тела на полях сражений, физические страдания, увечья и смерть… Для нее война являлась не отвлеченной политической идеей, а бесконечной и все увеличивающейся мукой, измождением, страхом, летним зноем и зимним холодом, иногда кончающимся смертью. Ни один здравомыслящий человек, кто хоть раз видел войну, не захочет ее опять, если только ему не угрожает оккупация и рабство.
– Да, война возможна, – донесся до девушки, словно издали, ответ Дагмары, хотя она стояла в шаге от нее в коридоре, выходившем на залитую солнцем лестничную площадку. Мысленно Эстер сейчас бродила очень далеко. Она снова видела себя в кишащем крысами госпитале, рассаднике всяческих болезней, в Скутари, и в кровавой бойне на Балканах и в Севастополе.
– Многие люди делают деньги на войне, – мрачно продолжала баронесса, забыв о простынях. – Они видят в ней прежде всего возможность нажиться на продаже оружия и амуниции, лошадей, солдатских рационов, военного обмундирования и тому подобного.
Эстер невольно прищурилась. Навлекать ужасы войны на любой народ, только чтобы нажить на этом капитал, – это казалось ей самым отъявленным пороком и проявлением низости.
Дагмара ощупала край простыни, рассеянно водя пальцем по вышитым цветам и монограмме.
– И не дай боже, чтобы дело дошло до войны, – сказала она. – Фридрих выступал за независимость, даже если придется воевать за нее, но я не знаю, кто еще так думал и кто мог бы возглавить нас в борьбе. Как бы то ни было, теперь это уже не важно. Фридрих мертв, да он и не вернулся бы без Гизелы. По всей вероятности, герцогиня не позволила бы ему вернуться с нею, чего бы это ни стоило.
Теперь Эстер просто вынуждена была спросить:
– А он мог бы вернуться один, если б это было необходимо для спасения страны и ее независимости?
Хозяйка дома пристально поглядела на медсестру, и внезапно лицо ее стало замкнутым и жестоким, а взгляд – отчужденным.
– Не знаю. Я привыкла думать, что не вернулся бы… но теперь не знаю, – призналась она.
* * *
Прошел день, потом другой и третий… Лихорадка у Роберта прошла. Он начал есть как обычно и получать удовольствие от еды. Раны его быстро заживали. Каждый раз, меняя бинты, Эстер с удовлетворением отмечала, как хорошо они рубцуются. Отеки и кровоподтеки почти исчезли. Но молодой человек по-прежнему ничего не ощущал в ногах, и их движение не восстанавливалось.
Бернд каждый вечер навещал сына, сидел около его постели и говорил с ним. Естественно, Лэттерли при этом уходила из комнаты больного, но она знала из случайных замечаний и отношения ко всему Роберта после ухода отца, что барон все еще – по крайней мере внешне – уверен в излечении сына. Он думал, что надо просто ждать, что больному необходимо дать время окрепнуть. Барон знал много случаев, когда человек совершенно выздоравливал только несколько месяцев спустя после болезни.
Дагмара вела себя подобным же образом, но, уходя от Роберта и оставаясь наедине с Эстер на лестничной площадке, не скрывала своего беспокойства.
– По-видимому, ему совсем не становится лучше, – сказала она, пытаясь сдерживаться, на четвертый день после их с Лэттерли обсуждения германской политики. Глаза у нее потемнели, а тело в платье из тонкой шерсти с отложным белым воротничком напряглось от волнения. – Может быть, я нетерпелива и слишком тороплю события? Я думала, что сейчас он уже должен бы двигать ногами. А он все лежит неподвижно. И я не смею даже спросить его, о чем он думает, лежа вот так.
Ей отчаянно хотелось, чтобы сиделка уверила ее в обратном, она жаждала услышать слово ободрения, которое рассеяло бы ее страхи хотя бы на время.
А что лучше и что хуже – сказать правду или солгать в таком случае? Этого медсестра не знала. Ведь вера и надежда на лучшее всегда имеют значение, а в будущем они должны иметь значение еще большее?
– Наверное, вам не надо ни о чем спрашивать, – ответила Эстер. Она уже повидала многих мужчин, которым угрожало пожизненное увечье и потеря конечностей, уродство лица или тела. – Есть такие трудности, которые никому не под силу облегчить. Остается в таких случаях лишь стоять в стороне и ждать, пока не потребуется твоя помощь или не надо будет облегчить боль. Это время придет, рано или поздно. Он сам обо всем скажет, когда будет готов к этому. Возможно, его немного развеет чье-нибудь посещение. Кажется, леди Калландра упоминала о мисс Виктории Стэнхоуп, которая сама пострадала и могла бы ободрить… – Девушка осеклась, не зная, как закончить фразу.
