Читать книгу "Ты меня не видишь"

И еще эти огромные окна в гостинице. Сейчас светло, и можно любоваться лавовым полем и горами, но мне все равно это кажется каким-то неуютным. Как будто на лавовом поле может кто-то стоять и подглядывать за тобой, а ты и не заметишь. А когда стемнеет, то вообще станет непонятно, не стоит ли кто-то под окном. И будешь ты как актер на сцене или зверь в клетке.

Наверно, у меня просто воображение разгулялось. Кому вообще охота торчать на лавовом поле посреди зимы?

Ари все еще ест эту свою закуску, комната наполняется ее запахом.

– Когда ты наконец наешься? – Я раздраженно смотрю на него.

– Никогда, – усмехается Ари.

Вдруг включается душ, и я вздрагиваю.

– Что это? – Я встаю и бросаю взгляд в сторону ванной. Там кто-то есть? Я в эту ванную даже не заходила, просто заглядывала в полуоткрытую дверь.

Но вот я замечаю выражение лица Ари и вспоминаю, что здесь все управляется через приложение. Я швыряю в него подушкой:

– Придурок!

Он смеется и начинает мудрить с освещением. Настраивает его на красный, фиолетовый, потом на зеленый:

– Ну что, круто?

– Ну, немного. – Я укрываюсь одеялом и проверяю телефон. От Биргира пока ничего не пришло, зато меня ждут несколько сообщений от Гюлли58.

По той крупице информации, которую я запостила, он правильно определил гостиницу. Он явно хорошо знает здешние места и упоминает какие-то скалы в море, которые здесь недалеко. Они называются Сварталофт и Лоундранги. Пишет, что нам надо полюбоваться Дьюпалоунским пляжем и посидеть в кафе на берегу. Говорит, что он сам часто туда ездит попить какао и что он, скорее всего, будет там потом, если мне вдруг захочется сказать ему «Привет!».

Я не отрываю глаз от сообщений и чувствую, как по спине пробегает холодная дрожь. Впервые меня посещает мысль: «А вдруг он и в самом деле сюда приедет? А вдруг он попытается меня найти?»

Нет, это вряд ли. Никто же не может настолько рехнуться?

Я пытаюсь выяснить, кто он, но профиль у него закрыт, а добавлять его в «друзья» я не хочу, чтоб не давать повода на что-то надеяться. Единственная видная там фотография сделана на улице; на ней черная церковь с белыми окнами и дверьми. Я знаю про этого человека только то, что его зовут Гюлли, что он, очевидно, родился в 1958 году, судя по его нику. Я считаю в уме – и у меня шок, когда я понимаю, что ему пятьдесят девять лет.

Пятьдесят девять! Это же почти шестьдесят!

Я некоторое время пялюсь на его имя, а потом нажимаю на кнопку «Заблокировать». Больше он не сможет посылать мне сообщения!

Я кладу телефон на стол и получше укрываюсь одеялом.

Хотя я и забанила Гюлли58, легче мне не стало. Я закрываю глаза и стараюсь не думать о том, что он теперь знает, где я. Но хотя сейчас я его заблокировала, велика вероятность, что уже поздно.

Петра Снайберг

Волосы у Геста влажные, на нем белая футболка, мокрая на спине, потому что он не вытерся как следует.

– Ты поспать успел? – осведомляюсь я.

– Чуть-чуть. А потом в душ сходил.

– И хороший тут душ?

– Отличный!

Гест вынимает из сумки шерстяной свитер с горлом и надевает его. У меня есть такой же свитер, только другого цвета. Их подарили мои родители на прошлое Рождество, и если я не ошибаюсь, такие же свитера есть и у них самих. Так что будем мы, наверно, как телепузики: в одинаковой одежде, только разных цветов.

– Мы скоро пойдем, – напоминает Гест.

– Знаю. – Первый пункт программы семейной встречи Снайбергов – пешая прогулка к Хетльнар[7]7
    Небольшой населенный пункт на мысу Снайфетльснес.


[Закрыть]. – Немного прогуляться будет полезно, – добавляю я, улыбаясь Гесту.

– Разве нам не надо быть внизу в три часа? – Он не улыбается в ответ.

– Да, – отвечаю я. – Таков план. Я скоро вернусь.

Гест кивает и выходит.

