Текст книги "Смертная чаша весов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/smertnaya-chasha-vesov-113726.jpg)
Автор книги: Энн Перри
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Да, наверное, было бы только естественно завидовать такой любви, – честно ответила медичка. – Нелегко быть ее свидетелем и не желать подобной же для себя.
Если б она, Эстер, когда-нибудь была влюблена в принца, то ее рана никогда бы не зажила. Она бы все время мучилась вопросом: почему не возбудила в нем такую же ответную любовь, чего в ней для этого не хватало? Веселости или шарма, нежности или быстроты понимания, щедрости натуры или чувства чести? Или она просто была не слишком привлекательна и внешне, и в сфере интимной любви, о которой получала представление только в мечтах и в чувственных снах? И ведь, может быть, такая же рана бередила душу Зоры фон Рюстов все эти годы и в конце концов довела ее до легкого безумия…
Дагмара тем временем рассеянно подбирала случайные сухие листья и отщипывала увядшие волоски с пальм.
– А какой он был, принц? – спросила Эстер, пытаясь вообразить начало любовного романа между Гизелой и Фридрихом.
– На вид? – улыбнулась Олленхайм.
– Нет, я имею в виду, как человек. Чем он любил заниматься? Если бы мне пришлось провести вечер в его обществе, например за обедом, что бы мне больше всего запомнилось?
– До того, как он встретился с Гизелой, или после?
– Расскажите, как было бы в любом случае!
Дагмара, забыв о растениях, сосредоточенно нахмурилась.
– Ну, до его встречи с Гизелой вы все время думали бы, до чего он обаятелен. – Она улыбнулась своим воспоминаниям. – У Фридриха была самая прекрасная на свете улыбка. Он так умел смотреть, словно ему действительно было интересно вас слушать. И никогда не возникало впечатления, что это только из вежливости. Нет, всегда казалось, что он словно ожидает от вас чего-то особенного и не хочет упустить такую редкую возможность. А после встречи с Гизелой было только ощущение, что ему приятно ваше общество.
Лэттерли тоже невольно улыбнулась. У нее потеплело на душе при мысли о том, что, может быть, она встретит человека, который станет ей так же предан. Неудивительно, что Гизела любила Фридриха. Какой же одинокой и несчастной она должна чувствовать себя сейчас! И, словно недостаточно одиночества и страшной потери, которая затмила для нее свет мира, – теперь еще и появилось это кошмарное обвинение… Господи, ну почему Рэтбоун взялся защищать Зору?! Что его заставило? Наверное, новообретенный рыцарский титул помутил его разум – когда королева коснулась мечом его плеча, она, видимо, задела его голову.
– И после того, как он встретил Гизелу… – продолжила рассказ Дагмара, и Эстер вновь заставила себя прислушиваться. Она совсем упустила из виду, что спрашивала, как было «потом».
– Да? – отозвалась мисс Лэттерли, пытаясь не показать, что мысль ее бродит где-то вдалеке.
– Мне кажется, он стал другим, – задумчиво ответила баронесса. – Его уязвляло, что окружающие не принимали Гизелу, и именно потому, что он так ее любил. Но Фридрих никогда не был очень близок со своей семьей, особенно с матерью. Он был печален, отправляясь в изгнание, но, думается, в сердце своем верил, что однажды его позовут обратно, и тогда все увидят и оценят достоинство Гизелы и распахнут ей объятия.
Дагмара посмотрела на узкий проход к окнам, осененный широколистными пальмовыми ветвями.
– Помню день его отъезда. Люди стояли вдоль улиц. Многие женщины плакали, все желали ему добра и кричали: «Да благословит вас Бог!», махали носовыми платками и бросали ему цветы.
– А Гизела? Как они относились к Гизеле? – спросила медсестра.
– Они ее отвергали, словно она похитила Фридриха у всех нас.
– А что представляет собой его брат?
