Текст книги "Искусство слушать"
![](/books_files/covers/thumbs_240/iskusstvo-slushat-175604.jpg)
Автор книги: Эрих Фромм
Жанр: Психотерапия и консультирование, Книги по психологии
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Случается, что в сновидении всплывает что-то случившееся с пациентом тридцать лет назад, когда ему было семнадцать. Однако моя цель – не исторические изыскания. Моя цель – ясное понимание того, что происходит в подсознании сейчас, однако для достижения этой цели очень часто, может быть в большинстве случаев, необходимо увидеть, что пациент переживал, будучи ребенком или подростком. Когда я анализирую себя, а я занимаюсь этим ежедневно, я совершенно намеренно стараюсь почувствовать то, что чувствовал по тому или иному поводу, когда мне было пять или пятнадцать лет; я стараюсь увидеть, что́ во мне сохраняется, постоянно стараюсь поддерживать связь со своим детством, сохранять его живым, потому что это помогает мне осознать происходящее во мне сейчас, чего иначе я не осознаю. Так что цель – не исторические изыскания.
Идея Фрейда заключалась в том, что, если вы переносите в сознание, и не только в интеллектуальную его часть, но со временем и в аффективную, очень важный – патогенный – опыт детства, этот процесс ведет к исчезновению симптомов. Что из этого проистекает? Значительная часть психоанализа, как его представляет себе публика, состоит в том, что можно назвать генетическим объяснением. Я слышал много рассказов о людях, которые на вопрос «Что показал ваш психоанализ?» отвечают формулой, логика которой сводится к следующему: «Я представляю собой то, то и это, у меня такой-то симптом, потому что…», то есть приводят причинное объяснение генетической исторической природы. Само по себе это, конечно, не имеет лечебной ценности. Если вам известно, почему что-то случилось, само по себе это ничего не меняет.
Хочу привлечь ваше внимание к одной вещи, которую, возможно, не так легко понять: разнице между подавленным и внезапно осознанным переживанием и построением исторических конструкций в связи с тем, что произошло то или это. Поскольку очень редко удается воспроизвести изначальный опыт и по-настоящему вспомнить его, вы часто удовлетворяетесь такой конструкцией: так должно было случиться, возможно, так и случилось, и потому что так случилось, вы стали тем или этим. Можно назвать такой подход бесполезным. Если человек тонет, знание о законе гравитации не помешает ему тонуть.
Переживания детства имеют важность лишь постольку, поскольку переживаются заново – так, как вспоминаются. С другой стороны, знание о детстве помогает лучше понять то, что происходит в настоящее время, потому что по теоретическим соображениям дает возможность сделать некоторые заключения об условиях жизни в детстве и о том, чего можно ожидать.
Действительное значение имеет не исторический генетический подход, а то, что я называю рентгеновским подходом. Значение имеют силы, побуждающие, мотивирующие меня или кого-то другого в данный момент, как если бы я смотрел на рентгеновский снимок – поэтому-то я и использую эту аналогию, – чтобы увидеть то, чего нельзя увидеть обычным зрением. Если, к примеру, вы делаете снимок грудной клетки, вы можете обнаружить туберкулез, которым человек страдал двадцать лет назад – об этом говорят шрамы на тканях. Однако вас интересует не то, что было двадцать лет назад, вы хотите увидеть, что происходит в легких пациента сейчас. Обнаруживается ли при помощи рентгена активный процесс? Если вы хотите что-то понять благодаря психоанализу или как-то иначе, первое, что вы должны сделать, – спросить себя, что́ сейчас происходит в подсознании, какое можно сделать заключение, какие бессознательные мотивации, движущие мною, можно обнаружить, а не то, что происходило когда-то, чем можно объяснить происходящее сейчас.
Терапевтическая практика и значимость психоанализа
Теория Фрейда, как вы знаете, в первую очередь инстинктивистская: все основывается на инстинкте и, конечно, на том, как окружающая среда воздействует на инстинкты в зависимости от характера. Если теория психоанализа склоняется в сторону инстинктивизма, его практика, практика последователей Фрейда, скорее склонна к энвайронментализму[9]9
Энвайронментализм (от англ. еnvironment – среда) – отрасль науки, сформировавшаяся в середине XIX века, исходящая из того, что люди развиваются в значительной мере под влиянием окружающей среды.
[Закрыть].