Дверь медленно закрывается, и какой-то миг я смотрю в пустоту на том месте, где он стоял.

Много лет будущее было весьма предсказуемо. Как заполненная анкета. Конечно, не в мелочах, но крупные детали были предопределены. Брак, работа, дети. А теперь как будто эту анкету кто-то отнял и все вымарал или пропустил через шредер, и никакой определенности больше нет.

Но, может, будущее и не всегда было предсказуемым. Может, это только часть того самообмана насчет стабильности и бессмертия, который человек создает себе. Мне следовало бы лучше других знать, насколько переменчива жизнь. И как быстро все меняется.

Я отгоняю эти мысли и надеваю пиджак, алый, как и свитер. Облачаюсь в прогулочные брюки и повязку на уши из лисьего меха – подарок Геста, еще с тех времен, когда он порой устраивал мне сюрпризы.

В коридоре я встречаюсь с Виктором и Майей.

– К прогулке готова! – усмехается Виктор. Сам он в черной спортивной ветровке и в головной повязке, черные волосы слегка взлохмачены.

Мы идем вместе по коридору, и на какое-то время воцаряется неприятное молчание.

– Дорога тут красивая. – Я прочищаю горло. – И гостиница отличная. Оригинальная такая.

– Да, конечно, ты же сейчас в этой области работаешь, – соглашается Виктор. – Жилища для богачей дизайнишь… Ой, то есть – прибежища. Проектируешь прибежища.

– Ах, Виктор… – Я мотаю головой. Словечко «прибежище» предложил Гест. Он сказал, что надо найти какое-нибудь такое слово, которое ассоциировалось бы у людей с нашей фирмой, было определением нашей деятельности.

Виктор подмигивает мне:

– Нет, честно. По-моему, все, что ты сделала, – это правда круто. Я всегда знал, что ты далеко пойдешь.

– Спасибо. – Я так скучала по тому настрою, который он мне дарит. Когда мы были моложе, он обладал исключительной способностью всегда подбодрить меня.

Судя по тому, что в вестибюле гвалт и хохот, большая часть семьи уже в сборе. Вот мама, ее брат и сестра, их супруги и дети. Много людей, которых я, по правде, плохо знаю, но которые имеют прямое отношение ко мне. И вдруг я как заору: меня кто-то схватил за талию и ущипнул.

Обернувшись, вижу ухмыляющееся лицо Смаури:

– Что, серьезно? Мы для такого не староваты?

Смаури хохочет, обнимает меня за плечи, стискивает:

– Нет, Петра. Мы для такого никогда не состаримся.

Смаури на два года старше, но мне часто кажется, будто он не старший, а младший брат. Он – тот, кто по мнению родителей всегда поступал правильно: окончил вуз за границей, женился на девушке, с которой был вместе с самого колледжа, устроился на хорошую работу в семейной фирме, а потом завел ребенка. Все как по нотам; ни шагу из правильной колеи. Хуже всего в этом – Смаури великолепен, так что я отлично понимаю, почему он у родителей любимчик. Он напоминает мне Ари: всегда весел и заражает всех вокруг своей радостью.

Я здороваюсь с маленьким племянником в рюкзаке-переноске на спине у Смаури. Арнальду всего два годика, он первый ребенок в семье. Вот еще одна причина, почему мне всегда кажется, что я гораздо старше: у Смаури младенец, а мои дети уже подростки.

– А где Ари и Лея? – спрашивает Смаури.

Я осматриваюсь вокруг и вижу, что Гест разговаривает со Стефанией. Она стоит ко мне спиной, и я вижу, что она рассказывает какую-то историю. Она всегда увлекательно рассказывает.

Ее волосы, забранные в хвостик, покачиваются при движении головы. Когда мы были моложе, она отпускала волосы до самой поясницы и всегда носила их распущенными. Сейчас ее волосы короче, но того же красивого цвета: как темное вишневое дерево или махагони.

Конечно, Гест и Стефания виделись и раньше, но давно. Я пытаюсь вспомнить, когда именно, но не могу. Зато я отлично помню, как Гест впервые увидел Стефанию. Мы тогда только начали с ним встречаться, и Стефания потребовала, чтоб я показала ей его. Гест приехал в Акранес на старом «Шевроле». Он забрал нас у магазинчика, где мы обе стояли с лакрицей и апельсиновой газировкой – пить ее меня приучила Стеффи. Я помню, как волновалась: ведь Стеффи вечно была недовольна парнями, которыми я увлекалась, а в тот период мне было важно получать ее одобрение.