– Вальдо? О! – Баронесса Олленхайм рассмеялась, словно вспомнила что-то забавное. – Он совсем не так красив и блестящ, не так обаятелен, как Фридрих, но постепенно мы научились его ценить. И разумеется, его жена всегда пользовалась любовью и уважением. А это, знаете, очень меняет дело. Возможно, Ульрика в каком-то смысле права. Не думала прежде, что так много зависит от того, с кем тебя соединил брак… В сущности, лишь сейчас, когда вы стали меня расспрашивать, я осознала, как сильно изменились оба брата с течением времени. Вальдо стал сильнее духом, мудрее и научился завоевывать расположение народа. Мне кажется, когда человек сам счастлив, это делает добрее и окружающих, как вы считаете?
– Да! – с большим чувством ответила Эстер. – Да, это именно так. А что было с графиней фон Рюстов после того, как Фридрих и Гизела уехали? Она по нему скучала?
Дагмару, по-видимому, этот вопрос удивил.
– Не знаю, – сказала она. – Но поступки она совершала очень странные. Например, отправилась в Каир, а оттуда на лодке по Нилу до Карнака. Однако мне неизвестно, связано ли это каким-нибудь образом с Фридрихом или она все равно бы куда-нибудь поехала. Мне Зора нравилась, но не могу сказать, что я когда-либо ее понимала. У нее в голове самые причудливые идеи.
– Например?
– Ну, например, о том, чего могут достигнуть женщины.
Олленхайм покачала головой и слегка рассмеялась.
– Она даже предлагала всем женщинам образовать союз и отказаться иметь сношения с мужьями, пока те не предоставят нам какую-то политическую власть. Я хочу сказать, что она в этом отношении просто сумасшедшая! Но, разумеется, Зора тогда была еще очень молода.
Что-то всколыхнулось в памяти Эстер.
– По-моему, есть такая древнегреческая драма на подобный сюжет… – Она наморщила лоб.
– Древнегреческая? – удивилась Дагмара.
– Да. Женщины решили таким образом остановить войну между двумя городами… или что-то в этом роде.
– Да? Не знаю такой пьесы. Но, как бы то ни было, идея абсурдная.
Лэттерли не стала спорить, но подумала, что образ мыслей графини фон Рюстов не так уж чужд ее собственным размышлениям на этот счет, как она предполагала прежде. Хотя Эстер могла представить реакцию Рэтбоуна, если б она высказала подобную идею… Подумав об этом, девушка рассмеялась.
Баронесса ошибочно истолковала ее смех и тоже заулыбалась, забыв о старых трагедиях и о нынешних угрожающих обстоятельствах на то время, пока они с сиделкой шли по зимнему саду, вдыхая запахи цветов и влажной зелени. А потом мисс Лэттерли направилась посмотреть, как там Роберт.
Как всегда, поднявшись по лестнице, она молча прошла по площадке и остановилась перед дверью своего пациента, приоткрытой примерно на фут, так как поняла, что у него в гостях женщина. Эстер заглянула в спальню, не желая прерывать их разговора.
Комната была залита солнечным светом. Облокотившись спиной на подушки, Роберт лежал, улыбаясь и не отрывая внимательного взгляда от Виктории. Она читала ему отрывок из книги Томаса Мэлори «Смерть короля Артура» – историю любви Тристана и Изольды. Голос у нее был нежным и взволнованным, пронизанным ощущением трагичности повествования, но в нем было и что-то еще, какая-то музыка вечности, которая уносила слушателя из тихой комнаты больного в элегантном лондонском доме в иные сферы, где царило волшебство обреченной любви и вселенской страстной жажды обладания. Эстер крадучись отошла назад и скрылась в умывальной комнате, где стояла ее узкая кровать и откуда она всегда могла слышать голос Роберта, когда он ее звал, где занялась приведением в порядок вещей и раскладыванием белья, принесенного прачкой.
Через пятнадцать минут Эстер постучала в дверь, отделяющую ее комнату от спальни молодого Олленхайма, и тихонько приотворила ее, чтобы узнать, не хочет ли он поесть или выпить чашку чая.
– В следующий раз я почитаю о Гибельном Сиденье, о появлении сэра Галахада в Камелоте и о том, как он занял свое место за круглым столом, – отрывисто сказала Виктория. – Эта глава, «Час славы логров», так и дышит храбростью и чувством чести.