Дагмара была явно неприятно поражена услышанным и уже хотела отвергнуть это предложение, но ее собеседница продолжила:
– Помощь может оказать кто-то не очень близкий, не слишком явно высказывающий тревогу.
– Да, – согласилась баронесса с проблеском надежды. – Да, возможно, ей это удастся. Я его спрошу.
* * *
На следующий день Виктория Стэнхоуп, все еще худая, бледная и двигающаяся с известным трудом и весьма неловко, пришла к Эстер, и та снова представила ее Роберту…
Дагмара сомневалась, прилично ли молодой незамужней женщине посещать молодого человека, даже находящегося в подобных обстоятельствах, но переменила мнение, увидев Викторию и заметив ее застенчивость и явную физическую ущербность, а помимо всего прочего еще и оглядев ее платье, которое кричало об отсутствии средств и солидного общественного положения. То, что говорила эта девушка умно и с чувством собственного достоинства, напротив, располагало в ее пользу. Фамилия Стэнхоуп была знакома баронессе Олленхайм, вот только она не могла вспомнить, почему и в какой связи.
Вскоре Виктория уже стояла с Эстер на лестничной площадке. Теперь, когда наступил момент свидания, мужество изменило ей.
– Я не в силах войти к нему, – прошептала мисс Стэнхоуп. – Что я могу ему сказать? Он меня и не вспомнит, а если вспомнит, то лишь потому, что я резко с ним обошлась. Что ж, как бы то ни было… – Она глубоко вздохнула и повернула побелевшее лицо к Эстер. – Как быть с моей семьей? Он вспомнит, что произошло, и не захочет иметь со мной никаких дел. Я не могу…
– Положение вашей семьи не имеет никакого отношения к вам, – ласково ответила Лэттерли и коснулась руки Виктории.
– Роберт – слишком справедливый человек, чтобы осуждать вас за это. Идите и думайте о его потребностях, а не о себе, и обещаю, вам не о чем будет потом сожалеть.
Медсестра сразу же поняла, насколько смело такое утверждение, однако Виктория улыбнулась и не пошла на попятный.
Она опять глубоко вздохнула и затем постучала в дверь.
– Можно войти?
Роберт посмотрел на нее с интересом, когда она заглянула в комнату. Эстер, естественно, подготовила его к этому посещению и удивилась, как ясно он помнил короткую встречу с Викторией в прошлом году.
– Пожалуйста, войдите, мисс Стэнхоуп, – сказал он, чуть-чуть улыбаясь. – Прошу прощения за столь неказистое гостеприимство, которое я могу вам оказать, но сейчас я не в лучшей форме. Пожалуйста, садитесь. Вот сюда, – и он указал на кресло около кровати, – оно очень удобное.
Девушка вошла, села и сделала такое движение, словно хотела поправить юбку. Новый стальной обруч иногда мог поставить ее в неловкое положение, хотя был лучше прежнего, сделанного из кости. А потом она усилием воли заставила себя пренебречь условностями и позволила складкам юбки лечь, как они того хотели.
Эстер ожидала неизбежного «как вы себя чувствуете?», и Роберт тоже приготовился дать на этот вопрос традиционный ответ.
– Полагаю, что теперь, когда лихорадка и сильные боли прошли, вам стало ужасно скучно? – спросила Виктория. Когда она говорила, у нее немного дрожала голова.
Олленхайм удивился, а потом широко улыбнулся.
– Вот не ожидал от вас такого вопроса! – заметил он. – Да, мне скучно. И я ужасно устал уверять всех и каждого, что чувствую себя нормально и гораздо, гораздо лучше, чем на прошлой неделе. Конечно, я читаю, но иногда у меня в ушах начинает звенеть от тишины и мое внимание отвлекается. Мне хочется звуков, мне хочется что-то слышать. Я устал от того, что являюсь объектом действий других людей, а сам бездействую.
Внезапно он покраснел, поняв, что чересчур откровенен с почти незнакомой молодой женщиной.
– Извините! Вы же пришли сюда не только потому, что добры и просто желаете выслушать мои жалобы. Но ко мне все очень, очень добры, это так!
– Конечно, добры, – согласилась Виктория, тоже улыбаясь и в первый раз выглядящая раскованной. – Но этим ничего нельзя изменить. А что вы читали?