Я села на переднее сиденье, а Стеффи на заднее, но наклонилась вперед, так что ее голова оказалась почти между нами. Когда позже тем вечером Гест подвозил нас домой, она сказала: «Нормальный парень, Петра, во всяком случае, уж получше предыдущего». И все это сопровождалось жуткой ухмылкой. Тогда я поняла, что надо держаться от нее подальше.

– Наверно, дети все еще у себя в номере, – отвечаю я на вопрос Смаури. – Надо бы проверить.

Номер Леи и Ари в самом дальнем конце коридора. Я дважды стучусь и прислушиваюсь. Ни звука, даже гомона толпы в вестибюле не слышно: ведь спальную зону отделяет массивная дверь.

– Лея! – зову я и снова стучусь. – Ари!

Я слышу шаги, вздрагиваю и оборачиваюсь. Идущий по коридору мужчина явно ровесник моего папы. Его одежда грязная, словно он работал на улице.

Это не родственник, так что, наверно, он один из сотрудников гостиницы – но его облик диссонирует со всеми, кого я до сих пор видела. Здесь весь персонал опрятный и приветливый, а этот – полная противоположность. И смотрит он на меня с выражением такого отвращения, что кажется – вот-вот бросит мне в лицо что-нибудь оскорбительное.

– Что? – Дверь номера Леи и Ари вдруг распахивается, и передо мной вырастает Лея.

На миг я теряю дар речи. Присутствие того мужчины за спиной настолько угрожающе, что я не могу выдавить из себя ни слова.

– Мама? – Лея ждет ответа.

– Я… Я просто хотела уточнить, идете ли вы с нами, – произношу я, когда шаги по коридору удаляются. – Там внизу уже все в сборе.

– Да, мы просто одеваемся, – объясняет Лея, хотя одежда на ней явно не походная.

Я велю ей поторапливаться, а она бормочет в ответ что-то нечленораздельное.

Снова оставшись в коридоре одна, я окидываю его взглядом и гадаю, куда пошел тот мужчина и кто он вообще. Я всегда хорошо чувствую людей, и от этого человека мне не по себе. По-моему, он меня узнал.

А сейчас, думая об этом, я понимаю, что мне было как-то не по себе с того момента, как мы вошли в эту гостиницу и даже раньше, так что, наверно, дело не только в мужчине.

Я не могу сказать, в чем причина, может, в самом месте или в гостинице: на фотографиях она казалась такой изысканной, а в действительности здесь атмосфера холодная и неуютная. Лея права: среди этих высоких бетонных стен человеку нехорошо. А может, мои чувства вызваны тем, что я снова среди родни и ощущаю, как воспоминания, которые мне хотелось стереть из памяти, грозят вырваться на поверхность.

Ирма, сотрудница гостиницы

Погода портится; в окнах кафетерия воет ветер. Моря отсюда не видно, но мне кажется – оно сейчас темное, и волны в белой пене. Я вижу, как за окном чайки нарезают круги в воздухе. Наверно, они что-то нашли на лавовом поле: мышку или птичку. Однажды я застала их за тем, как они терзали дохлую норку.

Я пристально всматриваюсь в лавовое поле, но не вижу ничего, что могло привлечь внимание чаек. В тот день, когда я сюда приехала, я видела лисицу: она стояла передними лапами на камне и смотрела на меня. Ее мех был серым с белыми пятнами: она меняла зимнюю шубку на летнюю.

Я наливаю в кружку кипятка и грею о нее пальцы. Небольшая передышка – пока постояльцы не вернулись с прогулки, пока не надо готовить зал для банкета.

– А что это ты пьешь?

Мне даже не надо оборачиваться, чтоб понять, что это Элиса.

– Чай, – отвечаю я. – Мятный.

Элиса садится напротив и наблюдает за мной. Я привыкла, что она не спускает с меня испытующих глаз. И не обращаю на это внимания.

– А когда ты снова домой? – спрашивает Элиса.

– Домой?

– Ну, туда, где ты раньше жила. – Элиса сметает крошки со стола в кучку. – Ведь здесь, в гостинице, никто долго не живет. Рано или поздно все разъезжаются по домам.