Роберт вздохнул. Эстер бросилось в глаза, что он бледен и уголки рта у него печально опустились. Он, наверное, понял наконец, что его спине уже слишком долго не становится лучше? Молодой человек ничего не говорил об этом сиделке, но, вероятно, думал об этом, когда лежал один в своей тихой, опрятной комнате, где каждая мелочь красноречиво свидетельствовала о родительской любви к нему. Они всегда были где-то рядом, то и дело заглядывали к нему, до боли желая хоть чем-то помочь и зная, что ничем существенным не в состоянии облегчить его положение. Их усилия касались только внешнего покрова вещей, а под ним был пожирающий все надежды страх и ужасающий мрак, и родительская любовь не могла их развеять. Они все знали, постоянно думали об этом, но не смели ничего сказать вслух.
И тени под глазами больного говорили о том, что он тоже постоянно думает о безнадежности своего положения.
– Хорошо, – вежливо ответил он Виктории, – вы очень добры.
Девушка пристально глядела на него.
– Но вам эта мысль не очень нравится?
– Нет, – быстро ответил Олленхайм, – это замечательная история и довольно хорошо мне известная. Однако я еще раз с удовольствием ее послушаю в вашем исполнении. Вы так хорошо читаете… – Голос его вдруг замер на последнем слове, несмотря на все усилия быть галантным и благодарным.
– Но вы не хотите слушать о героях, которые могут сражаться, умело действовать мечами и скакать на лошадях, в то время как вы сами прикованы к постели и не можете двинуться с места, – сказала мисс Стэнхоуп.
Эстер почувствовала озноб, пробежавший у нее по коже, словно она наглоталась льда.
Лицо Роберта побелело как мел. Он так долго молчал, что медсестра уже опасалась, как бы он не сказал чего-либо необратимого.
Если Виктория и испугалась, она превосходно это скрывала. Девушка оцепенела, выпрямив плечи и высоко подняв голову.
– Были времена, когда я тоже этого не хотела, – сказала она совершенно спокойно, но голос у нее зазвенел. Воспоминание причинило ей боль.
– Но вы ведь можете ходить! – вырвалось у Роберта так, словно произнести эти слова было физически мучительно.
– Долгое время не могла, – ответила его гостья почти беспечно, – и теперь, когда я хожу, мне все еще больно.
Голос у нее задрожал, щеки вспыхнули от стыда и унижения, и под слишком тонкой кожей резче обозначились скулы.
– Я хожу плохо. Я неуклюжая, – вздохнула она. – Натыкаюсь при ходьбе на вещи. А у вас ничего не болит.
– Я… – Молодой человек хотел было возразить, но понял, что для этого нет оснований. Физическая боль у него действительно почти прошла. На смену ей теперь пришли отчаянные, непреходящие нравственные муки от сознания, что он осужден на вечное заключение, потому что его ноги неподвижны.
Виктория промолчала.
– Мне жаль, что вам больно, – сказал наконец Роберт. – Но я бы предпочел боль, лишь бы иметь возможность двигаться, даже неуклюже, чем лежать всю оставшуюся жизнь, словно капуста на грядке.
– А я бы предпочла возможность красиво возлежать в шезлонге, – ответила его собеседница зазвеневшим от слез голосом. – Я бы предпочла, чтобы почтенная семья, благородные люди окружали меня любовью, и я знала, что они всегда будут обо мне заботиться и мне не грозят холод, голод и одиночество. И я бы наслаждалась сознанием, что боль не вернется. Но никто из нас не может выбирать. И возможно, вы все-таки снова научитесь ходить. Вы же не знаете…
И опять Роберт долго молчал.
Стоя за дверью, Эстер боялась вздохнуть, чтобы ее не услышали.
– А боль у вас не проходит? – спросил Олленхайм.
– Нет. И мне сказали, что она не пройдет.
Больной хотел было еще о чем-то спросить – может быть, о средствах к существованию Виктории и о том, почему она боялась холода и голода, но, даже чувствуя себя глубоко несчастным, он не осмелился быть столь неделикатным.