– «Тяжелые времена» Диккенса, – ответил он, поморщившись. – Признаюсь, это не слишком веселое чтение. Разумеется, мне жаль этих людей, – добавил он поспешно. – Но с ними мне не по себе. Я засыпаю, и мне снится, что я тоже живу в Коктауне.
– А можно мне принести вам что-нибудь другое? – предложила Стэнхоуп. – Может быть, что-нибудь веселое? – Она перевела дыхание. – Вы читали «Книгу нонсенса» Эдварда Лира?
Больной удивился.
– Нет, но думаю, мне она понравилась бы. Во всяком случае, она может стать прекрасным убежищем от реальностей Коктауна.
– Именно так, – подтвердила Виктория, – в ней представлены все виды комической чепухи и странные типы вроде старой особы из Лидса и старика с Запада.
– Пожалуйста, принесите! – оживился Олленхайм.
– И в книге есть, конечно, рисунки, – прибавила его гостья.
Эстер была довольна. Она потихоньку вышла из комнаты и спустилась в холл, где ее ожидала Дагмара.
* * *
Виктория Стэнхоуп посетила Роберта еще два раза, и каждый раз оставалась у него все дольше.
– Мне кажется, ее присутствие идет ему на пользу, – сказала баронесса Олленхайм, когда горничная проводила гостью к Роберту в четвертый раз. – Он, по-видимому, очень рад ее видеть, а она очень милое дитя и была бы просто хорошенькой, если бы… – Тут она запнулась. – О господи, как это безжалостно с моей стороны, правда?
Они с мисс Лэттерли стояли в саду, освещенные ранним осенним солнцем. Это была очаровательная комната с металлической, выкрашенной в белый цвет, мебелью, затененная пальмами в кадках и широколистными тропическими растениями. Воздух был напоен сладким густым ароматом поздних лилий.
– В ее семье произошло нечто ужасающее, – добавила баронесса печально. – Боюсь, это лишило ее, бедняжку, всех шансов на благополучное будущее.
Дагмара, естественно, имела в виду шансы Виктории на замужество. Другой желанной жизненной цели для благовоспитанной молодой девицы не существовало, если только она не была очень богата или не обладала выдающимся талантом либо великолепным здоровьем и одновременно жгучим желанием потрудиться на ниве благотворительности. Эстер не сказала матери Роберта, что шансы мисс Стэнхоуп на эти перспективные для женщины поприща были уничтожены задолго до того, как ее семью постигли позор и поношение. Только сама Виктория могла решить, рассказать обо всем или сохранить свою историю в тайне. Будь сиделка на ее месте, она никогда и никому не рассказала бы ничего.
– Да, – ответила она, – наверное, вы правы.
– Как же это несправедливо! – слегка покачала головой Дагмара. – Никогда не знаешь, что тебя ждет впереди. Полтора месяца назад я и предположить не могла, что с Робертом произойдет несчастный случай. И теперь я не знаю, что нас всех ожидает.
Она не смотрела при этом на Эстер, возможно, намеренно, и после мгновенного колебания, словно не желая слышать, что ей ответят, поспешила добавить:
– Бедная принцесса Гизела должна чувствовать то же самое. Год назад в это время она имела все, чего только могла пожелать. Мне кажется, все женщины на свете ей завидовали, хотя бы немного. – Женщина улыбнулась. – Что касается меня, то это так. Разве все мы не мечтаем, чтобы нас любил красивый и обворожительный мужчина – и любил так страстно, что даже смог бы отказаться от короны и трона, только бы не разлучаться?
Медсестра вернулась мыслью в свои восемнадцать лет и вспомнила о своих тогдашних мечтах.
– Да, наверное, так и есть, – ответила она нерешительно и со странным желанием защитить ту девушку, которой когда-то была. Юная мисс Лэттерли чувствовала себя такой умной и неуязвимой и в то же время отличалась невероятной наивностью.
– Большинство из нас примиряются с действительностью, – продолжала баронесса, – и в конце концов даже находят ее вполне приятной. Гизела осуществила свою мечту… и все было прекрасно… до этой весны. А потом Фридрих умер и оставил ее в безутешном горе. Это был такой… союз душ! – Дагмара повернулась к Эстер. – Вы знаете, что они никогда не расставались? Он любил ее так сильно, что никогда не отрывал от нее взгляда, все время хотел видеть ее, слушать ее, слышать, как она смеется… Он все так же сильно был очарован Гизелой, как двенадцать лет назад.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?