Элиса сама не подозревает, насколько глубоко затронула личную тему. Для меня слово «дом» имеет так много разных значений! Наверно, поэтому я столько лет и была такая потеряная, как бездомная кошка.

В городе я сменила шесть квартир, всегда снимала, никогда не могла накопить денег. Жила от зарплаты до зарплаты и едва сводила концы с концами.

Когда я думаю о «доме», то вспоминаю ту квартиру, в которой дольше всего жила с мамой – ту, с двумя спальнями, в многоэтажном доме. Ребенком я была счастлива – и это странно, ведь сейчас я понимаю, что жили мы плохо. По крайней мере, если сравнивать с тем, что сейчас входит в понятие «жить хорошо». Мы были небогаты, но я не помню, чтоб от того я была несчастна, – разве что потом, когда я достаточно подросла, чтоб понять это.

Порой я думаю, что дело было не в маме, а в учителях и ребятах в школе. Я не задумывалась, какая на мне одежда, пока одноклассники не стали из-за нее дразнить. Я никогда не сомневалась в маме, пока не подросла и не познакомилась с семьями, где царил порядок, все было по полочкам, ужин всегда в семь часов и постельное белье чистое.

Я была счастлива, пока мою жизнь не начинали сравнивать с другими. Медленно, но верно в мое сознание вбили, что я живу плохо…

– Может, я и вовсе не уеду домой, – отвечаю я Элисе.

Кажется, мой ответ ее устраивает, и она спрашивает, можно ли ей попробовать мой чай. Отпивает глоток, и ее лицо принимает философское выражение:

– Нормальный чай. Немного на зубную пасту похож.

Я смеюсь.

– Принеси из подвала бутылки! – От этого возгласа я вздрагиваю: я не заметила, как вошел Гисли. Мужа Эдды улыбчивым или приветливым не назовешь. Из-за густых бровей у него на глазах всегда как бы тень, и я до сих по не разглядела, какого они цвета. Может, поэтому он мало общается с постояльцами, в основном занимается в гостинице текущим ремонтом и приводит в порядок двор. Кажется, в чистой одежде я его никогда не видела.

Когда я встретила его впервые, с трудом поверила, что он муж Эдды. Но Элиса показала их старые фотографии, и теперь я знаю, что когда-то он выглядел совсем по-другому. Тридцать лет назад он был юным и симпатичным.

Большая часть того, что я знаю об этой семье, пришла от Элисы. Она рассказала мне, что ее мама – дочь Эдды и Гисли – погибла, когда Элиса была еще совсем маленькой.

Однажды вечером, за стаканом молока с печеньем здесь же в кафетерии она шепотом поведала мне эту историю:

– Мне был всего один годик, – рассказывала она, слизывая молочные «усы» с верхней губы. – Тогда мама жила у бабушки с дедушкой дома, потому что я была маленькая, а маме надо было на работу ходить. Однажды она проснулась рано и вышла, пока я спала. Она стала переходить улицу совсем рядом с нашим домом, и тут – бум! – Элиса так хлопнула в ладоши, что меня чуть кондрашка не хватила.

– Бум?

– Угу, – кивнула Элиса. – Машина…

– Ее сбили?

– Да. Автобусом. Она сразу умерла. И поэтому я все время так и живу у бабушки с дедушкой. Бабушка говорит, что когда мама умерла, дедушка очень изменился. Ты заметила: он всегда ходит с кислой миной? Никогда не улыбается, и бабушка говорит, что его улыбка умерла вместе с мамой. Как по-твоему, это правда? Я вот не думаю – ведь улыбки не умирают, как люди.

Для меня стало неожиданностью, с какой непосредственностью Элиса рассказала об ужасной гибели своей матери. А потом просто положила в рот второе печенье и начала болтать о чем-то совсем другом. Но, конечно, когда это произошло, она была еще совсем маленькой. Так что, наверно, не стоит ожидать, что она сильно горюет.

– Бутылки! – напоминает Гисли, наполняя свою кружку.

– Да, – отзываюсь я, встаю, пока он садится, и открываю дверь в подвал.

Каменная лестница в подвал такая узкая, что между стенами даже нельзя расставить руки во всю длину. На одной стене висят на крючках рабочие робы, пахнущие смазочным маслом и сыростью.