– Мне жаль, – только и сказал он.
– Конечно, жаль, – согласилась мисс Стэнхоуп. – Но знаете, это не помогает – не помогает сознание, что не вы один так страдаете. Я знаю, как это бывает. Мне тоже это понимание не помогло.
Молодой человек откинулся на подушках и отвернулся от девушки. Мягкая каштановая прядь упала ему на лоб, но он не обратил на это внимания. Солнечный свет рисовал яркие квадраты на полу.
– Полагаю, сейчас вы скажете, что и мне со временем станет легче, – с горечью заметил он.
– Нет, не скажу, – возразила Виктория. – Иногда становится лучше, иногда наступают плохие дни, но когда вы не в ладах с телом, можно довериться уму.
На этот раз Роберт ничего не ответил, и его собеседница медленно поднялась. Она стояла вполоборота, и Эстер увидела, что она плачет.
– Извините, – сказала мисс Стэнхоуп мягко. – Я, наверное, не должна была всего этого говорить. Слишком поспешила. Надо было подождать. А может быть, совсем не мне надо было об этом вам говорить. Но я поступила так потому, что ваши близкие, которые вас так любят, очень и очень страдают, хотя никак не могут представить себе ваше положение. – Виктория слегка покачала головой. – Они не уверены, можно говорить с вами откровенно или нет, и не знают, как все сказать. Они не спят ночами, сердце у них рвется от боли, они беспомощно взвешивают все «за» и «против» и не могут прийти ни к какому решению.
– Но вы-то смогли! – Роберт повернулся к ней, очень рассерженный. – Вы сами страдали и сами все знаете. И поэтому имеете право решать, что мне сказать, и как, и когда?
У девушки было такое выражение лица, словно ей дали пощечину, но она отступила.
– А что бы изменилось завтра или на следующей неделе? – спросила она, стараясь говорить твердо, хотя и не совсем в этом преуспела. Виктория стояла в неловкой позе, и Эстер с порога могла видеть, как она старается встать поудобнее, чтобы уменьшить постоянную боль. – Вы лежите один и задаете себе все один и тот же вопрос, – продолжала мисс Стэнхоуп. – И не смеете сказать себе правду, даже в мыслях, как будто она станет от этого еще большей реальностью. Отчасти вы уже можете принять эту реальность, а другая часть вашего сознания сопротивляется ей и настаивает, что это все не такая уж и неправда. И возможно, для вас оно так и останется. Но сколько можно бороться с самим собой?
Роберт ничего не ответил. Он молча смотрел на Викторию, а секунды тем временем безвозвратно убегали.
Девушка глубоко вздохнула, выпрямилась и сделала неверный шаг к двери, чуть не опрокинув по дороге стул.
– Спасибо за удовольствие совместного чтения о страданиях Тристана и Изольды, – произнесла она. – Мне понравилось ваше общество и дружное парение наших умов. Доброй ночи.
И, не ожидая ответа, она раскрыла дверь пошире, вышла на лестничную площадку и стала спускаться вниз.
Эстер не входила к Роберту до самого ужина. Он лежал все в той же позе, в какой был, когда уходила Виктория, и вид у него был несчастный.
– Я не хочу есть, – сказал он наконец, осознав присутствие рядом сиделки. – И не говорите мне, что есть полезно. Мне это пользы не принесет. Я подавлюсь куском.
– А я и не собираюсь, – тихо ответила Лэттерли. – Я совершенно с вами согласна. Наверное, вам надо побыть одному. Закрыть дверь? И попросить, чтобы вас никто не беспокоил?
Молодой человек удивленно посмотрел на нее.
– Да, да, пожалуйста.
Медсестра кивнула, закрыла одну дверь, потом другую и оставила гореть только маленькую лампу. Если ее подопечный заснет в слезах, пусть никто об этом не узнает и не вспомнит об этом впоследствии.
Глава 4
Эстер знала, что Роберт провел беспокойную ночь, но она также знала, что помочь ничем не сможет, и поэтому ее вмешательство было бы непростительно.