В основе лежит простой принцип: каждый ребенок – это то, что сделали из него родители. Исключительно влияние окружающей среды, а не то, что Фрейд называл «конституциональными факторами», определяет судьбу индивида. Сам Фрейд был гораздо более осторожен, чем его последователи. Он говорил, что конституциональные факторы, то есть то, с чем мы рождены, – наследственные факторы, и факторы окружающей среды образуют континуум, в котором вес каждого фактора меняется от случая к случаю. У одних индивидов сильны конституциональные факторы, у других – факторы окружающей среды. Однако это континуум, на одном полюсе которого – наследственность, а на другом – окружающая среда.
В практике психоанализа, когда я думаю об американской публике, имеется простое уравнение, оставляющее за скобками конституциональные факторы и объявляющее все результатом влияния окружающей среды. Таким образом, говорится, что родители несут ответственность за все, что происходит с ребенком. Что ж, с одной стороны, они должны нести ответственность, но с другой – все же не настолько; в результате подобных утрированных взглядов матери, посещавшие лекции по психоанализу, боятся целовать сыновей, потому что это вызывает эдипов комплекс; они боятся высказывать детям твердое мнение, чтобы их не обвинили в авторитарности и чтобы впоследствии их властное поведение не стало причиной невроза.
Люди же, подвергшиеся психоанализу, живут со счастливым чувством, что не несут ответственности ни за что, потому что они – просто то, что из них сделали родители; это, конечно, печально, но они ничего тут не могут поделать, кроме как отправиться к психоаналитику, а потом рассуждать о том, что с ними сделали родители; и в результате они не видят смысла работать над собой.
В действительности существует постоянное взаимодействие между родителями и конституцией индивида и тем, как человек реагирует на то, что делают родители. Ребенок четырех-пяти лет уже обладает собственными реакциями, поэтому нельзя просто сказать: «Я такой, потому что моя мать была такая». Несомненно, моя мать, мой отец или мое окружение оказали первостепенное определяющее воздействие, но в то же время нужно спросить себя: что я сделал, чтобы не поддаться этим воздействиям? Был ли я просто куском воска, просто чистым листом бумаги, на котором мои родители написали свой текст? Не имел ли я в детстве возможности принимать иные решения? Разве я не имел собственной воли? Неужели меня полностью сформировали обстоятельства?
В таком случае популярная концепция психоанализа очень сходна со скиннерианизмом[10]10
Скиннерианизм (необихевиоризм) – направление в психологии, связанное с именем Б. Ф. Скиннера, американского психолога, который, помимо цепочки «стимул – реакция», учитывал также роль сознания в поведении.
[Закрыть]. Она на самом деле сводится к утверждению: человек такой, потому что у него выработаны такие условные рефлексы. Только Скиннер не взял на себя труда выяснить, что́ содержится в черном ящике, что́ внутри индивида и что́ приводит воздействующий фактор к результату – поведению человека. Скиннера это не интересует; его не интересуют многие вещи, которые не являются чистым манипулированием людьми. Но если добавить теоретический взгляд школы Фрейда, то получится: «Ну, у нас выработаны такие условные рефлексы, и можно было бы описать аналитический процесс, со скиннеровской точки зрения, как великую попытку упразднения рефлексов. Мать сказала: «Я люблю тебя, если ты меня не оставишь», а психоаналитик сказал: «Вы хороший пациент, если ее оставите». Если такое будет продолжаться несколько лет, вы примете другой набор условных рефлексов, который со временем приведет к тому, что вы оставите мать и прилепитесь к психоаналитику; тогда вы обретете долговременный так называемый перенос, а если через некоторое время не станет повода продолжать психоанализ, вы прилепитесь к какому-нибудь другому человеку».
Многие люди женятся, переходят от матери к жене, которая становится ее заменой, или выбирают какую-то другую материнскую фигуру или авторитет; этот феномен отражается и в политике: создаются объединения, в которых людям требуется персонаж, от которого они будут зависеть. Единственное, чего они не делают, – это не становятся независимыми; они только меняют зависимость. В этом огромная проблема, и не только для фрейдовского лечения; та же проблема существует во всей аналитической терапии.
Этот упор на факторах, приводящих к возникновению условных рефлексов, превращающих людей в то, что они есть, приводит ко все большему пренебрежению действительно важными вопросами. К ним относятся: что может человек сделать, чтобы освободиться? Как он может действовать иначе? Как можно воспользоваться той свободой, которую имеет каждый? И самый главный вопрос, конечно: что можно сделать прямо сейчас? Это не зависит от возраста. Одной из моих самых пожилых пациенток была женщина семидесяти лет, которая действительно в результате психоанализа полностью изменила свою жизнь. Однако она была очень живой, более живой, чем большинство людей в двадцать лет.