Я нажимаю выключатель на верху лестницы. Лампочка несколько раз мигает, а потом разгорается по-нормальному, и подвальное помещение озаряется желтым светом. Там в углу большой морозильник, стеллажи с разными предметами, полки для винных бутылок и забытые чемоданы. Пакеты с одеждой, которую постояльцы оставили на полу; на стеллаже – даже целых два планшета и несколько пар наушников, а также корзинка с драгоценностями. Судя по всему, некоторые люди не замечают, что забыли какую-то вещь, и не пытаются ее вернуть, даже если она дорогая.

Едва я спускаюсь по лестнице, меня встречает запах сырости и земли. Я беру корзину для белья и начинаю в нее укладывать винные бутылки. Услышав за собой звук, я вздрагиваю.

– Боже мой, ну и испугалась же я! – произношу, увидев, что на лестнице стоит Гисли.

Он не обращает на это внимания, бурчит что-то и начинает сдвигать вещи на одной из полок. Я продолжаю заниматься вином и кладу в корзину еще пару бутылок.

Не знаю почему, но когда мы оказались в подвале вдвоем, атмосфера сразу же стала какая-то напряженная. Мне и до этого было не по себе, но сейчас я вдруг ощутила, что пора скорее бежать отсюда.

Гисли мне не нравится – хотя я и не могу в этом признаться, не испытав угрызений совести. Он мне ничего не сделал. Мне бы пожалеть его: ведь у него дочь погибла… Мне бы восхититься, как они с Эддой после всего этого взяли внучку к себе и воспитали… Но в его взгляде и его присутствии есть что-то неприятное.

Я поднимаю корзину; бутылки звенят. Гисли, кажется, нашел, что искал: он держит старинный на вид бинокль и разглядывает. Когда я прохожу мимо него, он останавливает меня, схватив за плечо.

Хватка у него крепкая, рука тяжелая. Он стоит ко мне так близко, что я чувствую запах его дыхания, когда он произносит:

– И крепкого захвати.

– Крепкого?

– «Хендрик». Или «Бомбей».

Я соображаю, что он напоминает мне насчет джина, и киваю. Он не отпускает мое плечо, пока я не делаю шаг назад. Быстро окидываю полки взглядом, пытаясь отыскать нужную бутылку.

– Они в морозильнике, – подсказывает Гисли.

Он откладывает бинокль и открывает морозильник. Тянется за бутылками, затем поднимает их и отряхивает от инея.

– Наверняка они крепкого захотят, – произносит он, не глядя на меня. – Наверху должно быть много виски, но проверь, есть ли какой-нибудь коктейль.

Я киваю, и Гисли поднимается по лестнице. Когда он уходит, мне становится легче, и я нахожу, что искала. Этот подвал мне ужасно не нравится, и я тороплюсь.

Вдруг лампочка гаснет, и я остаюсь в кромешной темноте. В тот же миг я слышу, как дверь подвала с громким грохотом захлопывается.

Я совсем не рада, что оказалась здесь заперта. Пульс отдается в ушах. Я стою как громом пораженная не могу двинуться, не решаюсь позвать на помощь. Я развожу руки в стороны, двигаюсь вслепую и нащупываю перед собой деревянные полки. Начинаю продвигаться вбок, но останавливаюсь, услышав шум. Тихое царапанье где-то поблизости. Мышь.

На этом лавовом поле они повсюду. Гисли всегда расставляет вокруг машин мышеловки, чтоб они не забрались внутрь. И ситуация не меняется, хотя каждое утро во всех мышеловках лежит по мыши: крошечные тельца, раздавленные сталью. Я стараюсь на них не смотреть.

Я собираюсь с духом и ощупью продвигаюсь вперед, пока не натыкаюсь ногой на нижнюю ступеньку лестницы.

Когда я поднимаюсь, Элиса по-прежнему сидит в кафетерии и пьет молоко. Увидев меня, она улыбается и облизывается.

– Элиса, это ты дверь захлопнула? – спрашиваю я, и тон выходит более резким, чем хотелось. У меня до сих по стучит в ушах и мерещится шорох мыши, хотя я и закрыла за собой дверь в подвал.

Элиса улыбается и мотает головой, но я вижу: это неправда. Я всегда вижу, когда говорят неправду.