На следующее утро, войдя к пациенту, мисс Лэттерли застала его еще спящим. Он был бледен и выглядел очень молодым и очень усталым. Этому человеку недавно исполнилось двадцать лет, но в чертах его лица было еще много мальчишеского, и чувствовалось, что он одинок и страдает. Она не стала его беспокоить. Завтрак вряд ли сейчас имел большое значение.
– С ним все в порядке? – с беспокойством спросила Дагмара, встретив Эстер на лестнице. – Его дверь была плотно закрыта всю ночь, и я не решилась войти.
Она слегка покраснела, и сиделка поняла, что баронесса, наверное, приоткрывала дверь и слышала, как Роберт плачет. Медсестре нетрудно было представить себе страдания матери. Душа ее должна была терпеть невыносимые муки еще и от сознания того, что ей остается только терпеть и ради сына она обязана скрывать свои страдания.
Мисс Лэттерли не знала, что ей сказать. Может быть, не следует больше скрывать правду? Иначе это будет сознательная и явная ложь.
– Наверное, он начинает понимать, что не сможет больше ходить, – сказала Эстер сбивчиво.
Дагмара хотела что-то сказать, но голос изменил ей. Слов было много, но никакое красноречие тут не помогло бы. Сиделка поняла, о чем она думает. С минуту баронесса стояла неподвижно, но потом, будучи не в силах взять себя в руки, сбежала по лестнице в холл и закрыла за собой дверь утренней гостиной, где она могла побыть в одиночестве.
Эстер опять поднялась. На душе у нее стало тяжело. Роберт проснулся довольно поздно. В голове у него стучало, а во рту пересохло. Медсестра помогла ему сесть в кресло рядом с постелью. В госпитале Скутари она научилась поднимать обессилевших и обезножевших, даже если мужчины были выше и тяжелее, чем этот молодой человек. Мисс Лэттерли принесла тазик для умывания и бритья, а сама тем временем постелила чистые простыни, переменила наволочки на подушках, хорошо их взбила и поправила одеяло. Она еще не закончила, когда в дверь постучала, а затем и вошла Дагмара.
Роберт уже полностью овладел собой и был очень серьезен. Он отказался от предложения матери помочь ему снова лечь в постель, но, конечно, не справился бы сам, без помощи Эстер.
– Если это мисс Стэнхоуп расстроила тебя вчера, – сказала баронесса Олленхайм, – я пошлю ей вежливую записку, поблагодарю за внимание и попрошу больше не приходить. Все можно уладить, и ты не будешь больше расстраиваться.
– Да она и так, наверное, не придет, – ответил ее сын удрученно. – Я был с нею очень груб.
– Уверена, что не по своей вине… – начала Дагмара.
– Нет, по моей! – отрезал молодой человек. – Не защищай меня, будто я несмышленый ребенок или дурак и не могу отвечать за свои поступки! Я не владею своими ногами, но способность думать осталась при мне.
Его мать заморгала, и на глаза у нее навернулись слезы.
– Прости, – сразу же сказал больной, – но лучше тебе уйти. Я ни с кем сейчас не могу быть вежлив, за исключением мисс Лэттерли. По крайней мере, ей платят за уход, и она, как мне кажется, привыкла к таким, как я, – к тем, кто отвратительно ведет себя с людьми, которым они должны быть только благодарны.
– Ты хочешь, чтобы я ушла? – Дагмара пыталась не показать, как она уязвлена, но это ясно читалось по выражению ее лица.
– Да, хочу! – воскликнул он. – Я презираю себя за то, что делаю тебе больно! Я ненавижу себя за это.
И он отвернулся, не желая видеть мать.
Эстер не знала, стоит ей вмешаться или нет. Может быть, пусть все идет как идет, иначе невысказанная боль будет только жечь души этих людей? Или лучше им ничего больше не говорить? Не будут сказаны слова, за которые необходимо впоследствии извиняться, не останется потом гнетущей неуверенности, простили тебя или не совсем…
– Я все-таки напишу мисс Стэнхоуп, – неуверенно сказала баронесса Олленхайм.
Роберт быстро обернулся в ее сторону.