Согласно концепции Фрейда, конституциональные факторы, другими словами, то, что заложено в человеке от природы, играют большую роль. Сегодня психоанализ в значительной мере выродился в терапию условных рефлексов; безотносительно к теории не уделяется внимания ответственности самого пациента. Вопрос «Почему я такой?» лежит в основе большинства видов психотерапии, в то время как следовало бы спрашивать «Кто я?», а не «Почему я такой?» Мой подход – то, что я называю рентгеновским снимком, потому что, узнав, почему вы такой, вы никогда не узнаете, кто вы.
Вклад Гарри Стэка Салливана в психоаналитическую концепцию человека
Салливан очень интересно и убедительно начал свою деятельность. Работая в госпитале Св. Елизаветы в Вашингтоне, он попросил разрешения провести эксперимент. Он хотел иметь отделение из собственных пациентов и – таково было условие – набрать в штат сотрудников, которые пройдут специальный инструктаж и будут гуманно обращаться с пациентами. В те времена не было психотерапии, никаких наркотиков, конечно; единственное, что было в распоряжении Салливана, это он сам и мягкое обращение персонала с пациентами. При этом нужно заметить, что Салливан пользовался необычайным уважением у страдавших психозами больных. Процент спонтанных выздоровлений оказался поразительным. То, что над пациентами не издевались, их не унижали, обращались с ними как с человеческими существами, уже само по себе дало эффект. Это было очевидным доказательством того, что психоз не просто соматическое, органическое заболевание. Доброжелательная атмосфера может приводить к излечению пациента, состояние которого в государственном госпитале просто ухудшилось бы, а болезнь перешла бы в хроническую форму.
Важность вклада Салливана заключается в теоретическом признании того, что значение имеет не либидо, не половой инстинкт, а личное отношение одного человека к другому – то, что он назвал межличностными отношениями. Если Фрейд видел центр проблемы в сексуальном влечении ребенка, то есть в так называемом эдиповом комплексе, Салливан и его сторонники вовсе не считали это главной проблемой, видя таковую в том, что было патологического, странного в межличностных отношениях в семье. Существуют и не принадлежащие Салливану блестящие исследования – исследования Лэйнга и других, показывающие, что собой представляет семья, порождающая шизофрению; такая семья необязательно исключительно вредоносна. Это не такая семья, где с ребенком обращаются особенно плохо; в ней царит абсолютная скука, абсолютная пустота и безжизненность, отсутствие искренних отношений между людьми, в результате чего ребенок испытывает голод по личным контактам.
Если ребенок лишен раннего физического контакта с матерью или лицом, ее замещающим, это приводит к большому вреду для его дальнейшего развития, что подтверждается экспериментами на животных, о которых теперь всем известно. Такой контакт жизненно необходим для младенца. Этот факт известен и всеми принимается, но многие забывают о том, что потребность в межличностной стимуляции, на которую ребенок может откликаться, не менее велика и длится гораздо дольше, чем изначальная нужда в физическом контакте с матерью. Если его нет, младенец не умирает, как дети, описанные Рене Шпицем – физиологическое воздействие не так глубоко, – но в особенно тяжелом случае ребенок становится таким ранимым, таким шизоидом, ни с кем не связанным, что при определенном напряжении ломается и становится выраженным шизофреником.
Салливан был первым психотерапевтом, который не пытался создать теорию шизофрении и считал эту болезнь не органическим заболеванием, а результатом психологического процесса. Это была, конечно, огромная перемена по сравнению с теорией Фрейда, который утверждал, что страдающему психозом нельзя помочь, что его нельзя подвергнуть психоанализу. На взгляд Фрейда, причиной этого был очень выраженный нарциссизм, не позволяющий пациенту вступить с психоаналитиком в отношения переноса. Я по-прежнему считаю, что страдающего психозом можно определить как человека с чрезвычайно высоким уровнем нарциссизма, для которого реально только то, что заключено в нем самом, что соответствует его собственным идеям, его собственной личности; для него нереально все, что относится к внешнему миру. Однако в то же время страдающий шизофренией человек очень чувствителен и на деле вполне способен откликаться другим людям. Только эти люди должны быть более чувствительными, чем средний человек, и тогда шизофреник будет на них реагировать, будет откликаться; есть много примеров того, что даже пациенты с тяжелой кататонией знают, что происходит вокруг, и своим специфическим образом реагируют; они способны рассказать, после того как выйдут из этого состояния, что испытывали и как понимали происходящее.