Триггви

План таков: пройти два километра от Артнастапи до Хетльнар. Мы начнем путь от статуи Баурда Снайфетльсауса[8]8
   Герой одноименной саги, полутролль, считающийся духом-хранителем Снайфетльснеса. Его гигантская статуя работы исландского скульптора Рагнара Кьяртанссона – одна из туристических достопримечательностей в Артнастапи.


[Закрыть], оттуда пойдем вдоль моря, через лавовое поле, и выйдем на взморье в Хетльнар. Это красивая дорога, короткая и довольно легкая. Хотя совсем безопасной ее не назовешь: тропинка проходит вдоль отвесного скального обрыва, за которым только студеное море. Здесь не место ни малышам, ни пьяным, ведь проще простого оступиться и упасть.

К счастью, Оддни после сна освежилась, хотя от нее все еще пахнет выпивкой и глаза мутноваты. Когда мы познакомились, мы сначала пили вместе, но я уже почти год веду трезвый образ жизни, хотя и не хвастаюсь этим. Год – это мало, и я не сказал бы, что это привело к таким большим переменам, как считают некоторые.

Наверно, я не так уж много выпивал, чтоб эти перемены сразу бросались в глаза. Я никогда не пропускал работу, никогда не давал другим, кроме Оддни, видеть меня пьяным в стельку. В загул я уходил только дома по выходным, в одиночестве перед телевизором. И никогда это никому не мешало. Хотя я подозреваю, что иногда по понедельникам от меня исходил запах, но мне об этом никто не говорил.

А Оддни все еще выпивает. Я хочу, чтоб она бросила сама, а не из-за меня.

– Нормально все, – говорит Оддни, когда я пытаюсь взять ее под руку в тот момент, когда мы отправляемся на прогулку.

Я знаю, почему пил сам, но не могу толком ничего сказать насчет Оддни, хотя мы с ней вместе уже больше года. Мне кажется, мы с ней еще так мало времени вместе и до сих пор знакомимся друг с другом. Судьба свела нас, когда Оддни позвонила к нам в мастерскую, чтоб обновить старое кресло. Я иногда занимался такими заказами: давал старым вещам вторую жизнь. У меня работает обойщик мебели, который способен за небольшую сумму буквально сотворить чудо. Кресло, которое привезла Оддни, представляло классический образец исландского дизайна. Качественно сделанная вещь, и чинить ее – одно удовольствие. Я расстарался, тщательно все зашлифовал, нанес олифу, и оно стало как новенькое.

Пока работа шла, мы с Оддни познакомились. Ей было интересно, чем я занимаюсь, ей хотелось смотреть, как я наношу олифу, и она долго обсуждала материал для обивки. В конце концов выбрала голубую материю с узором.

Когда она приехала забирать кресло, она, к моему удивлению, предложила пропустить где-нибудь стаканчик. «Надо это отметить», – объяснила она.

И мы отметили. Ох как мы отмечали!

– Мне надо вот с ними поговорить, – заявляет Оддни и убегает. В сумочке у нее фляжка, к которой она время от времени прикладывается.

Толпа останавливается, и я смотрю на залив. Солнце еще высоко, хотя в это время года оно заходит быстро. Поверхность моря омыта лучами, плеск волн сливается с криками чаек. Я вдыхаю его запах: как следует наполняю легкие прежде, чем выдохнуть.

– Триггви?

Я немного в стороне от остальных, и ко мне подходит Эстер.

– Красиво здесь, – говорю я.

– Да. – Эстер откашливается. – Ну… Как Оддни в последнее время?

– Как?

– Да. По-моему, она… – Эстер вздыхает. – Как будто пить стала больше. Тебе так не кажется?

Я не знаю, что и ответить. А она и впрямь стала больше пить?

– Я не уверен, – произношу я.

– Ну, вы, конечно, вместе не так долго. – Эстер понимающе смотрит на меня. – Прости, я не то хотела сказать… Я хочу сказать: тебе, наверно, трудно судить…

– Наверно. Год – это мало.

– Да, конечно, – кивает Эстер. – Просто… Я боюсь, Оддни плохо восприняла…

– Что именно?