– Нет! Пожалуйста, не делай этого! Я… я бы хотел сам ей написать. Хочу извиниться. Мне это необходимо, – простонал он и закусил губу. – Не делай за меня все, что можно, мама. Не лишай меня совершенно чувства собственной значимости. По крайней мере, могу же я сам за себя извиниться!
– Да. – Женщина судорожно глотнула, словно в горле у нее что-то застряло. – Да, разумеется. Но ты попросишь ее снова приехать или наоборот?
– Я попрошу ее приехать. Она собирается почитать мне о сэре Галахаде и поисках Святого Грааля. Он его нашел, тебе об этом известно?
– Неужели нашел? – Дагмара заставила себя улыбнуться, хотя по щекам ее текли слезы. – Я… принесу тебе бумагу и бювар. Тебе будет удобно пользоваться чернилами, лежа в постели?
Молодой человек криво улыбнулся.
– Придется научиться, не так ли?
После ланча пришел врач, что он делал почти ежедневно. Этот доктор был очень молод, и поэтому у него еще не выработалась отстраненная профессиональная манера в обращении с пациентом. У него не было того авторитетного вида, который некоторых успокаивает и очень ободряет, а другим, наоборот, кажется снисходительным. Он осмотрел Роберта и задал несколько вопросов непосредственно ему без всякого напускного оптимизма.
Больной был очень немногословен. Эстер чувствовала, что он собирает в кулак все свое мужество и хочет спросить, будет ли он когда-нибудь ходить. Никаких других вопросов он не задавал – для начала ему надо было справиться с самым важным.
– Вы заметно прогрессируете, – сказал наконец врач, закрывая саквояж и обращаясь прямо к Роберту. – То, что вы лежите, не оказывает вредного воздействия на кровообращение.
Дагмара, стоявшая около постели, хотела было о чем-то спросить, но передумала.
– Но мне надо переговорить с мисс Лэттерли по поводу дальнейших процедур, – продолжал медик. – Вам надо избегать появления пролежней и не лежать в одном положении.
Молодой человек набрал в легкие побольше воздуха и сделал глубокий выдох.
– Не знаю, – мягко ответил врач на его невысказанный вопрос. – Я говорю правду, мистер Олленхайм. Не хочу сказать, что обязательно высказал бы правду о том, что вас ждет, если б я ее знал, но я не стал бы вам лгать в этом, клянусь. Не исключена возможность, что нервы были очень сильно повреждены и именно поэтому так долго не восстанавливаются… Не знаю.
– Спасибо, – неопределенно ответил Роберт. – Не уверен, что хотел вас об этом спросить.
Доктор улыбнулся.
Однако внизу, в гостиной, куда его провели Дагмара и Эстер, чтобы он имел возможность одновременно поговорить и с главой семейства, лицо врача стало очень серьезным.
– Итак? – спросил Бернд, и глаза у него потемнели от страха.
– Положение не многообещающее, – ответил медик, поставив саквояж на кресло рядом. – Он ничего не чувствует в нижней части позвоночника.
– Но ощущение вернется! – упрямо возразил барон. – Вы же как-то сказали, что оно иногда возвращается через несколько недель и даже месяцев! И что мы должны вооружиться терпением…
– Я говорил, что чувствительность может вернуться, – поправил его врач. – И я очень, очень сожалею, барон Олленхайм, но вы должны быть готовы и к тому, что она не вернется никогда. И думаю, это несправедливо по отношению к вашему сыну – держать его в неведении насчет его состояния. Конечно, надежда еще есть, но это ни в коей мере не уверенность. Надо иметь в виду и другую возможность и, насколько это в ваших силах, быть к ней готовыми.
– Готовыми?! – ужаснулся Бернд. Его лицо обмякло, словно от удара. – Как мы можем быть к этому готовы? – сердито повысил он голос. – И как мы должны поступать? Купить ему кресло на колесиках? Сказать ему, что он даже стоять никогда не сможет, не то что ходить? Что… что… – Тут он замолчал, будучи не в силах продолжать.