Традиция, заложенная Салливаном, – очень важный новый аспект психоанализа; она впервые дала страдающему психозом достоинство полноправного человеческого существа. В конце концов, только во время Великой французской революции психопаты были освобождены от цепей; если посмотреть на современные государственные госпитали, то, хоть пациенты и не прикованы, их положение ненамного лучше. На больных психозом все еще смотрят – и я сказал бы, что это мнение разделяют большинство рядовых психиатров, – как на сумасшедших, людей не от мира сего, и лишь немногие психиатры способны почувствовать, что в шизофренике, помимо маниакально-депрессивного состояния, есть и то, что присуще каждому из нас. И уж тем более в каждом из нас есть что-то от параноика; различается только степень паранойи. До определенного момента мы называем это нормой и терпеть не можем, когда это называют болезнью. Таким образом, психопатические состояния на самом деле не настолько различны, чтобы создавать глубокую пропасть между человеческими существами, и страдающего психозом пациента не следует дегуманизировать и отделять от так называемых нормальных людей.
Болезни нашего времени как вызов психоанализу
Психоанализ традиционно понимается как терапевтический процесс, направленный на больных людей. Если я испытываю компульсивное побуждение во всем сомневаться, навязчивые сомнения, если у меня психогенетический паралич руки – это солидные симптомы. Психоанализ – не единственный метод, с помощью которого можно лечить симптомы. Я бывал в Лурде[11]11
Лурд – город во Франции, центр паломничества на место явления местной жительнице Девы Марии.
[Закрыть] и видел многих людей, которые исцелились от паралича и других тяжелых симптомов благодаря своей вере в явление Девы Марии. Люди действительно исцеляются – без всяких сомнений. Сегодня люди исцеляются множеством способов, которые рекламируются, и если люди исцеляются, то многие из этих методов хороши.
Лечить людей можно и благодаря ужасу. Во время Первой мировой войны немецкий врач совершил открытие: солдаты излечивались от страха и паники вследствие шока от контузии; лечение, которое применял этот врач, заключалось в мощном электрическом разряде, причинявшем сильную боль. Врача звали доктор Кауфман, и таково было лечение Кауфмана. Это была медицинская процедура, она была направлена на излечение. Это была чистой воды пытка, и оказалось, что страх перед этой пыткой был сильнее страха снова оказаться в окопах. Вот так эта система ужаса излечивала симптом. Каково было человеку, страх которого изгонялся бо́льшим страхом, – такой вопрос, конечно, не слишком интересовал доктора Кауфмана и армию в целом.
Однако многие симптомы могут излечиваться также – и, возможно, исключительно – психоанализом; это определенные случаи навязчивых сомнений, разнообразные компульсивные и истерические симптомы, и иногда они излечиваются очень легко. Позвольте мне привести пример очень легкого, очень простого психоаналитического лечения, избавившего от симптома всего за несколько часов. Я помню женщину, которая обратилась ко мне с жалобой на то, что, когда бы она ни выходила из дома, ее преследовала навязчивая мысль о том, что она не выключила газ или еще что-то, что приведет к пожару. Каждый раз она испытывала компульсивное побуждение вернуться домой и удостовериться, что пожара нет. В пересказе это звучит не слишком серьезно, но на жизнь женщины это оказывало совершенно разрушительное действие, потому что она практически не могла уходить из дома. Ей приходилось бежать обратно, симптом был непобедим. Потом женщина рассказала о своем прошлом и упомянула, что четыре или пять лет назад она перенесла операцию по поводу рака; не слишком тактичный хирург сказал ей, что, хотя на тот момент опасность была устранена, конечно, существует возможность появления метастазов, и тогда рак распространится, как пожар. Такая перспектива была очень пугающей – пугающей для любого человека, и женщина очень боялась распространения опухоли. Ей удалось перевести страх перед раком в страх перед пожаром. Теперь она боялась не рака, она боялась пожара, и хотя такое переживание было разрушительным, сам по себе симптом был лекарством от худшего страха – страха перед возвращением рака.