– Ну, насчет фирмы. – Эстер трет переносицу. – Ее никто не собирался оттуда выживать. Но я подумала, что, может, для нее лучше, если это не будет над ней висеть. Оддни же никогда… Ну, как бы выразиться? Никогда не интересовалась бизнесом, ведением дел. Мы с Ингваром оба работали там временно. Я даже не помню, когда Оддни в последний раз являлась на заседание правления фирмы.

– Да, конечно.

– Так что я думаю… мы думаем, что, может, ей захочется просто забрать свою долю в бизнесе деньгами и… и поехать в путешествие или что… – продолжает Эстер. – Это ведь не такая плохая идея?

– Нет-нет, – заверяю я. – Вовсе нет.

– Ты мне сообщишь, если ситуация ухудшится?

Я киваю, наблюдаю за Оддни, которая идет чуть впереди, и замечаю по ее походке, что она слишком уж часто прикладывалась к своей доброй фляжке.

Порой я думаю, что, наверно, в юности между детьми в этой семье что-то произошло. Почему двое из них так близки, и у них нет друг от друга секретов, а Оддни – такая, какая есть. Она ведет себя как подросток-бунтарь.

Я совсем не понимаю брата и сестру Оддни – этих Ингвара и Эстер. Они вежливы и приветливы, этого не отнять, но у меня всегда такое ощущение, что за оболочкой там что-то бурлит. И что в воздухе как будто повисли невысказанные слова.

У меня такая теория, что они все похожи на своего отца: сильные, решительные, уверенные в собственном превосходстве. Судя по тому немногому, что Оддни рассказала о своем детстве, я догадался, что ее отец – человек строгий и холодный. Не то чтобы Оддни сама его так охарактеризовала. Она никогда не говорила о нем ничего плохого прямым текстом. Просто как бы невзначай проговаривалась, что ее в детстве пороли – хотя раньше такое в принципе было распространено – и наказывали, запирая в комнате.

Но особенно мне врезалось в память одно. Один эпизод, о котором Оддни рассказала, изрядно залив за воротник. В подростковом возрасте она однажды тайком сбежала на свидание с парнем. Когда она поздно вечером вернулась домой, отец уже поджидал ее. И пока ее брат с сестрой спали, он взялся за ремень.

Больнее всего Оддни было не от самой порки, а от того факта, что ее наказали, ведь брата и сестру не наказывали. Она бормотала: «Я так и не поняла, почему папа меня всегда наказывал, а их – нет, чего бы они ни наворотили. Вот что со мной было не так? Чем я провинилась?»

Петра Снайберг

В итоге как-то получилось, что я стала идти рядом с Майей. Виктор убежал вперед: я вижу, как над толпой мелькает его черная шевелюра. Он высокий – выше других в нашей семье, ведь строго говоря он никому из нас и не родственник, и гены у него совсем другие.

– И как же вы познакомились? – спрашиваю я после нескольких секунд неловкого молчания.

Кажется, Майе такая тема нравится.

– На тренировке, – отвечает она. – Мы оба в один клуб ходили.

– Клуб? А что за клуб?

– Мы там боевыми искусствами занимались.

– Правда? – удивляюсь я. Я понятия не имела, что Виктор интересуется боевыми искусствами, и уж тем более – сам занимается. Тот Виктор, которого знала я, вообще никаких тренировок терпеть не мог. На уроках физкультуры мы прокрадывались в тренажерный зал и ложились на штабель матов. Но тогда он был другим: длинным, худощавым. Как тростинка. А сейчас у него побольше мышц, так что я бы подумала, что он ходил на какой-нибудь фитнес.

– Да, – продолжает Майя. – После одной тренировки он предложил подержать грушу. Я хотела получше отработать удар. Ну, знаешь, вот этот – рукой.

– Угу, – хотя представить себе не могу. Майя такая миниатюрная, субтильная. Невообразимо, как она может кого-нибудь или что-нибудь ударить, даже боксерскую грушу.

– Ну вот, а после этого мы начали встречаться. – Она смущенно улыбается, и я догадываюсь, что после того, как она закончила отрабатывать свое движение рукой, произошло что-нибудь еще.

Все останавливаются, и мы любуемся морем. Вздымающиеся из волн скалы образуют арки, своеобразные ворота. Хотя ветер совсем слабый, море пенится и так бьется об утесы, что соль забивается в нос. Чайки сидят тут и там на скальных уступах, покрытых белыми кляксами помета.