– Мужайтесь, – сказал, поморщившись от жалости, доктор, – но не притворяйтесь, что худшее невозможно. В этом нет никакой гуманности по отношению к нему. Он должен знать все, как оно есть.
– Но неужели ничего нельзя сделать? Я отдам все, что у меня есть… все…
Врач покачал головой.
– Если б такая возможность существовала, я бы вам об этом сказал.
– Что мы можем сделать и как с ним говорить, чтобы он легче воспринял эту правду, если это действительно произойдет? – тихо спросила Дагмара. – Иногда я не знаю, что следует говорить, а о чем лучше умолчать, чтобы ему не было так больно?
– Этого я тоже не знаю, – признался медик. – И никогда не знал. Тут не имеется определенных ответов. Попытайтесь только не показывать ему, как сильно вы огорчены. И не отрицайте правду, если он ее примет. У него своих бед достаточно, не заставляйте его еще мучиться и за вас.
Баронесса кивнула. Ее муж стоял молча и смотрел поверх головы доктора на великолепную картину. На ней была изображена кавалькада всадников, мчащихся галопом. Все они были такими крепкими и сильными, все с такой легкостью и изяществом отдавались ритму быстрой скачки…
* * *
На следующий день Эстер ранним утром вышла в сад, чтобы немного прогуляться, и встретила Бернда, который стоял у клумбы с осенними цветами. Близился конец сентября, так что ранние астры и махровые маргаритки были в полном цвету – симфония пурпурных, сиреневых и красных оттенков. Около клумбы не было увядших лютиков – их срезал садовник, – а дельфиниум уже рассыпал свои семена. Другие летние цветы уже давно отцвели. Пахло влажной землей, и кусты розы-ругозы облетели. Октябрь был не за горами.
Вообще-то Эстер хотела сорвать несколько ноготков, чтобы сделать потом примочку, которая заживляла ссадины и пролежни у тех, кто долго вынужден был лежать в одном положении. Увидев хозяина дома, она остановилась и уже хотела повернуть обратно, не желая ему помешать, когда он увидел ее.
– Мисс Лэттерли! – позвал сиделку Олленхайм.
– Доброе утро, барон, – неопределенно улыбнулась та.
– Как Роберт сегодня утром? – Лицо Бернда озабоченно сморщилось.
– Лучше, – честно сказала девушка. – Мне кажется, от усталости он спал очень хорошо, но он волнуется, придет ли мисс Стэнхоуп.
– Он был очень груб с нею?
– Нет, не очень, просто сказал нечто язвительное.
– Не хотелось бы думать, что он мог кого-то… оскорбить. Собственная боль не извиняет обиду или неприятность, причиненную тем, кто не способен ответить тем же!
Одной фразой Бернд выразил сущность своего собственного социального положения: и врожденную убежденность в своем превосходстве, и нерушимое чувство самодисциплины и чести, неотъемлемое от первого. Медсестра взглянула на его мрачный, но сильный, красивый и выразительный профиль. Барон показался ей очень постаревшей и огрузневшей копией Роберта. Губы его были затенены темными усами, но линии рта у них с сыном были так похожи…
– Он не сказал ей ничего оскорбительного, – заверила девушка собеседника, может быть, не так уж искренне, как прежде. – И мисс Стэнхоуп очень хорошо поняла причину его резкости. Она сама много выстрадала, и ей хорошо знакомы все стадии, через которые проходит страждущий.
– Да, она, очевидно… – Барон заколебался, не зная, как лучше выразить свою мысль. – Она тоже в каком-то смысле потерпела ущерб. Это следствие болезни или несчастного случая, не знаете? Конечно, ей больше повезло, чем Роберту. Она может ходить, пусть даже и неловко…
Эстер заметила выражение уверенности в своей правоте, свойственное человеку, живущему в замкнутом мире своих представлений о том, как живут другие. Она не могла рассказать ему о трагедии Виктории или о драматических событиях в ее семье. Бернд, возможно, и понял бы все правильно, но если нет, нанесенный ею вред был бы необратим. Было бы нарушено право мисс Стэнхоуп на тайну личной жизни, а вместе с тем и ее хрупкая уверенность в себе, которой она с таким трудом достигла.