Как оказалось, в тот момент – как я уже говорил, прошло около пяти лет после операции – шансы возникновения метастазов были относительно невелики, и женщина смогла избавиться от страха перед пожаром, не испытывая больше страха и перед раком. Однако если вы представите себе ситуацию на год, на три года раньше, то сомнительно, принесло ли бы ей пользу понимание своего страха перед пожаром, потому что, осознав его, она снова вернулась бы к страху перед раком, что было бы гораздо мучительнее и разрушительнее, чем боязнь пожара. Здесь перед вами очень простой симптом, едва ли не простейший, какой только можно встретить, который исчезает почти немедленно, как только переводится в то, чего человек на самом деле боится. Большинство случаев более сложные, но я сказал бы, что, когда применяется психоанализ, по большей части для лечения симптомов его бывает достаточно.
Во времена Фрейда большинство пациентов, обращавшихся к психиатру, страдали от таких симптомов, особенно истерических, которые сегодня весьма редки. Дело, как вы видите, в изменении стиля неврозов, происходящем вместе с изменением культурных паттернов. Истерия – это огромный выброс чувства, и если вы видите истеричного человека со всеми этими выбросами, криками и рыданиями, вы можете подумать об ораторе последнего столетия, о любовных письмах и тому подобном – если мы видим все это сегодня в кинофильмах, выглядит это просто смешно. У нас совсем другой, прозаичный стиль, мы не показываем свои чувства, и сегодня шизоидные симптомы, симптомы отсутствия связи с другими людьми и их последствия встречаются гораздо чаще.
Во времена Фрейда на первых позициях были симптомы не только истерии, но и компульсивные симптомы, и обращались люди к психиатрам, которые видели доказательство болезни в действительно тяжелых симптомах. Сегодня, сказал бы я, большинство тех, кто обращается к психоаналитику, страдают от того, что Фрейд называл «болезнью века», недомоганием, типичным для нашего столетия. Нет никаких симптомов, но человек чувствует себя несчастным, у него нет даже бессонницы, но жизнь не имеет смысла, он не радуется жизни, плывет по течению, ощущает смутное недомогание. Пациенты ожидают, что психоанализ может изменить это, и говорят об «анализе характера», характера в целом, а не об анализе симптомов, потому что действительно страдают от болезни, которую нельзя определить словами, но которую очень ясно ощущают, заглядывая в себя и в других людей.
Этот тип психоанализа называют анализом характера, что является несколько более научным термином для людей, которые страдают от самих себя. Тут нет ошибки. У этих людей есть все, но они страдают от самих себя. Они не знают, что им с собой делать, и от этого страдают, это для них обуза, проблема, которую они не могут разрешить. Перед ними головоломка… кроссворд они могут решить, но не способны ответить на загадку, которую жизнь предлагает каждому.
По моему мнению, для такого типа недомогания психоанализ в классическом смысле недостаточен. Требуется другой подход, потому что это заболевание ставит вопрос о радикальном изменении всей личности. Никто, страдающий от подобной болезни, не может быть успешно подвергнут анализу без радикального изменения и без трансформации характера. Небольшие изменения и небольшие улучшения не приносят никакой пользы. Современная теория систем может внести ясность. Я имею в виду концепцию, согласно которой личность – или организация – является системой. Другими словами, это не просто сумма составляющих, а структура. Если меняется одна часть структуры, это отражается на всех остальных частях. Структура сама по себе обладает сцеплением для самосохранения и проявляет тенденцию к отвержению изменений, потому что стремится сохранить себя.
Если произвести в структуре небольшие изменения, она намного не изменится. Вот простой пример. Часто предпринимаются попытки исправить ситуацию в трущобах, построив там лучшие дома. И что же происходит? Через три-пять лет прекрасные новые дома станут точно такими же, как дома трущоб. Почему? Потому что образование осталось таким же, здравоохранение осталось таким же, культурные паттерны остались теми же – другими словами, система переросла через мелкие изменения, через некоторое время маленький оазис был поглощен всей системой. Изменить трущобы можно, только изменив всю систему, изменив одновременно доходы, образование, здравоохранение – всю жизнь людей полностью. Тогда и дома изменятся. Если изменить только часть, этого не будет достаточно. Такое изменение не сможет противостоять системе, которая заинтересована в собственном выживании как системы.
В этом смысле индивид есть система или структура. Если вы попробуете произвести небольшие изменения, вы скоро обнаружите, что через некоторое время эти новые перемены исчезнут, что ничего на самом деле не изменилось и только основополагающая трансформация личности как системы в конце концов приведет к переменам. Сюда должны входить мышление, действия, чувства, движения – всё. Даже один всеохватывающий шаг более эффективен, чем десять шагов в единственном направлении. То же самое можно увидеть в социальных переменах, где единичное изменение также никогда не приводит к длительному эффекту.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?