– Вы же вместе росли, правда? – спрашивает Майя. – По крайней мере, мне Виктор говорил.

Я киваю:

– Да, Виктор мне был как брат, – слово «был» слегка тревожит меня. Выходит, сейчас уже нет?

Но Майя, кажется, ничего не заметила.

– А каким он был? – интересуется она. – Ну, в смысле в юности?

Странный вопрос, думаю я про себя. Детский какой-то. Как у влюбленной девочки-подростка, которая хочет все-все узнать про мальчика, покорившего ее сердце.

– Виктор был… – Я задумываюсь. – Он был очень спокойный и, пожалуй, застенчивый. И когда он был тебе нужен – всегда оказывался рядом. Он всегда водился с нами – девчонками. Ему казалось – в мальчишеский коллектив он плохо вливается; ну, ты понимаешь, какими они бывают.

– А друзья-мальчишки у него были? – продолжает расспрашивать меня Майя.

– Да. Конеч… – Я замолкаю посреди фразы и задумываюсь. А у Виктора были друзья-мальчишки? Я никого особенно не помню. Иногда Виктор сидел на переменах с какими-то мальчишками, а однажды пошел к одному из них в гости на вечеринку, но считать ли это дружбой? – Ну, он просто человек такой, понимаешь? Мальчишки всегда так пыжатся, чтоб что-то из себя представлять, а Виктор – нет. Он был такой расслабленный…

– Окей… – Кажется, Майя ничего не поняла, а у меня возникает потребность защитить Виктора. Как будто это нуждается в оправдании – почему он предпочел нас обществу мальчишек. Так бывало и когда мы были моложе. Из-за того, что он водился с девочками, а не с мальчишками, многие считали, что он нюня. Нам было не важно, но мы-то знали, что он не такой, к тому же меня раздражали шаблонные представления о мужчинах.

Ингвар – мамин брат – добровольно взял на себя роль экскурсовода на нашей прогулке, и рассказывает так, что я не успеваю вставить слово. Он предлагает начать прогулку у причала, затем пойти по тропинке вдоль берега, а потом через место гнездования крачек вернуться в гостиницу.

– Сейчас гнездовья крачек пустуют, и это, наверно, к счастью, ведь у нас нет с собой ни шлемов, ни палок.

Крачки прилетают сюда откладывать яйца каждую весну. В период насиживания они очень агрессивны, и если к гнездовью приближается человек, они пикируют на него с громкими криками. В отличие от многих, я крачек люблю. Я всегда восхищалась тем, какие они отважные, как отчаянно защищают своих птенцов. А еще они красивые: тельце белое, изящное, крылья заостренные, а на голове черная шапочка.

В детстве мы часто ходили брать яйца из гнезд, вооружившись палками, которые держали высоко над головой. Не для того, чтоб бить птиц, а для того, чтоб они в случае чего клевали палки, а не наши головы. Входить в места гнездования, где стоит крик и гомон, – это большой азарт, это все равно что оказаться в эпицентре воздушного налета. Сердце колотится, нервы напряжены, а шум стоит такой, что даже собственных мыслей не слышишь.

А сейчас – сейчас место гнездования являет собой грустное зрелище. Все птенцы выросли и улетели вместе с матерями на другой конец земного шара.

Ингвар указывает на узкие высокие скалы в море. Пока он рассказывает, я улучаю момент и оставляю Майю.

Не успеваю я отойти далеко, как меня дергает за рукав Оддни.

– Хочешь капельку для согрева? – Она протягивает мне фляжку, я некоторое время смотрю на нее и лишь потом беру и отпиваю большой глоток.

Я чуть не поперхнулась, когда жидкость потекла в горло, но мне удается подавить кашель, и вскоре я уже могу нормально дышать. Виски обжигает желудок, и я чувствую, как по всему телу разливается тепло.

– Ну что, хорошо? – Оддни улыбается краем рта, сама отпивает глоток и лишь потом убирает фляжку. Она всегда пила много. Я помню, как много лет назад на днях рождения или на кемпингах она везде шаталась пьяная. Однажды она так напилась, что, когда пошла справить нужду, упала на спину и так и заснула со спущенными штанами. Никогда я не видела зрелища более прискорбного! К счастью, сама она этого не помнит. Но когда мы видимся, у меня в голове встает эта картинка: как она там лежит…