– Несчастный случай, – ответила Лэттерли. – А потом неудачная хирургическая операция. Боюсь, что после нее она стала испытывать почти постоянную боль, более или менее сильную.
– Сожалею, – серьезно сказал мужчина. – Бедное дитя…
И на этом с данной темой для него было покончено. Необходимость высказать сочувствие была удовлетворена, и Олленхайм даже и помыслить не мог, что Виктория может стать в каком-то смысле слова неотъемлемой частью жизни Роберта. Эта девушка была просто еще одним несчастным человеком, который, однако, проявляет доброту, когда в этом есть нужда. Но когда трудный период минует, она исчезнет с горизонта. Возможно, иногда о ней будут вспоминать с признательностью, но не более того.
Бернд оторвал взгляд от увядших цветов и направил его в сторону ярко цветущих маргариток и астр и на довольно беспорядочное пятно ноготков, пламенеющее на фоне влажного дерна и потемневшей листвы.
– Мисс Лэттерли, если вам вдруг случится узнать какие-либо подробности того несчастного дела, связанного с графиней фон Рюстов и принцессой Гизелой, я бы очень хотел, чтобы вы не упоминали о нем в присутствии Роберта, – попросил внезапно хозяин дома. – Боюсь, оно может стать к началу процесса очень и очень неприятным, если, конечно, процесс не будет предотвращен. А я не хочу, чтобы Роберт расстраивался понапрасну. У моей жены более романтический взгляд на вещи, и ему будет приятнее все знать с ее слов.
– Но мне об этом деле очень мало известно, – честно призналась Эстер. – Понятия не имею, почему графиня фон Рюстов выдвинула подобное обвинение, и даже не знаю, продиктовано оно личными обстоятельствами или политическими. Все выглядит чрезвычайно странно, потому что она явно не сможет доказать обвинение.
Бернд сунул руки в карманы и едва заметно покачнулся на каблуках.
Страсть, владеющая графиней, могла привлечь симпатии медсестры, но ее гораздо глубже занимало участие в этом деле Рэтбоуна. Не так уж важно, если он проиграет дело. Девушка даже втайне надеялась, что проигрыш может пойти ему на пользу, – Оливер стал чересчур самодовольным после посвящения в рыцарский сан. Но ей не хотелось, чтобы он попал в унизительное положение, взявшись за заведомо абсурдное дело. Тем самым Рэтбоун неизбежно отдалился бы от коллег и общества и даже от рядовых людей с улицы, которые всей душой сочувствовали громкой истории романтической любви и желали по-прежнему верить в нее. Никому не может понравиться, когда твою мечту втаптывают в грязь.
– Ну почему она пошла на это? – громко спросила Эстер, прекрасно понимая, что ее вопрос Олленхайму может показаться чересчур фамильярным. – Может быть, ее к этому кто-нибудь понуждает?
Зашумел легкий ветерок, и листья, медленно кружась, стали облетать с деревьев.
Бернд не спеша обернулся и посмотрел на собеседницу. Между бровями у него залегла складка.
– Я об этом не думал. Зора – странная женщина, с большими причудами, но никогда прежде она не поступала столь саморазрушительно. Не могу представить никакой разумной причины для такого обвинения. Гизела ей никогда не нравилась, но она не нравилась и очень многим другим. У нее талант как находить себе друзей, так и создавать врагов.
– А Зора не может действовать по наущению одного из врагов принцессы?
– Таким самоубийственным образом? – Барон слегка покачал головой. – Я бы не сделал ничего подобного ни для кого в мире. А вы?
– Это зависит от того, кто бы хотел заставить меня сделать это и почему.
Эстер надеялась, что Оленхейм еще что-нибудь расскажет о Зоре, и поэтому спросила:
– А как вы думаете, она сама верит в справедливость обвинения?
Мужчина несколько минут обдумывал этот вопрос.
– Мне было бы сложно в это поверить, – сказал он наконец. – Гизела ничего не могла выиграть со смертью Фридриха, она лишь все теряла. Не понимаю, как сама Зора может быть уверена в своей правоте.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?